Рыцари тоже умеют любить

Минхо вышел из покоев Шарлотты так, словно его только что вытащили из затянувшейся проповеди и при этом ещё слегка обдали ледяной водой. Дверь за его спиной закрылась с мягким щелчком. В коридоре было пусто, только два лакея у дальней арки делали вид, что превращены в неподвижную мебель. Минхо прошёл несколько шагов, не глядя по сторонам, затем резко свернул в малый проход — туда, где реже попадались чужие глаза. Джисон уже ждал его у окна, где свет падал полосой на стену. Он стоял, опершись плечом о камень, и смотрел во двор на слишком аккуратно подстриженные кусты — идеальное украшение для бесполезных разговоров о погоде. Минхо дошёл до него и, не здороваясь, упёрся спиной в противоположную стену. Руки скрестил на груди. Лицо у него было как у человека, которому только что объяснили, что небо — это личная собственность короля. — Как прошёл визит к Её Высочеству? — осторожно поинтересовался Джисон, хотя ответ уже читался по стойке принца. — Она говорила загадками, — мрачно сообщил Минхо. — Загадками, намёками и… — он сделал неопределённый жест рукой, будто отмахивался от невидимых слов, — и этим своим взглядом, как ножницами по бумаге. — Это её коронная техника, — сухо заметил Джисон. — О чём на этот раз? — О браке, конечно, — Минхо оттолкнулся от стены и начал ходить туда‑обратно по узкому коридору, как по палубе. — О «времени, которое не терпит промедления», о «рынке сердец», о «том, как полезно, когда дворец сам создаёт новости, вместо того чтобы за ними бегать». А потом вдруг: «Вы симпатизируете леди Берри, не так ли?» Он остановился, развёл руками. — Что я должен был ей сказать? «Нет, тётушка, мне больше симпатичен ваш начальник разведки»? Джисон кашлянул, стараясь придать лицу выражение, достойное начальника разведки, а не человека, которому одновременно хочется рассмеяться и выругаться. — И что ты ответил? — спросил он. — Что леди Берри умна и достойна уважения, — отчеканил Минхо. — На что она сказала: «Ум и достоинство — хорошее начало для супружеской жизни». И ещё: «Скандал ей уже обеспечили, неплохо бы обеспечить и будущее». Он стукнул ладонью по камню. — А потом… потом она начала говорить о «закрытых дверях» и «неплотно задвинутых шторах» и вообще — о дворце, в котором «любая тайна живёт ровно столько, сколько требуется чайной комнате, чтобы вскипятить воду». Джисон перестал смотреть во двор. — Понятно, — произнёс он. Простая констатация. Минхо сжал губы. — Я пытался… — он понизил голос. — Я пытался сделать вид, что говорим о чём‑то абстрактном. О репутации. О слухах. Но она смотрела так, будто раскладывает фигуры: вот король, вот наследник, вот племянница. И два… — он запнулся, — и два лишних факта, которые надо куда‑то деть. — Два лишних факта? — тихо переспросил Джисон. — Нас, — сказал Минхо и встретился с ним взглядом. — Нас с тобой. Между ними повисла короткая, плотная пауза — не от смущения, а от того, что оба одновременно проверили: сколько ещё в коридоре чужого воздуха. — Джисон… — тихо начал он. — Если отбросить долг, планы, корону. Ты бы… позволил мне? — Жениться? — Джисон вскинул бровь. — На Ральфине? — Да. Нет. Я… — Минхо запнулся. — Не то чтобы собираюсь бежать в церковь. Но… если тебя завтра поставят перед фактом, что я обручен. Ты… сможешь это перенести? Вопрос прозвучал почти по‑детски. Джисон, который привык слышать от него иронию и отточенные формулировки, на секунду растерялся. Он отвёл взгляд, будто что‑то рассматривая в орнаменте лепнины, хотя видел только одно: принца, стоящего у алтаря рядом с девой в белом. — Я смогу выдержать всё, что ты сочтёшь правильным, — произнёс он наконец. — Но это не значит, что мне будет не больно. И я буду взбешён. И… — он криво усмехнулся, — и наверняка я не выдержу всё‑таки до конца. Он выдохнул. — Я бы уехал как можно дальше, на войну. Туда, где моё место. Я бы не смог смотреть на тебя и на кого‑то ещё в качестве твоей супруги. Минхо не отводил взгляда. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — сказал он. — Поздно, — мягко ответил Джисон. — Эта опция у нас сгорела ещё в тот день, когда мы выбрали любить «не по правилам». Минхо открыл рот, чтобы что‑то сказать, но за его спиной тихо кашлянули. Оба одновременно обернулись. Шарлотта стояла в коридоре. Не в парадном платье — в строгом тёмно‑синем, которое она носила к заседаниям комитетов. Лицо — ровное, собранное. На виске — проглядывала прядь седины, которую она обычно умело прятала в причёске. — Ваше Высочество, — сказала она, как будто не слышала ни одного их слова. — Сэр Морланд. Они поклонились. Джисон чуть отступил назад, принимая привычную позицию «на шаг позади». — Тётушка, — кивнул Минхо, чуть удивлённый снова её видеть. — Если вы ещё не решили отречься от меня, я к вашим услугам. — Увы, отречение не предусмотрено регламентом, — сухо парировала Шарлотта. — Идите оба со мной. Нам есть о чём поговорить. Я всё же не закончила разговор, Минхо. А в этом мне нужны вы оба. Она развернулась, не проверяя, идут ли они следом. — Снова? — пробормотал Минхо, но послушно пошёл за ней. — Видимо, уже соскучилась по вашим речам. А я за компанию, — добавил вполголоса Джисон, и Минхо невольно усмехнулся. Её малая гостиная отличалась от парадных залов так же, как живой сад от гравюры. Низкий диван у окна, столик с разложенными на нём письмами без печатей, надкушенное яблоко на блюде, забытая на подлокотнике книга. Шарлотта редко позволяла себе не идеальный порядок, но здесь вещи стояли так, как ими пользовались, — не так, как их расставляла прислуга. Она подошла к камину, не садясь, и жестом указала им на два кресла. — Садитесь. Или стойте, если вам так легче, — сказала она. — Но давайте теперь обойдёмся без привычных танцев вокруг слов. Тот разговор был неполным. Минхо сел — скорее автоматически, чем по собственной воле. Джисон остался стоять, чуть позади и правее, как привык, но ближе, чем предписывал этикет. Шарлотта несколько секунд рассматривала обоих, как будто прикидывала, с какого края подступиться. — Я не идиотка, — начала она спокойно. — И живу во дворце не первый год. У Минхо дрогнули пальцы на подлокотнике. — Тётушка… — начал он, но она подняла руку. — Тихо, Минхо, — сказала она без раздражения. — Ты умный мальчик, но сейчас говорю я. Она перевела взгляд на Джисона. — И вы, сэр Морланд, тоже помолчите. Хотя ваше молчание, надо сказать, шумит громче, чем половина речей в этом дворце. Он слегка склонил голову. — Как вам будет угодно, Ваше Высочество. Шарлотта вздохнула устало. — Дворец — это не только драгоценные камни и шуршание шёлка, — сказала она. — Дворец — это глаза и уши. Это люди, которые живут в его стенах десятилетиями и знают, какие двери закрываются чуть чаще других. Кто проходит по коридору в два часа ночи. Кто вдруг начинает любить сад даже в дождь. Она повернулась к Минхо. — Ты можешь запирать дверь сколько угодно. Можешь закрывать шторы. Но ты не можешь сделать так, чтобы два десятка камердинеров, горничных и лакеев ослепли и оглохли. Они видели, как ты выскакивал ночью из своих покоев с лицом, словно у тебя под ногами провалилась земля. Видели, как сэр Морланд заходит вечером в покои принца и покидает их лишь утром. Видели вас в саду, в грязи. И слышали, как никогда не поднимавший голоса мягкий принц вдруг отдаёт приказы слугам так, что у тех чуть кружки с рук не летят. Уголок губ Минхо дёрнулся. — Мы… — он сглотнул. — Мы не скрываем, что мы