Рыцари тоже умеют любить

Шарлотта пришла к королю в неурочное время. Это само по себе говорило о многом. В распорядке дворца неурочность была почти оскорблением — она означала либо катастрофу, либо капитуляцию. Сегодня, строго говоря, было и то, и другое. Теодор стоял у высокого окна малой гостиной и смотрел на сад с видом человека, обозревающего поле уже выигранного сражения. Он не повернулся, когда она вошла, — уже знал, что это сестра. Шаги сестры он узнал бы среди целого полка. — Сестра, — сказал он ровно. — Ты пришла не с новостями о погоде. — Я пришла сказать, что ты был прав, — ответила она. Теперь он повернулся — медленно, с тем особым царственным разворотом, который давал ему несколько секунд, чтобы собрать и вернуть на место лицо. Шарлотта умела читать эти секунды. — Это редкость, — произнёс он. — Я знаю. — Она прошла к нему, становясь рядом и глядя в сад. — Я не должна была пытаться выиграть время. Нельзя сохранить то, что уже потеряно с самого начала. Как те ранункулюсы, которые садовники всё пытаются спасти. Но они перемёрзли этой зимой. — С самого начала, — повторил Теодор. — Ты наконец это признаёшь. — Я признаю, что моя попытка была наивной. Мальчик влюблён и не желает слушать. Офицер, — она вздохнула со смешанными эмоциями, — не принадлежит к той породе, которая отступает по доброй воле. Всё, чего я добилась своим разговором, — это сделала их обоих несчастными, не изменив ровным счётом ничего. — Я уже говорил это. — Да. Ты говорил. А теперь говорю и я. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Не предлагаю. Соглашаюсь. С тем, что ты уже решил. Повисла короткая пауза. — Минхо выйдет на брачный рынок официально, — продолжила Шарлотта. — Приём уже готовится. Я позабочусь о том, чтобы среди кандидаток были три-четыре по-настоящему весомые партии. Не просто хорошенькие девицы с приданым — семьи, которые нужны нам сейчас. Лорд Веррингтон ждёт ответа по вопросу торговых привилегий уже третий месяц, у него две дочери на выданье. Герцог Кастлемор обещал поддержку в парламенте по военным ассигнованиям — его племянница только что вернулась из Мюнхена. Хорошо воспитана. Гибкая в суждениях. Теодор слушал, не перебивая. Это было его высшей формой одобрения. — Хорошо, — сказал он коротко. — И ещё… — она замолчала. — Морланд. Его нужно убрать, как только объявим о помолвке. Желательно без шума. Если Минхо что-то не понравится и у него снова прорежется голос — дать понять, что так дело не пойдёт. Таким романам не место во дворце. Либо всё как надо, либо никак. Иначе придётся применять меры куда хуже. Морланд должен уехать, иначе это ничем хорошим не закончится. Он и дальше будет думать, что его место во дворце при наследнике, а Минхо будет верить, что может безнаказанно совмещать долг с подобными увлечениями. — Она повернула взгляд на брата. — Его надо отправить обратно. К своим офицерам. У него там дела — план требует человека на месте, а не в Лондоне. — Ты думаешь, он уедет — и Минхо образумится? — Я думаю, что пока Морланд рядом, у Минхо есть якорь, — рассудила Шарлота. — Убери якорь — и течение сделает своё дело. Природа не терпит пустоты, особенно в юности. Пройдёт через волны и сопротивление, но в конце концов всё поплывёт так, как надо. В комнате воцарилась тишина — долгое молчание стало весить больше, чем вся предыдущая беседа. — Ты вспомнила, какие клятвы давала? — спросил он, и его губы изогнулись в лёгкой ухмылке, — Или к чему такие изменения? — Отчасти. — Шарлотта кивнула, одёргивая юбку. — Принимая свой титул, я дала немало обещаний. У нас у всех есть обязанности, которые нужно выполнять. А не следовать эмоциям. Она направилась к двери и почти дошла до неё, когда Теодор произнёс ей в спину, тихо и без интонации: — Ты всё ещё жалеешь его. Шарлотта не обернулась. — Разумеется, — сказала она. — Но жалость — плохой советник в государственных делах. Обязанности. Вот что важно. Ты ведь это и хотел от меня услышать? Король усмехнулся. — Китайские шелка прибыли вчера в поместье на юге. Я послал гонца, чтобы их привезли сюда. Шарлотта обернулась. Бровь нахмурилась в замешательстве. — Не смотри на меня так. Это должен был быть подарок. Но ты вовремя поменяла отношение к моей любезности. Так что считай это благодарностью за то что вразумилась. А теперь иди. Не разгуливай здесь, словно у тебя дел нет. Дверь за ней закрылась тихо. На её лице осталась лёгкая улыбка. Теодор смотрел на закрытую дверь с тем же выражением лица.

