Рыцари тоже умеют любить

Стены мастерской принца хранили тайны лучше, чем государственные архивы. Здесь, среди запаха льняного масла и скипидара, время замирало, но именно здесь Джисон нашел ответ, который не давал ему покоя. Он сложил этот пазл не сразу. Картинка проявлялась медленно, как негатив под воздействием реагентов. Сначала — осознание того, что его письмо исчезло. Затем — первый холодный укол страха. Но когда первая паника отступила, включился разум солдата, привыкшего анализировать диспозицию. В мастерскую принца вход слугам был заказан. Ни один лакей в здравом уме не рискнул бы не только войти туда без приказа, но и переворачивать холсты, рыться в бумагах, искать что-то конкретное. Кто, кроме самого владельца комнаты, мог знать, что среди набросков спрятано нечто ценное? Кто обладал достаточной властью, чтобы не бояться последствий такого обыска? Ответ был один, и он обжигал. Джисон пришел к этому неизбежному ответу. Письмо было прочитано. И отсутствие ответа было ответом само по себе. Но в груди рыцаря не было злости. Лишь горькое, почти нежное понимание. Он не был наивным юношей; годы службы и фронтовые лагеря научили его, что человеческая природа куда сложнее церковных догм. Он, видевший жизнь в казармах и на передовой, знал, что любовь не всегда носит платье и корсет. Он видел офицеров, которые находили утешение в объятиях друг друга под грохот канонады; он знал, что любовь может не иметь пола, оставаясь при этом такой же острой и настоящей. Он принял в себе это «другое» чувство, потому что война научила его: жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от тепла, в какой бы форме оно ни пришло. Но знал ли это Минхо? Принц, выросший в золотой клетке этикета, ожиданий и на строгих канонах долга и чистоты — видел ли он когда-нибудь пример такой привязанности? Он мог просто не иметь слов для этого. Для него это могло быть пугающим хаосом, бездной, в которую он боялся заглянуть. Было ли для него признание Джисона чем-то за гранью понимания, пугающим и абсурдным? «Вы же прочли мое письмо, не так ли?» — эта фраза казалась Джисону гильотиной. Если он произнесет её, их странный, прекрасный мир рухнет, не успев расцвести. Словно не начало диалога, а топор, который окончательно обрубит ту тонкую нить, что связала их сейчас. И он выбрал молчание — общую территорию, где они всё еще могли быть счастливы. Даже если это называют побегом. У него не было много привилегий. Он не мог потерять одну ради риска во что-то большее, в чем он не уверен. Не уверен настолько, что и представить себе не может, как оно будет выглядеть — это что-то другое.

***

Знакомый стук. Три удара — чуть быстрее, чем у любого слуги, с той особенной нетерпеливой ноткой, которую Джисон узнал бы из тысячи. Рыцарь сел на край кровати, свесив ноги, и постарался унять предательскую дрожь в руках до того, как дверь отворилась. — Время перевязки, — Минхо вошел, неся поднос со снадобьями. Улыбка его была мягкой, но в глубине глаз все еще теплилась усталость после недавнего бала. Джисону стало не по себе. Позавчера на приеме он сорвался, бросил в лицо принцу несправедливые обвинения, ведомый уколом ревности. Сейчас этот гнев казался ему детской капризностью. Он понимал, что его вспышка была криком раненого зверя, который уверен, что его предали, но Минхо-то этого не знал. Или знал, если прочел письмо? — Вы точны, как швейцарские часы, — отозвался Джисон, стараясь разрушить стену напряжения, которая, несмотря на их усилия, выросла в комнате. Рыцарь привычным движением расстегнул пуговицы алого мундира. Ткань упала на постель, обнажая белую рубашку, которую он потянул вверх. Минхо уже раскладывал бинты, его пальцы двигались уверенно, но он не поднимал взгляда. — Стараюсь быть точным, — негромко ответил принц, усаживаясь рядом. — Чего не скажешь о вас, Джисон. Совсем не слушаете лекарей. Им ведь виднее, зачем нужен постельный режим. Ваше выздоровление — это бег с препятствиями. Лекари велели лежать, а вы… вы словно пытаетесь обогнать время. Куда вы так спешите? Как мне удержать вас на месте? Привязать к кровати? Руки Минхо начали осторожно снимать старую повязку. Холодный воздух коснулся заживающего шрама, и Джисон невольно напрягся после смешка. — Ну что вы за горе луковое? Совсем не слушаетесь, — прошептал Минхо, на мгновение подняв взгляд. В его глазах была такая концентрированная нежность, что у Джисона перехватило дыхание. — А говорили — послушный… — Простите, — выдохнул Джисон, когда обжигающий холод антисептика коснулся воспаленного шва, и невольно охнул. — Я же шучу. Извиняться нужно перед лекарями за непослушание. И перед отцом — за то, что не щадите тело, которое принадлежит короне, — Минхо начал оборачивать свежий бинт вокруг талии рыцаря, двигаясь так осторожно, словно работал с хрупким фарфором. — Не за это простите, — перебил его Джисон. — А за что? — За бал. За то, что было позавчера. Я наговорил глупостей. Обвинил вас… Это было ужасно, и мне до боли стыдно. Я не знаю, что на меня нашло. Минхо замер. Он знал. О, он знал слишком хорошо. На месте Джисона он, вероятно, сжег бы этот зал дотла, видя, как любимый человек улыбается кому-то другому. Обиды не было. Было лишь глубокое, щемящее сочувствие к человеку, который любит и томится в неведении. Но он мог лишь мягко коснуться ладонью тазобедренной кости Джисона, успокаивая его хаотичный пульс. — Эй, — Минхо поймал его взгляд. — Всё правда хорошо. Я не в обиде. Я даже не думал об этом в таком ключе. Вам не о чем беспокоиться. Джисон горько усмехнулся про себя. «Даже не думал про это». Какая-то темная, израненная часть его души хотела, чтобы принц думал. Чтобы он мучился так же, как мучился Джисон. Но он лишь кивнул. — Точно? — Джисон посмотрел на его руку, затем снова в изумрудные глаза принца. — Точно. Всё хорошо, Джисон. — Ладно. Хорошо… Я говорил с леди Ли, — сменил тему рыцарь, пока Минхо закреплял край бинта. — Неужели? — Минхо отложил лекарства и сел удобнее, совсем рядом. — О чем же секретничает моя тетушка с моим лучшим воином? — О вас и мисс Берри. Она спросила, есть ли у вас серьезные намерения. Хотела знать мое мнение как человека, который… понимает вас. Джисон откинулся на подушки, заложив руки за голову, и скрестил ноги в лодыжках на матрасе. Рубашка поползла вверх, но он не спешил её поправлять. — И что вы ответили? — голос Минхо стал тише. Джисон выдержал паузу, слушая, как в камине трещит полено. — А вы сперва ответьте мне. В этом вашем интересе есть что-то большее, чем просто вежливость? Вы заинтригованы ею? — Вопросом на вопрос — это дурной тон и невежливо, — Минхо попытался отшутиться, но глаза выдавали его. — А разве мы не отбросили приличия, Ваше Высочество? — Джисон дерзко ухмыльнулся. — Если вы сочетаете в одной фразе «отброшенные приличия» и мой титул — у вас проблемы с логикой, — Минхо закатил глаза, но его колено коснулось бедра Джисона. — Такой уж я. Принимайте какой есть. Так что..Минхо? Вы заинтересованы в ней? Имя, произнесенное вслух в тишине комнаты, прозвучало как выстрел. Минхо на секунду забыл, как дышать. Это было и сладко и запретно. — Вот так и зовите меня всегда. Не хочу больше слышать титулов от вас. Никаких «Высочеств». — Какая честь. Постараюсь привыкнуть… Минхо, — задорно отозвался Джисон. — Но ответа не избегайте. — Бога ради, Джисон! Вы прицепились к ней, будто сами не знаете ответа, — Минхо закинул ноги на кровать, располагаясь в изножье, напротив рыцаря. Отзеркалив его позу. — Конечно, нет. Тетушка сама навязала мне эти визиты. Ральфина — чудесная девушка, мы говорим о музыке. Но я не мечу в её супруги. Теперь вы спокойны? Джисон выдохнул. Весь груз последних дней словно сполз с его плеч. — Спокоен. Я сказал леди Ли, что вы не заинтересованы. Она боится, что бедной юной девочке разобьют сердце, приняв вашу любезность за любовь. Бриллиант сезона без крыльев — это не то, чего она хочет. — Боже, какая драма! — Минхо картинно простонал. — Передайте ей, что Ральфина влюблена в свою арфу больше, чем в любого мужчину в этом Лондоне. — Тогда к чему все эти многочисленные визиты и слухи о вашем интересе? — Джисон не мог остановиться. Ему нужно было подтверждение. — Потому что вы были там, на фронте, — Минхо вдруг посерьезнел и посмотрел на свои руки, лежащие на бедрах. — А мне было одиноко. С ней можно было снять маску, как с вами. Она помогала мне не утонуть в собственных мыслях. Но теперь вы здесь… и я не думаю, что буду видеть её часто. Сердце Джисона совершило кульбит. Он подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Идите сюда. Прямо сюда. Минхо не заставил себя ждать. Он пересел под бок к Джисону, и рыцарь, не побоявшись задеть рану, притянул его к себе за плечо, прижимая к здоровому боку. — Ну, значит, всё хорошо. Я здесь. Я ваш единственный и самый невыносимый собеседник, — прошептал он, хотя сердце в груди колотилось так, что, казалось, Минхо должен его чувствовать. — Вы не просто собеседник, Джисон, — Минхо уткнулся лбом в его плечо. — С вами… слишком хорошо. До жути. — Какой вы очаровательный, когда честный, — Джисон коснулся щекой макушки принца, вдыхая запах его волос — пудры, дорогого мыла и чего-то еще, свойственного только Минхо. — А вы раздражаете из-за таких слов, — лениво отозвался принц. — Расскажите-ка, откуда вы знали, что я в ней не заинтересован? Вас не было месяцы. — Мне дали право голоса, я и решил за вас. И, как видите, не прогадал, — Джисон довольно погладил плечо принца. — Наглость. Чистой воды наглость, — проворчал Минхо, закрывая глаза. — И почему я вам это позволяю? — Наглостью я вас и зацепил. Иначе мы бы сейчас не сидели вот так, верно? Мы могли бы играть в «принца и подданного» до скончания веков. Вам бы это понрав— — Нет. Определенно нет, — перебил Минхо. — Меня устраивает то, что есть. — Вот и отлично. Меня тоже это устраивает, Ваше—..Минхо. Они сидели в тишине, наслаждаясь близостью, которая была красноречивее любого признания. Письмо всё еще лежало между ними невидимым призраком, но сейчас, в полумраке комнаты, оно казалось неважным. Один боялся признаться, что прочел, другой — спросить об этом. Промолчать было проще, чем столкнуться с правдой, которая могла изменить всё — их жизни, их будущее, саму структуру их мира. — Играл вчера новый этюд, — сказал Минхо вдруг, и слова вышли беззаботно и расслабленно. — Минор по терциям. Очень грустно. Или скорее… тьма переживаний. Красивая мелодия. Захватывающе. — Сыграете мне у камина? — мягко спросил Джисон. — После ужина. У камина, — кивнул тот. — Конечно сыграю. Если слушать будете. — Буду. Всегда слушаю. — Знаю. Потому и сыграю вам. Они продолжали дышать в унисон, молча — каждый с мыслью, которую вслух нельзя ни спросить, ни подтвердить. И всё-таки в тишине звучало больше, чем в любом признании: оба знали, оба боялись — и оба выбирали молчание, потому что сказать — значит разрушить.

***

В другом крыле дворца атмосфера была иной. Здесь пахло не лавандой и покоем, а перегретым сургучом, старой бумагой и застарелым гневом. Король Теодор мерил шагами кабинет, и каждый его шаг отдавался глухим ударом в ушах секретарей. Военный отчет лежал на столе, как приговор. После отъезда Морланда на фронте наступило затишье, но дисциплина в частях начала расползаться. «Без него хуже» — гласили сухие строки доклада. Один талантливый офицер оказался важнее десятка генералов, и это бесило Теодора. Он ненавидел зависеть от кого-либо, особенно от рыцаря, который стал слишком близок к его наследнику. — Результаты средние, — прорычал он, обращаясь к пустоте. — Дисциплина держится, но без Морланда они словно стадо баранов, которое разучилось атаковать. Дверь отворилась без доклада. Шарлотта вошла стремительно, её пурпурный шелк шуршал, как осенняя листва. Она несла с собой холодную ясность, которую король ненавидел больше всего. — Ты выглядишь так, будто собираешься объявить войну собственным стенам, Теодор, — произнесла она, останавливаясь у окна. — Ты пришла добавить мне головной боли? — Я пришла поговорить о репутации. Филипп превращает каждый вечер в попойку, тосты в его честь становятся всё громче, о нем шепчутся в боксерских клубах, а леди Берри — в центре этого балагана. А Минхо… закрывается во дворце, как только раненный рыцарь прибывает. Его посещаемость на светских вечерах близится к нулю. Конец марта на дворе. Самый расцвет сезона. Сперва каламбурит с мисс Берри, а после исчезает из виду. Болтает с раненным рыцарем, рисует да играет. Король поднял на неё тяжелый, налитый кровью взгляд. — Пусть женятся. Оба. Обоих — под венец. И тогда сплетни утихнут. — Женитьба не лечит такие болезни, Теодор. Она лишь выставляет их на всеобщее обозрение. Ты действительно хочешь распоряжаться их сердцами как разменной монетой? Думаешь, Дафне бы понравилось, как ты поступаешь с вашими сыновьями? Имя покойной королевы ударило сильнее, чем любой клинок. Это был запретный сундук, гробница, которую Теодор запечатал в своем сердце. Веками английские браки были сухими сделками, но Дафна была исключением. Он боготворил её. Он не имел любовниц, не искал утешения на стороне, других дам не существовало. Ни с ней, ни после нее. Она была его светом, и когда свет погас, он превратился в чудовище, охраняющее свои тени. Эта память теперь — его самое уязвимое место. — Мой брак тоже был выгоден короне! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Если нам повезло найти в нем что-то большее — это была случайность. Этим бездельникам тоже может повезти. Женитьба — мое последнее слово. Если ты так печешься об их чувствах, ищи другие способы скрыть позор. Меня не втягивай. Король тяжело дышал. Страна, армия, долг — всё это сливалось в один неразрывный узел боли. Он ударил ладонью по карте — У меня страна трещит по швам. Французы смеются нам в лицо. Морланд валяется в лазарете, а армия без него — как стадо овец. Мне нужно спасать Англию, а не вытирать сопли принцам! Дворцу всё равно, кто с кем спит, пока соблюдаются правила. На этом всё. Вон. Шарлотта смотрела на него с нескрываемой горечью. — Дафна никогда мне не нравилась, — тихо сказала она. — Я думала, она делает тебя слишком мягким. Я скучала по брату, который был безжалостным воином. Но теперь я вижу, что без неё ты не стал безжалостным. Ты стал бесчеловечным, Теодор. Она развернулась и вышла, оставив короля одного в кабинете, где тени на стенах казались длиннее и чернее, чем прежде.

***

Вечер опустился на Лондон, кутая город в туман за окном. В гостиной горели только две свечи у клавесина и брёвна в камине. Джисон сидел в кресле у камина, накрыв ноги пледом, и смотрел на профиль принца. Минхо коснулся клавиш. Раздался первый аккорд — глубокий, печальный, вязкий. Мелодия текла по терциям, то поднимаясь ввысь с робкой надеждой, то обрываясь в глухой минор. Это был плач человека, который нашел сокровище, но боится его коснуться. Страх и сомнения. Открыть это сокровище — ждёт ли там кучка золота, либо поджидающая змея уже нацелила клыки, капающие ядом. Джисон слушал, и каждое созвучие отдавалось в его ране тягучей болью. Он понимал: эта музыка и была ответом на его письмо. В ней не было «нет», но в ней была огромная, всепоглощающая правда о том, как страшно быть другим. — Красиво, — прошептал Джисон, когда последняя нота замерла в воздухе. — Как вы и сказали. Тьма переживаний. — Это про нас, — Минхо не оборачивался. — Почему? — заинтриговался Джисон. — Не знаю. Просто про нас, — принц пожал плечами, сменяя печальный этюд на другую пьесу. В очередной раз шанс начать разговор был упущен. Они снова ходили по краю. Никто не решился сделать шаг через бездну. — Возможно. Наверное, — вдумчиво ответил Джисон. — Будете ещё играть? — Мг. В настроении сегодня. Так что можете открывать книгу и приступать, — обернулся Минхо наконец-то и улыбнулся мягко в полумраке Джисону. — С удовольствием это и сделаю, — заявил второй, улыбнувшись в ответ прежде, чем Минхо развернулся обратно. Зал наполнился мягкой мелодией игры Минхо, текущей словно мёд с ложки. Вместе с трещащими брёвнами это создавало самую уютную атмосферу для Джисона чтобы почитать. Они оба прятались в этом молчании, как в крепости, пока мир снаружи готовился нанести свой удар.