друзья. — Друзья, — повторила Шарлотта с невесёлым смешком. — Прекрасное слово. Очень гибкое. Удобное. Но я, к сожалению, достаточно стара, чтобы знать разницу между дружбой и тем, как двое смотрят друг на друга, когда думают, что никто не видит. Она бросила короткий взгляд на Джисона. — И между тем, как человек вечно крутится рядом — из‑за притяжения, а не из‑за любопытства к беседе. Молчание стало тяжелее. Минхо, казалось, уменьшился в кресле, будто кто‑то сверху положил на него лишний груз. — Если вы хотите, я подам в отставку, — тихо сказал Джисон. — Это решит… — Ничего это не решит, — резко оборвала Шарлотта. — Не начинайте, сэр Морланд. Отставкой вы только подтвердите догадки тех, кто сейчас шепчется полголоса. В этой цитадели любое бегство — признание. — Она махнула рукой и выдохнула. — Да и Теодор вас не отпустит в отставку. Разве что вместе ко всем остальным. Она подошла ближе, положила ладонь на спинку кресла Минхо. — Проблема не в том, что вы чувствуете, — сказала она, перебирая пальцами резьбу. — Я не собираюсь обсуждать вашу совесть, сердце или постель. Это, как ни странно, меньше всего меня волнует. Минхо резко поднял голову. — Что же тогда? — спросил он, и в голосе его впервые прозвучала злость, не маскированная шуткой. — Что ещё остаётся вам обсуждать, если не это, если вы ведёте меня к браку? Шарлотта посмотрела на него долго, как смотрят на человека, который наконец заговорил своим настоящим голосом. — Дворец, — ответила она. — Страну. Трон. То, на чём мы все, как ни печально, стоим. Внешне у нас война. Внутри — трещины. Король, который живёт в своих легендах. Парламент, который считает монету. Газеты, которые ищут кровь. И принц, который в глазах половины Лондона — не наследник, а герой светской хроники. Понимаешь? — Я понимаю, что устал быть только витриной, — глухо сказал он. — И устал, что каждый мой вдох — это чей‑то заголовок. — Прекрасно, — кивнула Шарлотта. — Значит, можем говорить прямо. Время ваших игр кончилось, — произнесла она, взмахнув сложенным веером в их сторону. — Как бы жестоко это ни звучало. Время интрижек, двусмысленных взглядов и ночных прогулок под дождём. У нас нет роскоши оставаться в неопределённости. Ни для вас, ни для леди Берри, ни для дворца. Слово «игр» резануло обоих мужчин. — Это не игра, — тихо, но очень отчётливо сказал Минхо. — То, что между мной и Джисоном. Это не было игрой ни одного дня. — Верю, — спокойно ответила она. — Именно поэтому всё так серьёзно. Она подошла к столу, взяла со стопки записную книжку, открыла, мельком взглянула на свои пометки и, набрав воздуху, закрыла её снова. — Я не могу изменить короля, — отчеканила она. — Не могу отозвать его приказ. Не могу заставить Лондон разучиться шептаться. Но могу сделать хоть что‑то, чтобы у двора был шанс дожить до конца этой войны. Она посмотрела на племянника. — Ты выйдешь на брачный рынок, — отрезала Шарлотта. — Официально. Без шуток и туманных намёков. Мы устроим приём. До конца сезона — месяц, этого достаточно, чтобы дать обществу понять: наследник короны ищет супругу. Не любовницу. Не вдохновение. Супругу. Партию, как им нравится это называть. Если понадобится — продлим сезон. Минхо смотрел на неё, как на человека, который только что предложил ему добровольно лечь под пушечный выстрел. — Нет, — сказал он. — Нет. Шарлотта подняла бровь. — Это не предложение, Минхо. — А я не мальчик, которому можно бросить «так надо», — он вскочил с кресла. — Вы говорите, что это не игра — то, что между мной и Джисоном. Но сами превращаете всё в партию на доске. Женитьба ради красивой картинки? Ради того, чтобы газеты сменили тему? Ради того, чтобы король чувствовал себя спокойнее? — Ради того, чтобы у нас было меньше дыр в борту, когда следующая волна ударит, — отчеканила Шарлотта. — Ради того, чтобы Ральфина Берри не осталась леди, которую два принца поочерёдно выставляют на посмешище. Ради того, чтобы в Лондоне говорили о предстоящем браке, а не о том, с кем именно наследник проводит ночи. Или будем ждать, пока весь Лондон не прочитает в памфлете о принце и том, с кем он делит постель? Она подошла ближе. Теперь они стояли почти на равных: тётка и племянник, женщина, отдавшая этому дворцу двадцать лет, и человек, которому эти стены ещё только предстоит удержать. — У меня нет другого инструмента. Мы не живём в романе, где любовь сама находит выход. Мы живём в королевском доме, где каждый ваш шаг — кирпич в основании государства. Если основание треснет, всем остальным уже всё равно, кто кого любит. Минхо смотрел на неё с ненавистью. — А что вы предлагаете мне делать? — спросил он, всё ещё пытаясь держаться в рамках уважения, которое к ней чувствовал. — Жениться и… что? Жить с человеком, которого я не люблю, улыбаться на приёмах, производить наследников, а потом тихо умирать внутри? — Да, — спокойно сказала Шарлотта. — Примерно так. Добрый день, добро пожаловать в монархию. Джисон дёрнулся, будто от удара. Она заметила это краем глаза. — И вы, сэр Морланд, сможете перестать жить в подвешенном состоянии между тем, что есть, и тем, чего не будет. У вас есть армия, которой нужен мозг. Есть офицеры, которым нужен командир, а не человек, который каждую ночь думает, как забраться в чужую спальню непойманным. Слова были жестоки и решительны. Шарлотта уверенно встала на сторону короны, а не племянника. На сторону короля. Она не верила, что сумеет справиться с последствиями этой любви. У неё не так много времени, чтобы рисковать им ради двоих, кого общество всё равно никогда не примет. Минхо покачал головой. — Вы отказываете нам даже в праве на честную боль, — сказал он. — Вы хотите, чтобы мы сделали вид, что ничего не было. — Неправда, — ответила Шарлотта. — Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, что это может продолжаться. А страдать вам никто не мешает, — она посмотрела на Минхо тем же непоколебимым взглядом. — Сегодня вечером я начну подготовку приёма, — объявила она. — Объявление о поиске невесты будет сделано официально. Ты будешь там, Минхо. Ты будешь улыбаться. Будешь танцевать. И будешь смотреть на леди как на тех, с кем можешь разделить не только музыку, но и корону. Она повернулась к Джисону. — А вы… вы офицер. Ваш долг — защищать. А не соблазнять. — Он меня не соблазнял! Не смейте так говорить! — яростно воскликнул Минхо. — Как хочешь называй это, Минхо. Но слов своих я не заберу. Морланд может не переставать любить, но ему придётся научиться жить с этим так, чтобы не разрушить ни тебя, ни дворец. Тишина, которая последовала, была вязкой, как мёд. Минхо опустил взгляд. В груди у него всё стянулось и одновременно вскипело. — Вы говорите так, будто у меня есть выбор, — глухо сказал Джисон. — Выбор есть всегда, — ответила Шарлотта. — Просто иногда все варианты ужасны. — Вы говорите, что не просите перестать любить, — тихо сказал он. — Но что это значит в итоге? Вы просите закончить то, что называете «играми», «соблазном», но не запрещаете мне любить. Любить кого, простите? Женатого наследника? Чем женитьба поможет дворцу? Слухи ходили и будут ходить. Их ничем не прекратить. — Хватит, — отчеканила Шарлотта. Она выдержала его взгляд, ставший жёстче. — Знайте своё место, прежде чем повышать голос на вашу госпожу. Не забывайте, кто вы. Джисону хотелось крикнуть. На этой неделе он уже во второй раз слышал те же слова: «знай своё место». Правильно. У него ведь не может быть мнения. — Он прав! — резко сказал Минхо. — Тётушка, одумайтесь. Моя помолвка ничем не поможет. Она развернулась к окну. — Вы свободны, — сказала она вместо ответа. — Всё уже решено. В коридоре дверь за ними закрылась всё тем же мягким щелчком. На этот раз он прозвучал как приговор. Некоторое время они шли молча. У стены висел портрет Теодора в молодости — с мечом, с высоко поднятой головой, с тем же взглядом, который вчера говорил о ресурсах и границах. Минхо не посмотрел в ту сторону. — Если хочешь, я уйду, — тихо сказал Джисон первым. — В самом деле… Я могу попросить перевод в полевой штаб. Или даже к ребятам своим. Я вполне восстановился.. — Нет, — ответил Минхо мгновенно. — Ни за что. Он боялся говорить больше. Это было всё, на что его хватило. Боялся сорваться на Джисоне — тот был такой же жертвой, а не виновником. Всё внутри было взвинчено, хотело бросаться, кричать. Сердце стучало слишком громко. Всё просто кипело. Он ненавидел это. То, как ими помыкали. То, как с Джисоном обращались, как с псом, не позволяя ему даже говорить. То, как он причинял Джисону боль одним своим существованием. В такой тяжёлой тишине они дошли до покоев принца. — Разойтись всем! — резко приказал Минхо, сжимая руки в кулаки. — Чтобы ни одного слуги и гвардейца возле этой двери не было. Это приказ. Выполняйте, а не стойте. Джисон лишь слегка извинился взглядом перед двумя гвардейцами, прежде чем те поспешно удалились по коридору. Минхо выдохнул, открыл дверь, а потом, повернувшись, схватил Джисона за запястье и втянул в комнату. Он захлопнул дверь так резко, что по стенам прошла лёгкая дрожь. Комната, ещё недавно аккуратная, как иллюстрация к брошюре о дворцовом порядке, вдруг стала казаться тесной. Он отпустил запястье Джисона и несколько секунд просто стоял посреди комнаты, тяжело дыша, будто бежал по лестнице. — Она… — выдавил он наконец. — Она говорила так, будто мы… будто я — мебель. Фигура на доске. Камень в стене. Голос сорвался. — Будто у неё самой есть право прожить жизнь так, как ей заблагорассудится, — он резко шагнул к столу, — а у меня его нет! Он сгрёб ладонью стопку бумаг — карты, письма, заметки — и швырнул на пол. Бумага разлетелась веером, как вспугнутые чайки. — Она двадцать лет отдала дворцу, в молодости выбрав остаться старой девой по своей воле, так никогда и не выйдя замуж, и все шепчутся о её жертвенности! — он захлопнул чернильницу, и та опрокинулась на рассыпанные бумаги. — А я, выходит, не имею права хотя бы быть спрошенным: хочу ли я? Следующая стопка книг полетела следом, глухо ударившись о ковёр. — Я мужчина. Я наследник. Мне говорят, что именно я — лицо государства, — он дёрнул скатерть, одна из ваз покатилась по столу и разлетелась о пол на осколки. Джисон не дрогнул — только смотрел, сдерживая ту же кипящую несправедливость внутри. — Так с какого, простите, чёрта кто‑то решает, когда мне жениться и на ком? Когда мне можно любить, а когда — нет? Он поднял руку, собираясь отправить на пол ещё одну вазу, но не успел. Джисон оказался рядом так быстро, что это было почти не движение, а вспышка. Жёсткие пальцы сомкнулись на его запястье. — Хватит, — сказал он негромко, но так, что рука замерла. — Стол тут ни при чём. И вещи. И этот фарфор тоже. — А кто при чём?! — сорвался Минхо, пытаясь выдернуть руку. — Тётушка? Король? Дворец? Я сам? Может, мне вообще всё тут разнести, чтобы хоть что‑то принадлежало мне одному?! — Разнесёшь, — спокойно ответил Джисон, не отпуская, — останешься среди обломков один. Они стояли почти вплотную: дыхание об дыхание, гнев о гнев. Пульс у обоих бился так, будто пытался вырваться наружу. — Давай лучше ты выместишь это на мне, — тихо сказал Джисон. Он перехватил вазу, опустил её на пол и оттянул Минхо в сторону от осколков. — