Рыцари тоже умеют любить

Недели стекали одна за другой, как струйки талого воска с оплывшей свечи. Календарь показывал уже конец января, но в кабинете короля время будто застыло в одном и том же дне. Запах старой бумаги, воска и беспокойства. Офицер, присланный с фронта, стоял по стойке «смирно». На его мундире — следы дорожной грязи, под глазами — синие тени, но голос был ровным, выученным для доклада. — Ваше Величество, положение стабильное. Мы сражаемся. Французы отброшены от ключевых высот у Селси. Было замечено отступление их с наших берегов на кораблях. Трое, Ваше Величество. Король Теодор сидел, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — Сражаемся — это не доклад, капитан. Это глагол. Где цифры? Где карты с передвижениями? Где отчёт о потерях и трофеях? Сообщать об их отступлении — такая глупость! Они за подкреплением отправились. Это не повод вам радоваться. Офицер чуть дрогнул, но тут же выпрямился. — Донесения готовятся, Ваше Величество. Сэр Морланд ведёт перегруппировку. Мы больше не в глухой обороне. Но… для решительного прорыва требуется время. И подкрепления. Происходят активные бои, мы не можем знать точные числа потерь. Минхо, стоявший у окна, сжал пальцы на подоконнике. Каждый раз одно и то же. «Мы сражаемся». «Положение стабильное». «Не в обороне, но и не в наступлении». Эти слова висели в воздухе, как невыполненное обещание. «Я выведу нас вперёд», — говорил Джисон. Но что значит «вперёд», если уже месяц войска топчутся на одном месте, меняя лишь названия позиций на карте? — Мы в моё время все могли и всё умели. Трусы вы. И слабаки. Собак пустить на бой — и то сильнее будут. Так и передайте своим. С глаз моих долой! — Король от злости стукнул кулаком по столу, заставив и офицера, и Минхо вздрогнуть. Гнев горел как пламя. Когда дверь закрылась, он повернулся к сыну. — Твой рыцарь слишком осторожен. Или не так хорош, как я думал. Очередной трус и слабак. Мог бы уже давно вывести нас и уделать нос этим чёртовым французам. Проигрываем как салаги в первый день свой. Позор стране и мне! — Он осторожен с жизнями людей, отец, — тихо сказал Минхо, на удивление себе не побоявшись. — Это не недостаток. Король фыркнул, но не стал спорить. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость помимо гнева. Даже он устал от этой войны, которая пожирала страну по кусочкам, не давая ни победы, ни конца. Минхо вышел из кабинета. В кармане его жилета лежал последний листок отчёта — тот, что он успел переписать себе. Там, между строк официальных фраз, он искал одно: намёк на то, что он жив. Не ранен. Не убит. «Командование сохраняет инициативу». Вот и всё. Ни имени, ни деталей. Обещание висело в воздухе, невыполненное. Вернусь. Но когда? Вернуться можно и не живым. Одно лишь тело доставят холодное как зимняя ночь, без единого вздоха и движения.

***

Элизабет Харпер заботливо сложила ещё один тёплый шерстяной плед в ногах кресла у камина. В этом кресле, закутавшись в пледы, Минхо проводил вечера, глядя в огонь или пытаясь читать. Она видела, как страницы остаются неперевёрнутыми по полчаса. Она поправила вазу с зимними ветками на столике — он принёс их сам, неделю назад, вернувшись с прогулки. «Чтобы было не так пусто, миссис Харпер». Он говорил о комнате, но она слышала другое. Сердце её, выносливое и видавшее всякое за тридцать пять лет службы, болело тихой, знакомой болью. Такая боль приходила к ней восемнадцать лет назад, когда она стояла в дверях той самой комнаты, где угасала королева Дафна. А после — когда подобрала под себя двух осиротевших принцев, больше всего на свете боявшихся, что и её у них отнимут. Филиппа было проще утешить. Обнять, дать сладость, рассказать сказку. Он цеплялся за неё, как утопающий, но и отпускал быстрее, находил отдушину в играх, в проказах. Минхо… Минхо замыкался. Сидел в углу библиотеки, обхватив колени, и молчал. Он не плакал. Он просто исчезал внутрь себя, в тот тихий мир, куда не пускал никого. Она научилась быть рядом, не трогая его. Ставила рядом кружку тёплого молока с мёдом — рецепт королевы. Брала вышивку и садилась в другом конце комнаты. Иногда часами в помещении стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и скрипом её иглы. И однажды, через много таких вечеров, он сам подошёл, прижался к её плечу и прошептал: «Я боюсь, что забуду её голос». Она погладила его по волосам — тем самым, пшеничным, как у матери. «Не забудешь, солнышко. Пока есть те, кто её помнит, она жива. Я помню. И буду рассказывать тебе, пока хватит дыхания». И она рассказывала. О том, как королева смеялась, как напевала, делая заметки в садовой книге, как сердилась на нерадивого портного. Она стала живой энциклопедией памяти Дафны для её старшего сына. Сейчас она видела ту же тень в его глазах. Тот же уход в себя. Только причина была иной. И помочь было сложнее — ведь на сей раз потеря была потенциальной, висящей на волоске где-то далеко, и её нельзя было залатать сказкой или воспоминанием. Понимание ситуации вызывало у неё двоякое чувство. Она видела эту тоску в глазах Дафны, когда король ещё в своё время молодым сам войска вёл, уезжал без весточки на месяцы. Дафна так же замыкалась, пустела на глазах, исхудала. Но Элизабет совершала свои тихие акты заботы. Незаметно подменяла остывший чай на свежий. Клала на его фортепиано новые ноты — нежные, меланхоличные сонаты, которые он, бывало, играл. Готовила его любимые песочные пирожные с лимонной цедрой, которые он ел в детстве, когда особенно грустил. Однажды ночью, делая обход, она застала его спящим в кресле. На полу валялась трубка, из которой ещё вился тонкий дымок. Лицо было бледным, с впавшими глазами. Она наклонилась, поправила плед, и её рука на миг задержалась на его лбу — прохладном, без жара. Слава Богу. Дитя моё, — подумала она, убирая трубку. — Как же тебя вытянуть из этой трясины? Как дать тебе понять, что даже если один маяк погас, ты не обязан тонуть? Она не знала ответа. Знала лишь, что будет делать то, что умеет: быть рядом. Стоять на своём тихом посту любви, как делала всегда. И для Дафны ещё совсем молодой, как подруга, и для принца, как заботящаяся мать делала бы.

***

Портрет был закончен. Минхо отступил на шаг, критически оглядывая холст. Да, это он. Всё: и озорной блеск в тёмных глазах, и едва заметная кривизна губ, готовых сорваться в ухмылку, и шрам у брови. Даже складка на мундире — та самая, что всегда образовывалась, когда Джисон скрещивал руки. Он передал не просто лицо, а настроение. Ожидание. Вызов. Он накрыл картину тканью. Показывать её кому-то без самого Джисона не имело смысла. И снова его мысли вернулись к загадке. «Сможете найти это, если соскучитесь по мне и подумаете обо мне». За прошедшие недели он перерыл всё. Свои покои, кабинет, библиотеку. Особенно полки с военными трактатами — шутка Джисона казалась очевидной. Он заглядывал в книги, данные ему рыцарем, встряхивал их, надеясь, что выпадет записка. Осматривал подоконники на террасе, где они курили. Даже заглянул в конюшню — к стойлу коня, на котором Джисон уехал. Ничего. Иногда ему казалось, что это просто жест, игра, чтобы занять его мысли. А иногда — что послание было слишком хорошо спрятано, и он, такой невнимательный к миру, как не раз упрекал его Джисон, просто не способен его увидеть. Он стоял у камина в своей гостиной, глядя на огонь. Где же ты, невозможный человек? — мысленно обратился он к пустоте. — Даже свою загадку ты сделал неразрешимой.

***

Шарлотта Ли редко позволяла себе сентиментальность. Сентиментальность — удел тех, у кого есть время на глупости. У неё же было королевство, которое нужно было удерживать от распада в отсутствие настоящей королевы, сезон, который нужно было провести с безупречным блеском, и племянники: один упорно отказывался делать то, что должен, а второй творил то, что, познай свет, от позора им не скрыться. Она сидела в своём будуаре, дошивая серебряную нить на новом платье для очередного приёма. Шитьё было её тихой страстью, её формой медитации. Иглой и нитью она создавала порядок из хаоса ткани, контролировала каждую деталь. В жизни так получалось не всегда. Особенно с её старшим племянником. Она видела, как он угасал. Видела пустой взгляд за столом, механические улыбки на балах, как он всё чаще искал уединения. Миссис Харпер шептала ей о бессонных ночах и трубках, выкуренных до поздней ночи. Леди Ли не одобряла такого способа бегства от реальности, но понимала его. Она сама когда-то пыталась убежать. Ей было восемнадцать, когда отец, король Джордайн II, объявил о её помолвке с пожилым герцогом из Саксонии. Брак по расчёту, скрепляющий союз. Она, юная, пылкая, влюблённая в молодого офицера королевской гвардии — глупость, о которой теперь вспоминала лишь с горькой усмешкой— взбунтовалась. Устроила скандал, затворилась в комнате, отказывалась есть. Но сила воли отца и доводы разума оказались сильнее. «Ты — принцесса. Твой долг — королевство, а не собственное сердце. Сердце забудет. Долг — никогда». Офицера перевели в дальний гарнизон. Она так и не узнала, что с ним стало. Герцог умер от лихорадки за месяц до свадьбы. Отец скончался так же. Судьба, казалось, давала ей второй шанс. Но к тому времени пыл угас, сменившись холодной ясностью. Она увидела свободу в ином свете — не в браке по любви, а в отсутствии брака. В возможности самой распоряжаться своей жизнью, состоянием, влиянием. Теодор, ставший юным королём, был слишком увлечён новым титулом, чтоб соревноваться с упорством сестры и снова искать ей мужа. Она стала «непокорной принцессой», а затем «непокорной тёткой». И ни разу не пожалела. Почти. Но, глядя на Минхо, она ловила себя на мысли, что не желает ему такой же одинокой, хоть и независимой, участи. В нём не было её стали, её умения отгородиться от мира ледяной стеной. Он был другим — мягким, ранимым, нуждающимся в привязанности. Он не мог быть счастлив в одиночестве. Ему нужен был кто-то. Не просто жена для продолжения рода, а спутница. Тот, кто разделит его тихие вечера, поймёт его любовь к искусству, поддержит, когда гнёт долга станет невыносим. Вот почему она так настойчиво подталкивала его к леди Берри. В Ральфине она видела не просто «подходящую партию». Она видела искру, характер, личность. Девушку, которая, возможно, смогла бы не потеряться в тени Минхо, а стать ему опорой. Или хотя бы другом. Организовать встречу было просто. Виконт Берри с почтением принял письмо от первой леди двора с предложением «неформальной беседы наследника с его дочерью об искусстве». Ральфина, как ей донесли, отнеслась к идее с опаской, но не смогла ослушаться. И вот сейчас Минхо, одетый в строгий, но элегантный утренний костюм, направлялся в поместье Берри. Леди Ли наблюдала за его отъездом из окна. Он сидел в седле прямо, но в его позе читалась не охота, а покорность долгу. Пойми, племянник, — думала она, глядя ему вслед. — Я не пытаюсь продать тебя в брак. Я пытаюсь дать тебе хоть какую-то надежду на человеческое тепло. Ты так сильно томишься по нему, даже не осознавая этого полностью. Если бы ты знал, как ясно это читается в каждом твоём взгляде в пространство… Ты скучаешь. По кому-то. И это хорошо. Это значит, твоё сердце живо. Теперь нужно лишь направить его в верное русло. Она отвернулась от окна. Её собственное сердце, давно окаменевшее, сжалось от странной, почти забытой боли. Но это была не её боль. Это было эхо.

***

Салон в поместье Берри был светлым, с высокими окнами, выходящими в заснеженный сад. Ральфина стояла у камина в платье скромного лилового оттенка, без лишних рюшей. Когда доложили о принце, она сделала безупречный реверанс. — Ваше Высочество. Для нас большая честь. — Леди Берри, — Минхо поклонился с той же формальной вежливостью. — Благодарю за гостеприимство. Началось, как и все подобные визиты: обмен любезностями о погоде, о сезоне, о здоровье родителей. Ральфина отвечала чётко, умно, но в её глазах читалась та же усталость от церемонии, что и в его собственных. Они сидели в креслах друг напротив друга, словно два актёра в дешёвой опере, заученно исполняющие скучную пьесу. — Принцесса Шарлотта упоминала, вы увлекаетесь музыкой, — сказал Минхо, пытаясь найти хоть какую-то точку соприкосновения помимо светских шаблонов, дабы не заснуть и не отключиться мыслями куда-то. — Да, Ваше Высочество. Играю на арфе, — ответила она, и в её голосе впервые прозвучала нота чего-то, кроме учтивости. — А вы, как мне известно, виртуозно владеете фортепиано. — Виртуозно — громко сказано. Но играю, да. В Вене особо часто играл. Наступила пауза. В тишине салона было слышно лишь потрескивание поленьев. — Ваше Высочество, — вдруг сказала Ральфина, глядя ему прямо в глаза. — Можно я буду откровенна? — тише молвила она, оглянувшись на мать в другой половине комнаты. Минхо, удивлённый, кивнул. — Прошу. — Я знаю, зачем вас прислали. И зачем мои родители так старательно украсили салон и велели мне надеть это платье. Они надеются, что леди Ли не ошиблась и вы… проявите интерес. Минхо почувствовал, как на его щёки наливается краска. От смущения? Или от облегчения, что кто-то наконец назвал вещи своими именами? — Леди Ли имеет привычку… устраивать судьбы, — осторожно сказал он. — Ну впрочем это одна из её обязанностей. — Да, — Ральфина позволила себе лёгкую, почти невежливую ухмылку. — Она устроила бы и мою с большим удовольствием. Как, я полагаю, и вашу. — Вы… не хотите этого? — спросил Минхо, понизив голос. — Вы хотите? — парировала она. Он посмотрел на неё. На её прямой взгляд, на руки, спокойно лежащие на коленях, но чуть сжатые в кулачки. Он увидел в ней не невесту, а человека, загнанного в ту же клетку ожиданий. — Нет, — честно сказал он. — Не хочу. Особенно сейчас. — Особенно сейчас? — она наклонила голову. Он замолчал, проклиная свою откровенность. Но что-то в её отношении не осуждало, а ждало. — Есть вещи поважнее брака, — туманно ответил он. — Согласна, — она кивнула. — Например, возможность сыграть дуэтом с тем, кто действительно понимает музыку, а не видит в ней лишь приятный фон для сплетен. Минхо улыбнулся. Искренне, впервые за этот визит. — Это звучит как гораздо более достойное времяпрепровождение. Она поднялась. — В соседней комнате стоит арфа. И, если я не ошибаюсь, у нас есть и клавесин. Не такой роскошный, как дворцовый, но… — Подойдёт любой. Все идеальны, — Минхо встал вслед за ней. Ральфина развернулась к заинтересованной матушке. — Могли бы мы переместиться? Его Высочество предложил сыграть дуэтом. Вы же не откажете принцу, мама́? — Я предложил? — тихо удивлённо спросил Минхо, но с лёгкой улыбкой, поднявшись рядом, кивнул миссис Берри в подтверждение. — Женщине не прилично предложить что-то кроме чая. Да и мама́ не разрешит в ином случае. Минхо хмыкнул, сложив руки за спиной. — Если Его Высочество того желает — прошу, — немного удивлённо сказала женщина и указала на двери. Прислуга раскрыла те для молодых. Они не играли ничего сложного. Простую, меланхоличную французскую арию. Сначала робко, прислушиваясь друг к другу. Потом смелее. Арфа плела нежную серебристую паутину звуков, клавесин давал глубину и ритм. Они не смотрели друг на друга, сосредоточившись на музыке, но между ними возникла та тихая, понимающая связь, которая рождается только между людьми, говорящими на одном языке — языке тишины между нотами. Когда последний звук замер, в комнате повисла лёгкая, непринуждённая тишина. — Вы играете прекрасно, — сказал Минхо. — Вы — тоже, — ответила Ральфина. Потом добавила тише: — Спасибо. За то, что не стали притворяться. — Вам тоже спасибо. За то, что… сняли маску первой. Они вернулись в гостиную. Разговор теперь тёк иначе — о композиторах, о трудностях обучения, о том, как трудно находить время для музыки среди обязательств. Они говорили как коллеги, как союзники по несчастью, загнанные в одинаковые роли. Когда Минхо собрался уезжать, Ральфина проводила его до двери. — Ваше Высочество, — сказала она на прощание. — Я, пожалуй, напишу леди Ли, что беседа была весьма… плодотворной. Этого хватит, чтобы она оставила нас в покое на какое-то время. — Это было бы милосердно с вашей стороны. — Мы, музыканты, должны держаться вместе, — она улыбнулась, и в её улыбке не было ни кокетства, ни расчёта. Была усталая солидарность. — Хотя бы чтобы сохранить рассудок. Минхо сел на коня и поехал прочь. Встреча не принесла того, на что надеялась леди Ли. Но она принесла нечто иное: понимание, что он не одинок в своём нежелании играть по чужим правилам. И это было небольшим, но тёплым светом в зимней мгле его ожидания. Может, Шарлотта посчитает это наоборот поводом для большего количества встреч, а может даст молодым самим решить — или скорее всего сразу же увидит отсутствие искры между двумя и какого-либо интереса друг к другу любовного.