Рыцари тоже умеют любить

Первые лучи апреля были обманчивы. Они золотили холодные камни Сент-Джеймского дворца, пробиваясь сквозь утренний туман, но не приносили тепла. В малых покоях принцессы Шарлотты воздух казался наэлектризованным, тяжелым от недосказанности и запаха лилий, которые она так любила. Филипп стоял у окна, заложив руки за спину. Его обычно живое, склонное к насмешкам лицо сейчас напоминало посмертную маску из белого мрамора. Взгляд принца был прикован к гвардейцам, марширующим во внутреннем дворе, но мысли его были далеко от муштры. — Ты должен понять, Филипп, — мягко, но настойчиво произнесла Шарлотта, методично перебирая тонкие кружева на своих манжетах. — Твой отец не просто разгневан. Он напуган. Слухи о «неподобающем поведении» сыновей короля ползут по Лондону быстрее, чем чума. Каждый твой визит в сомнительные заведения, каждый фельетон Неизвестного автора — это удар по фундаменту трона. Брак — это единственный способ выстроить стену между вами и сплетнями. Филипп резко обернулся. Его глаза сверкнули холодным, почти королевским гневом, который он редко позволял себе проявлять перед теткой. — Стену? — переспросил он, и в его голосе прорезался металл. — Вы хотите возвести стену, тетушка, но забываете, что для меня это будет клетка. Я видел, как этот дворец выпивает жизнь из людей. Я не стану обсуждать это. Ни сейчас, ни завтра, ни через год. Моя свобода — это единственное, что у меня осталось, и я не отдам её ради того, чтобы утихомирить старых сплетниц в кофейнях, которым не о чем судачить за завтраком. — Филипп, будь благоразумен. Ты второй в очереди... — Я абсолютно благоразумен! — отрезал он, направляясь к выходу. Его каблуки гневно застучали по паркету. — Передайте отцу: если он хочет видеть в этом доме послушных марионеток, пусть закажет их у мастера игрушек. Я наотрез отказываюсь даже слышать имя какой-либо невесты. Дверь за ним не просто закрылась — она отсекла всякую надежду на компромисс. Шарлотта тяжело вздохнула, глядя на дрожащую ручку двери. Ей предстоял разговор куда более сложный, ведь Минхо, в отличие от импульсивного брата, всегда был тем, кто нёс на себе основную тяжесть отцовских ожиданий. В кабинете Теодора пахло старой кожей, сургучом и горьким табаком. Король сидел за массивным дубовым столом, его фигура казалась частью мебели — такой же непоколебимой, грозной и лишенной тепла. Словно он этот стол никогда не покидал. Когда вошел Минхо, Шарлотта уже заняла свое место подле брата, как верный советник и безмолвный судья. — Садись, Минхо, — коротко бросил король, не отрывая взгляда от донесений с фронта. Наследник подчинился. Стул казался ледяным. Внутри Минхо нарастало странное гудение — предчувствие бури, которую невозможно переждать в тихой гавани мастерской. Он чувствовал на себе взгляд Шарлотты — в нем была доля сочувствия, но долг в её глазах всегда стоял выше чувств. — Мы обсуждали твоё будущее, — начала Шарлотта, нарушая тяжелую тишину. — Твой отец принял решение. Лондонский сезон в самом разгаре, и нам нужны определенные действия, чтобы восстановить твою репутацию. Мы говорили о леди Берри. О Ральфине. Минхо почувствовал, как сердце пропустило удар. Имя Ральфины, которая стала ему почти сестрой по духу, прозвучало как приговор. — Она — прекрасная партия, — продолжала Шарлотта, внимательно изучая реакцию племянника. — Но до меня дошли сведения... скажем так, из надежных источников, что у тебя нет к ней ни малейшего интереса. Что твое сердце осталось холодным к её талантам. Это так? Минхо молчал. Он знал, что этот «источник» — Джисон, который не мог лгать принцессе. Но винить рыцаря не получалось. Рыцарь лишь подтвердил очевидное. — Не то чтобы я или Шарлотта хотели насильно тащить тебя к алтарю завтра же, — подал голос король, откинувшись в кресле. Тяжелый взгляд Теодора впился в сына, словно пытаясь выжечь в нем всякое сопротивление. — Но если вы сами не способны сделать выбор, его сделает корона. Мы подготовили списки. Леди из лучших семей Европы и Англии. Одна из них станет твоей женой до конца года. Это не просьба, Минхо. Это государственная необходимость. Династия Ли не должна пресечься из-за твоих... меланхоличных капризов. В этот момент внутри Минхо что-то надломилось. Годы покорности, месяцы страха после возвращения, недели терзаний из-за письма — всё это спрессовалось в одну точку. Громкий хлопок в сознании — и пелена страха спала, обнажив чистую, прозрачную решимость. Он вдруг ясно представил себя женатым. Представил, как делит постель с чужой женщиной, чье присутствие будет вечным напоминанием о его предательстве самого себя. Он представил, как плодит наследников для трона, который ненавидит, и как навсегда прощается с мечтами о свободе. И о нём. О рыцаре, который стал его воздухом. Если он промолчит сейчас, его обменяют как товар в лавке ювелира. — Нет, — голос Минхо прозвучал негромко, но так четко, что Теодор вскинул брови. — Что ты сказал? — пророкотал король, подаваясь вперед. Минхо поднялся. Он подошел к столу отца, опираясь на него ладонями. Адреналин закипал в жилах, вытесняя привычную робость. Он смотрел в глаза человеку, которого боялся всю жизнь, и вдруг понял: король — всего лишь старик, запертый в своем золотом склепе. — Я сказал: нет. Я не стану жениться ни на Ральфине, ни на ком-либо другом из ваших списков. В этом нет необходимости. — Ты смеешь перечить мне? — лицо Теодора начало багроветь. — Ты — собственность короны! Каждая капля твоей крови принадлежит Англии! Твоя мать знала свою роль, и ты узнаешь свою! — Моя кровь принадлежит Англии, но моя жизнь принадлежит мне! — выкрикнул Минхо, и его голос сорвался на высокой ноте, резонируя в высоких сводах кабинета. — Отец, вы всё еще на троне. Тетушка, вы полны сил. Дворцу не нужны новые король и королева. Не сейчас. Пока страна под угрозой, пока французы у наших берегов, заставлять меня играть в свадьбу ради сплетен в газетах — это абсурд! Я не приму эти цепи. Я не марионетка, которую можно дергать за ниточки долга! — Сядь на место! — приказал король, с силой ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. Но Минхо уже не слышал. Он развернулся и стремительно направился к дверям. Гнев, копившийся годами — гнев на отца за холодность, на Шарлотту за её прагматизм, на самого себя за слабость — рвался наружу обжигающим потоком. — Нет значит нет. Необходимости нет. И я этого не сделаю! Он вышел, с силой хлопнув дверью так, что задрожали портреты великих королей прошлого. Ему казалось, что они смотрят на него с осуждением, но сейчас ему было плевать. Коридоры дворца казались слишком узкими, стены давили на плечи. Минхо шел, почти бежал, чувствуя, как туго завязанное шелковое жабо душит его, впиваясь в горло. Он ворвался в свои покои, проигнорировав испуганный поклон слуги у входа. Апрельское солнце издевательски ярко светило в окна, заливая комнату светом, который обнажал каждую пылинку, каждый мазок на незаконченных картинах. Минхо подошел к окну и вцепился в подоконник так, что костяшки пальцев побелели. Гнев кипел, выжигая остатки рассудка. Дрожащей рукой он выдвинул ящик стола, нащупал трубку и мешочек с табаком. Ему нужно было чем-то занять руки, чем-то заполнить легкие, кроме этого спертого дворцового воздуха. Сизый дым поплыл по комнате, принося призрачное, горькое успокоение. Но руки всё равно мелко дрожали — запоздалая реакция на открытый бунт. Дверь открылась без стука. Джисон, имевший привилегию входить в покои принца для охраны, вошел своей привычной, бесшумной походкой, еще не зная, что попал в самый эпицентр шторма. — Снова курите? — раздался его дразнящий голос, в котором еще слышались отголоски их недавней прогулки. — Какое горе. В мой отъезд вы, я смотрю, совсем отбились от рук. Неужели налегали на трубку так усердно всё это время? Минхо обернулся. Его взгляд был обжигающим, полным яда и невыплаканной боли. Сейчас Джисон был для него частью того мира, который требовал ответов, решений и жертв. — А вы меня упрекаете, Джисон? — прошипел он, чувствуя, как горечь на языке смешивается с гневом. — Какого черта вы пришли сюда без зова? Вас кто-то приглашал? Оставьте меня в покое! Убирайтесь! Джисон замер на полушаге. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением глубокого удивления, которое тут же сменилось профессиональной сосредоточенностью офицера. Он не отступил и не оскорбился. Напротив, он плечом толкнул дверь, закрывая её до щелчка, и сделал уверенный шаг вперед. — Вы злитесь, — констатировал он тихим, ровным тоном. — Что случилось? Кто посмел довести вас до такого состояния, пока я проверял посты? — А вы, я смотрю, у нас теперь ведьмак? — Минхо затянулся так глубоко, что кончик трубки ярко вспыхнул. — Гадать умеете? Проницательность просто зашкаливает! Может, предскажете, когда меня окончательно продадут за бесценок? — Что случилось, Минхо? — Джисон сократил расстояние. Его голос был мягким, в нем не было тени обиды, только искренняя, щемящая тревога. — Что заставило вас так погорячиться? Вы же знаете, я не уйду, пока не пойму, что с вами. — Вы что, не слышите меня?! — Минхо развернулся к нему всем телом, выдыхая густое облако дыма прямо в лицо рыцарю. — Я хочу остаться один! Я хочу, чтобы от меня все отстали со своим «долгом», «будущим» и «благом Англии»! — Я слышу, что вы огорчены, — Джисон осторожно, но твердо забрал трубку из пальцев принца, сам сделав короткий затяг и отложил ту на подоконник. — И слышу, что вы срываете злость на первом, кто попался под руку. Моя матушка всегда так делала, когда отец задерживался в казармах — била посуду и кричала на занавески. Так что для меня это не в новинку. Говорите, Минхо. Я слушаю. Друзья ведь познаются не только в радости, но и когда один из них готов разнести дворец по кирпичику. Минхо открыл рот, чтобы выдать новую порцию колкостей, но наткнулся на этот взгляд — ожидающий, глубокий, лишенный всякого осуждения. Решимость Джисона была мягкой, как бархат, но непробиваемой, как лучшая сталь. Принц проиграл эту битву. Весь его гнев вдруг вытек, как вода из разбитой вазы, оставив после себя лишь горькую, удушливую усталость. Он бессильно откинулся спиной на подоконник, скрестив руки на груди, и уставился в угол, где стоял его зачехленный мольберт. — Они хотят меня женить, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — Отец и Шарлотта. Они уже составили списки, понимаете? Как будто я племенной конь из королевских конюшен. Они твердят о «долге». Джисон... это конец. Брак — это цепи, которые я никогда не смогу разорвать. Это значит, что трон — мой единственный путь до самой смерти. Пока я холост, я могу мечтать, что всё изменится, что я уеду, что Филипп возьмет на себя это бремя... Но если я женюсь по расчету, я стану заложником роли навсегда. Я не хочу корчить из себя влюбленного в леди, которую едва знаю. Я не хочу... такой жизни. Джисон слушал, и каждое слово Минхо отзывалось в нем глухим ударом. Женитьба. Другой человек рядом с этим хрупким, талантливым мужчиной. Другая жизнь, в которой Джисону будет отведена роль безликого охранника у дверей спальни. Внутри рыцаря вспыхнул огонь — не гнев, а решимость действовать. «Я солдат, — пронеслось в его голове. — Я привык идти в атаку первым. Если он боится, я должен построить этот мост сам». — Вы ведь читали моё письмо? — вдруг спросил Джисон, понизив голос до шепота. Вопрос ударил Минхо под дых. Его сердце, казалось, на мгновение замерло. Все эмоции — гнев на короля, облегчение от присутствия Джисона, страх перед будущим — мгновенно сменились парализующим удивлением. Он замер, глядя на Джисона округлившимися глазами. — Я... я... — он начал запинаться, чувствуя, как жаркая краска заливает шею и уши. — Как вы... — Что «вы»? — Джисон сделал еще шаг, вторгаясь в личное пространство принца. — Прочли его, ведь так? Просто кивните, если это правда. Я видел, как вы смотрели на меня все эти дни. Как менялись ваши этюды. Минхо кивнул. Один короткий, рваный жест. И в этот миг их безопасный мирок молчания рухнул. Тот хрупкий купол, под которым они прятались целый месяц, притворяясь, что ничего не произошло, разлетелся вдребезги. — Тогда... — Джисон на мгновение отвел взгляд, собирая всю свою храбрость. — Тогда найдите в себе силы ответить. Что вы думаете о нем? Что вы чувствуете, зная, что скрывается за моей верностью? Будьте честны со мной, Минхо. Сейчас это важнее всех указов короля и всех армий мира. Вы... вы считаете это омерзительным? Мои чувства... меня самого? Слово «омерзительно» повисло в воздухе, как тяжелый, ядовитый туман. Оно было тем самым страхом, который Джисон носил в себе годы. — Нет! — Минхо почти выкрикнул это, подаваясь вперед и бессознательно хватая Джисона за края мундира. — Нет, господи, нет! Это не омерзительно. Никогда так не думайте. Он прикусил губу, его дыхание стало прерывистым и рваным. — Это ужасно с моей стороны — молчать так долго. Вы излили мне душу на бумаге, вы рисковали всем, написав эти слова, а я... мне было так стыдно, что я заставляю вас ждать. Просто... это всё так ново для меня. Я никогда не видел такой смелости. Я бы никогда не смог первым... я слишком слаб для этого. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как щеки горят. — Господи, дай мне сил... — простонал он сквозь пальцы. — Я не считаю это грязным. Но я слышал, что говорят в обществе. Я знаю законы. Я знаю, как мир карает за такую любовь. Это пугало меня до безумия. Я внушал себе, что просто привязался к вам как к другу. Что я просто ребенок, который запутался. Я убеждал себя, что «не знаю», хотя на самом деле я просто до смерти «боялся» признать очевидное. Джисон молчал, давая ему выговориться, впитывая каждое признание, каждое дрожание голоса. Он видел перед собой не наследника престола, а измученного человека, который наконец-то сбросил маску. — Ответьте мне на один вопрос, — тихо произнес рыцарь. — Боязнь трона и этого навязанного брака — это единственная причина, почему вы так отчаянно кричали на отца? Подумайте хорошо, Минхо. Вы отказались от Ральфины только потому, что не хотите цепей? Или потому, что место рядом с вами... уже занято в ваших мыслях? Минхо поднял на него взгляд. Его глаза, влажные от невыплаканных слез, встретились с темными, решительными глазами Джисона. В этом взгляде было всё: и каждое подразнивание, и ромашковое поле, и зимние ночи ожидания, и страх, и надежда. — Мне не нужно думать, — ответил принц, и его голос больше не дрожал. Он звучал с той силой, которой позавидовал бы сам король. — Там, в кабинете, когда они заговорили о женитьбе... когда отец произнес слово «женитьба»... первой моей мыслью были вы, Джисон. Я подумал о том, что только-только перестал себе врать. Только-только признал, что боюсь вашего ухода больше, чем смерти. Я подумал, что если я соглашусь — это будет конец для нас. Настоящий конец. И я понял, что лучше я буду воевать с целой Англией, чем позволю им забрать у меня этот шанс. В тишине комнаты было слышно, как бьются два сердца. Казалось, они стучат в унисон, заполняя всё пространство между ними, вытесняя холод апрельского обеда. — Когда я читал ваше письмо в мастерской... когда я плакал над ним, — прошептал Минхо, — я спрашивал себя: неужели вы и правда видите во мне это? Неужели я достоин такой любви? А потом я потратил недели на то, чтобы запутаться в собственных сомнениях. Я идиот, Джисон. Трусливый идиот. Джисон вдруг улыбнулся. Это была широкая, ослепительная улыбка, от которой на щеках появились те самые ямочки, которые Минхо так долго пытался поймать кистью. Пучина молчания наконец-то была пройдена. — Это так в вашем стиле, — тихо рассмеялся рыцарь, и в этом смехе было чистое счастье. — Так по-вашему — напридумывать себе сто катастроф там, где нужно было просто посмотреть мне в глаза. Он сделал последний шаг, заставляя Минхо затаить дыхание. Джисон, не обращая внимания на этикет и сословия, положил одну руку на талию принца, привлекая его ближе, а вторую — на его щеку. Большой палец ласково очертил скулу, стирая одинокую слезинку. — Тогда позвольте мне... — прошептал он, склоняясь к лицу Минхо. Его дыхание, пахнущее терпким табаком и свежестью весеннего ветра, опалило губы принца. Лицо Джисона было так близко, что Минхо видел каждый крошечный шрам — напоминание о войне, с которой рыцарь вернулся ради него. Те самые шрамы которые он вырисовывал кропотливо на портрете. Минхо поддался этому притяжению. Он положил руки на плечи Джисона, чувствуя под пальцами жесткую ткань мундира и живое тепло человеческого тела. Он зажмурился, чувствуя, как мир вокруг перестает существовать — нет больше королей, нет браков по расчету, нет Англии и Франции. Есть только этот момент. Джисон закрыл глаза и начал сокращать последние сантиметры. Но стоило их губам соприкоснуться в первом, невесомом касании — лишь обещании поцелуя — как Минхо резко, почти испуганно отпрянул назад. Его глаза были широко распахнуты, в них плескался хаос. Он тяжело дышал, глядя на Джисона так, будто только что увидел призрака или осознал масштаб содеянного преступления. Джисон застыл, всё еще протягивая к нему руку. Его пальцы коснулись воздуха там, где секунду назад была щека принца. Он недоуменно уставился на Минхо, его сердце пропустило удар от внезапного холода. — Минхо? — его голос надломился. — Что... что не так? Я сделал вам больно? Или вы...