***

Вечерний приём в Карлтон-хаусе гудел, как улей, которому дали нового мёда и новую причину для тревоги. Люстры с сотнями свечей роняли свет на декольте и эполеты, на белые перчатки и крахмальные манжеты, на веера и лорнеты, за которыми прятали не взгляды, а суждения. Оркестр в угловой зале исполнял что-то из Гайдна — аккуратно, по партитуре, без единой ноты живого чувства. Минхо стоял у колонны. Он уже поговорил с тремя скучными людьми о погоде, двумя любопытными — о предстоящей сессии парламента, и одной матерью в тюрбане с пером, которая подводила к нему дочь с таким видом, будто предлагала на торгах призовую кобылу. Улыбка давалась ему как поднятие тяжести: мышцы держали форму, но внутри — только изнуряющее усилие. Джисона в зале не было. Он оставил его минут семь назад, уйдя, чтобы без шума вывести пару подозрительных джентльменов, чьи имена до этого здесь не были слыханы. Минхо моргнул, выныривая из мрачных мыслей. Перед ним стояла Ральфина. В платье глубокого винного цвета, с высоко убранными волосами, она казалась старше и увереннее, чем обычно. Она только что ловко ускользнула от стайки напыщенных джентльменов и теперь смотрела на принца с живым интересом в глазах. — Ваше Высочество выглядит так, будто его пригласили не на вечер, а на казнь, — негромко заметила Ральфина, вставая рядом. Минхо покосился на неё без особого удивления. — Возможно, разницы немного. Ральфина взяла бокал с подноса пробегавшего лакея. — Что-то случилось? — Тётушка устраивает приём, — сказал он наконец. — С объявлением. — Каким объявлением? — О том, что наследник короны, — в его устах это прозвучало как чужое, ненавистное звание, — ищет достойную партию. Брови Ральфины тут же взлетели вверх, и она пригубила лимонад, чтобы скрыть своё удивление. — Я был не менее удивлён, когда услышал. Однако по большей части — возмущён. Она помолчала секунду. В голове неслись самые разные мысли, но в один момент у неё что-то щёлкнуло — тихо, чётко, как замок. Она думала о том, что Минхо никогда не заметит её жемчуга. Что его «близкой» она будет лишь как декорация. Что это унизительно. Она думала и о том, что её имя уже несколько недель полощут в газетах, что маменьки в тюрбанах смотрят на неё с тем особым прищуром, который означает «испорченный товар», и что общество, к сожалению, устроено именно так, как устроено. Если наследник демонстрирует ей уважение — пусть и притворное — это закрывает три из пяти дыр в её репутации. — И вас это не радует, — констатировала она, снова возвращая лицу спокойствие. — Восторгу нет предела. Она усмехнулась его сарказму и повернулась к нему вполоборота, заслоняясь от зала его фигурой. — И что вы намерены делать? — Пока — стоять вот здесь и делать вид, что мне интересно, как господин Харрингтон объясняет леди Уэст разницу между бургундским и бордо. Потом побеседую с кем-нибудь ради приличия ещё немного, может, станцую. — Это временная стратегия, — примирительно перебила она его. — На планирование приёма нужна пара дней. На королевский — неделя, даже в спешке. — Она чуть наклонила голову. — Могу вам помочь. Минхо посмотрел на неё, приподняв бровь. — Каким образом? — Маменьки, — начала она деловито, отпив лимонада и кивнув в сторону дам, — это отдельный вид хищников. Стоит им учуять открытую территорию, они приведут дочерей и выстроятся в очередь. Но если территория уже занята — или хотя бы выглядит занятой, — они перестанут атаковать в лоб. Переключатся на тех, кого проще взять. — Она встретила его взгляд. — Я могу подыграть. Буду рядом достаточно часто, чтобы создать видимость: принц, кажется, уже занят чем-то интересным. Танец-другой, пара негромких разговоров на виду у всех. Не помолвка и не объявление — просто туман. Его хватит, чтобы вас не затоптали в первые же полчаса. Минхо смотрел на неё с лёгким изумлением. — Зачем вам это? Ральфина усмехнулась — совсем чуть-чуть, одним уголком губ. — Мне это тоже на руку. После маскарада, да и в целом незадолго до него, на меня смотрят как на пикантную историю из газеты, а не как на человека. Папа́ гневается из-за этого. Но если я буду замечена рядом с наследником — не в качестве сплетни, а в качестве... собеседника, — это немного исправит картину. — Она поставила бокал на поднос и раскрыла веер, слегка взмахнув им. — Взаимная выгода. Ничего лишнего. Минхо помолчал. За колоннами хохотали над чьей-то остротой, в дальнем конце зала кто-то что-то рассыпал на паркете, и лакеи поспешно бросились убирать. — Предлагаете фарс? Мисс, не слишком ли вы юны, чтобы в такие игры играть? Что после? — спросил Минхо. В его голове слишком громко шумели мысли о том, что Ральфина к нему неравнодушна. Её мотивы могут не заканчиваться только на слухах. Хотя, спрашивая «что после», Минхо и сам не знал ответа. Как долго он будет тянуть эту игру? Рано или поздно придёт время, не так ли? Он же не может просто взять и уехать, прихватив Джисона и оставив все свои обязанности. Так просто не получится. — Что после — мы увидим. Не стоит так далеко заглядывать, — настойчиво сказала Ральфина, поглядывая вдаль зала, на выходы в коридоры. — Хорошо, — сказал он наконец. Мысли начинали давить, и её вариант был хотя бы чем-то среди этого хаоса. Это давало хоть какой-то выигрыш во времени. — Я согласен. Ральфина вернула взгляд на него и улыбнулась. — Тогда для начала: не стойте у колонны с лицом осуждённого. Это сводит на нет весь эффект. Минхо невольно хмыкнул. — Постараюсь. Если мне не стоять, тогда станцуем? Но его внимание переключилось, когда он увидел Джисона, вежливо лавирующего сквозь толпу. — Кто они? — спросил Минхо, как только офицер подошёл. Ральфина посмотрела на появившегося Джисона, и её улыбка едва заметно потускнела. Взгляд на мгновение стал оценивающим. Она закрыла веер с громким хлопком и сделала реверанс. — Прошу извинить, но мне надо идти, Ваше Высочество. Станцуем в следующий раз. Девушке было неприлично отказывать в танце, но внимание принца ушло слишком быстро, и она не думала, что тот сочтёт её уход за грубость. Она оставила их побеседовать. В конце концов, у неё самой был тот, кто, возможно, уже ждал её. Она пошла обратно в зал, лавируя между группами гостей с той же уверенностью, с которой, видимо, и придумывала стратегии. — Мисс Ральфина… — бросил ей вслед Минхо и тяжко вздохнул, посмотрев на Джисона. — Что-то произошло? — в лёгком замешательстве спросил рыцарь. — Ох, да. Ты многое пропустил. Не вовремя же появляются все эти непонятно кто. — Расскажешь потом в то вижу, сейчас тебе не до пересказов, — приметил Джисон. — А тех особей я передал городской страже. Вроде и не французы, но то, как они дотошно пытались поговорить с тобой про войну, — дело нечистое. Всем этим лордам здесь точно не хотелось бы о крови говорить как тем, — рассуждал Джисон, сцепив руки за спиной. — Проблема на проблеме. Но эти люди — проблема стражи. Он с ними лишнего не болтал. Больше его беспокоило то, что он чувствовал внутри. Что-то неприятное — не острое, а вязкое, как холод в промокших сапогах. Что-то вроде вины. Или предчувствия. Ральфина предлагала ему туман, а он согласился. И оба называли это взаимной выгодой. Вот только туман не спрашивает, кого он накроет. — Хочешь уйти? — спросил Джисон. — С удовольствием бы. Но, думаю, правильнее остаться ещё на пару танцев. — Тогда... — Джисон взял бокал шампанского с подноса и протянул Минхо. — Немного поможет пережить остаток. — уголки его губ поднялись в мягкой, ободряющей улыбке. Минхо улыбнулся в ответ и отпил. — Спасибо. — Он сжал плечо рыцаря. И это «спасибо» несло в себе гораздо больше, чем просто благодарность за шампанское.

***

Ральфина делала вид, что беседует с лордом, но глазами блуждала по выходам из зала. Выискивала. И заметила того, кого искала. Филипп стоял у стены одного из коридоров с бокалом красного вина в руке и с видом человека, которому весело на собственных похоронах. Он смотрел на неё так же, как смотрел тогда в аллее — без стеснения, без суеты, с той же хищной точностью, которая три дня назад заставила её ноги прирасти к земле. Его взгляд прожигал от того, как настойчиво он был направлен на неё. Она намеренно отвела глаза. Потом ещё раз. И снова посмотрела, видя, как он удаляется вдоль по коридору. Как манящий и соблазняющий змей в Эдемском саду. Когда оркестр взял паузу и гости двинулись к фуршетному столу, а мать Ральфины оказалась вовлечена в разговор с какой-то матроной в лиловом, Ральфина извинилась перед лордом и двинулась вслед за удаляющейся фигурой. Длинный коридор встретил её пустотой. Ральфина шла в двадцати шагах за Филиппом, следуя за ним не пойми куда. Это была не южная галерея — её они уже прошли. Филипп завёл её в одну из тех ненужных комнат, которые существуют исключительно потому, что архитекторы не умеют оставлять пустые углы: маленькая, с одним узким окном и двумя полосами тусклого лунного света на полу, пахнущая старым деревом и воском от свечей, которых здесь давно не зажигали. Ральфина вошла, слегка возмутившись тесноте, но не успела сказать ни слова — потому что Филипп не дал ей времени. Он шагнул к ней, положил ладонь ей на щёку — уверенно, без извинений — и поцеловал. Не так, как целуют на первом свидании, с немым вопросом. Так, как берут то, что давно решили взять. Губы у него были твёрдыми и тёплыми, и в этом поцелуе была и торопливость, и настойчивость, и давление, и абсолютная уверенность. И запах его парфюма — табак, смола, что-то с горьковатой нотой. Она не сделала ни движения, лишь стояла замерев. Её целуют. Это поцелуй. Мужчина. Она не умела, не знала, как отвечать, и по большей части была просто совершенно растеряна. Он отстранился, смотря на её расширенные глаза и приоткрытые губы — такими, какими их оставил Филипп. — Сладко, — сказал он, ухмыльнувшись, и прошептал следующие слова: — Просто повторяй за мной. Эти губы нужны не только для того, чтобы говорить. Он снова нашёл её губы, повторяя всё то же самое, и теперь Ральфина ожила: неуверенно, но всё же повторила его движения, отвечая губами на его напор. — Вот так, — прошептал он ей в губы. Его руки скользнули с её лица — медленно, вдоль шеи, по ключицам, к талии. Он не торопился. Каждое движение было осознанным, как у человека, который умеет читать чужое тело так же хорошо, как текст, и у которого достаточно терпения, чтобы не пропускать строки. Он притянул её ближе к своей груди. Она сжала руками его лацканы, целуя уже увереннее, подстраиваясь под его властную настойчивость. — Филипп, — произнесла она его имя. Впервые без титула. Сама этого не заметила. Ей было жарко в этой тесной комнатушке. Его губы тронула лёгкая, нехорошая улыбка. — Да? — спросил он, и его рука нашла край её юбки. Ральфина понимала, что нужно остановить его. Что это всё неправильно — тёмная комната, матушка, которая может заметить её отсутствие, человек, которого она не должна хотеть и который ей, казалось, даже не нравится. Она ведь пятнадцать минут назад заключила сделку с надеждой получить интерес от Минхо. А сейчас с его братом занимается тем, за что, узнай кто-нибудь, позора ей не миновать никогда. Она понимала это ясно, отчётливо, со всей светлой логикой своего воспитания. И всё же... не сдвинулась с места. Его пальцы нашли путь под шёлком, сквозь все слои платья. Она прислонилась спиной к стене, чуть прикрыв глаза, и почувствовала, как его рука двинулась выше по бедру, как тепло его ладони через тонкий батист панталон стало почти невыносимым, прежде чем он коснулся её между бёдер, где больше не было никаких декораций и никакого светского договора. Она тихо втянула воздух, крепче сжав ткань его сюртука. — Ты слышишь? — спросил он тихо, совсем рядом с её ухом. — Что… — она не договорила. — Музыку. — Он чуть улыбнулся в темноте. — Вот она. Та самая, про которую я говорил в аллее. Не в клавикордах. Филипп не спешил. Это было хуже всего — что он не спешил, что двигался с той же уверенной медлительностью, с какой шёл через зал. Его пальцы сначала просто лежали там, тёплые и тяжёлые, давая ей почувствовать сам факт прикосновения. Потом он медленно провёл средним пальцем по её складкам — сверху вниз, легко, почти невесомо, собирая выступающую влагу. Ральфина судорожно вдохнула. Колени дрогнули. Филипп второй рукой подхватил её под бёдра, слегка приподняв. Его палец вернулся к верхней точке, безошибочно нашёл чувствительный бугорок и начал описывать вокруг него медленные, ленивые круги. Ральфина всхлипнула — коротко, почти испуганно — и вцепилась в его сюртук обеими руками. — Филипп… подожди… я… — Голос у неё дрожал, как у девочки, которая впервые поняла, что тело может предать её. Он не остановился. Второй палец присоединился к первому, и теперь они двигались вместе — один продолжал круговые движения, второй осторожно скользнул ниже и начал давить на вход, не проникая внутрь, а только дразня, приоткрывая её. — Тихо, — выдохнул он. — Просто дыши. Чувствуй. Ральфина прикусила губу, пытаясь сдержать звуки, которые рвались из горла. Она никогда не знала, что там, внутри, может быть так горячо. Каждый круг его пальца заставлял её бёдра вздрагивать. Лицо пылало. Он наконец позволил среднему пальцу войти — медленно, на одну фалангу, потом на две. Ральфина тихо вздохнула, зажмурившись. Ощущение было странным: давящим, непривычным. Он начал двигать пальцем — сначала медленно, потом чуть быстрее, одновременно продолжая ласкать её большим пальцем. — Больно? — спросил он низко, наклонившись к её шее и оставляя там обжигающие поцелуи. — Нет… — выдохнула она. — Не… не больно… просто… странно… Он добавил второй палец. Теперь внутри неё было два его пальца — уверенных, настойчиво раздвигающих её. Ральфина резко выгнулась, приглушённо всхлипнув. — Вот здесь, — прошептал он ей в шею. — Чувствуешь, как приятно? Она уже не могла отвечать словами. Только кивала, тяжело дыша. Филипп вдруг резко вынул пальцы. Ральфина открыла глаза — растерянная, возбуждённая, с влажными, дрожащими губами. — Почему… — начала она, но он уже расстёгивал свои брюки. — Потому что это не вся музыка, которую ты можешь услышать, — сказал он хрипло. — Есть мелодии куда глубже. Он приподнял её юбки ещё выше, рывком подхватил её на руки и усадил на узкий подоконник. Свободной рукой он направил себя к её входу. Головка его члена была горячей и скользкой от её собственной влаги. Он подался вперёд одним медленным, уверенным толчком. Ральфина резко ахнула и до боли вцепилась ногтями ему в плечи. Острая, пронзительная боль разорвала туман возбуждения. Она инстинктивно напряглась, пытаясь отстраниться, но поза на подоконнике и крепкие руки Филиппа на её бёдрах не оставляли путей к отступлению. Он прорвал преграду её невинности, заполняя её не до конца, но достаточно глубоко, чтобы её дыхание сорвалось. — Боже… — выдохнула она, на глазах выступили слёзы. — Филипп… больно… ты… ты что… Он мгновенно замер, тяжело дыша. На его лице промелькнула тень искреннего удивления, тут же сменившаяся тёмным, почти хищным удовлетворением. — Тише, — прошептал он, склоняясь и целуя её влажную щёку. — Дыши, Ральфина. Я знаю. Просто дыши. Сейчас пройдёт. Это боль посвящающяя тебя в женщины. Он не двигался, давая её растревоженному телу время привыкнуть к его объёму, к этому совершенно новому, пугающему вторжению. Боль постепенно отступала, растворяясь в горячей пульсации и возвращающемся, пульсирующем жаре. Когда она наконец расслабила стиснутые пальцы на его сюртуке и судорожно выдохнула, он начал двигаться — медленно, глубоко, с каждым толчком входя чуть дальше. Ральфина тихо стонала ему в шею, пряча лицо, потому что смотреть в глаза было слишком стыдно. Каждый раз, когда он входил полностью, она чувствовала, как он заполняет её до предела — горячо, плотно, почти до грани новой боли, которая теперь смешивалась с острым наслаждением. Он ускорил темп. Теперь толчки стали жёстче, агрессивнее, а большим пальцем он снова безошибочно нашёл её клитор и принялся ласкать. Ральфина уже не сдерживала стоны — они вырывались наружу: короткие, высокие, испуганные собственной откровенностью. Её ноги дрожали в воздухе, пальцы неистово сжимали его волосы. — Вот это музыка, которой нужно интересоваться, — выдохнул он. — Филипп… я… я не могу… — она задыхалась. — Можешь, — ответил он и резко, сильно вошёл в неё до самого конца. Ральфина вскрикнула, содрогаясь всем телом. Волна удовольствия накрыла её резко: разрядка прошлась по телу спазмами, ощущение было настолько острым, что его невозможно было ни с чем сравнить. Жар сжигал её изнутри. Филипп продолжал двигаться — быстро, жадно, уже не сдерживаясь. Он с силой вышел из неё и резкими движениями довёл себя рукой до конца с низким стоном, изливаясь на собственные пальцы. Несколько долгих секунд они просто молчали, тяжело дыша. Ральфина откинула голову на оконное стекло. Филипп тяжело опирался чистой рукой на раму. — Ты сейчас скажешь, что это больше не повторится, — весело заметил он, вытирая руку о рубашку под сюртуком. Он поправил лацканы, натянул брюки и привёл себя в порядок. — Это больше не повторится, — хрипло сказала Ральфина. И она сама не знала, лжёт она сейчас или нет. Правда не знала. — Конечно, — покладисто согласился Филипп. Он достал папиросу из портсигара и зажёг её, но прежде чем он успел сделать затяжку, Ральфина неожиданно подалась вперёд и притянула его за шею для поцелуя. Его губы искривились в ухмылке прямо сквозь поцелуй. Он скользнул свободной рукой по её платью, отвечая на эту внезапную вспышку нужды, и встал между её ног. — Прямо как твоя мама тебе рассказывала? — Он приобнял её за талию, отвернулся в сторону и наконец сделал глубокую затяжку. — Издеваетесь? — с лёгкой улыбкой спросила она, положив руку на его плечо. — Разве? Ну, может, совсем немного. — Он посмотрел на неё, выдыхая. — И оставь формальности, Ральфина. — Мама́ показывала мне рисунки чтоб к супружескому долгу я была готовой. Говорила, ощущения не передать словами. Так она сказала. Кажется, теперь я понимаю. — Твоя мама заботливая. Но я куда заботливее. Показал всё на практике. Теперь знаешь наверняка. — Он выдохнул дым в сторону от неё, наклонился, оставил поцелуй на её ключице и отступил, аккуратно поправляя мелочи её наряда, приводя девушку в полный порядок. — Очень заботливый, — закатила она глаза и спрыгнула на пол. — Боюсь, маменька уже беспокоится, где я. — Да. Золушке пора возвращаться на бал, — согласился он и оставил ещё один короткий поцелуй на её губах, поделившись терпким вкусом табака. — Вольный путь, леди. Ральфина прикусила губу, поправила выбившийся локон, прокрутив его на пальце, и посмотрела на Филиппа с явным желанием сказать что-то ещё, но передумала. Развернулась и прошла к двери. — Ожидай письмо. И в следующий раз возьми наименее строгую компаньонку, — сказал он ей вслед и снова выдохнул дым, заполняя каморку запахом их тел и горьковатого табака. Она вышла за дверь со смущённой улыбкой на лице. Письмо. Письмо. Но оказавшись в коридоре, она вновь услышала гул голосов, шум людей и музыку оркестра, и отчётливо вспомнила, где находится. Нужно было собраться и вернуться. Она так и сделала, глубоко вдохнув и медленно выдохнув. Словно ничего не случилось. Вот только жар, накрывший её изнутри, так и продолжал пульсировать в памяти. — Ральфина! — воскликнула миссис Берри, стоило ей заметить дочь в зале. — Где ты была, дитя? Глаза Ральфины слегка расширились от испуга, но она тут же взяла себя в руки. — Мне срочно нужно было исправить нужду, мама́. Ты была так увлечена беседой, мне показалось грубостью прерывать тебя, — соврала Ральфина абсолютно гладко и взяла мать под руку. — Матушка, я могла бы на этой неделе ещё раз наведаться к принцу Минхо? Я бы хотела сыграть с ним вместе, — перевела она тему и невинно улыбнулась. — Мы в прошлый раз так мило беседовали. Именно это и надо было делать. Вернуться в реальность. У неё пакт с Минхо. А Филипп... Филипп — это сжигающее любопытство. А Минхо — стабильность и будущее.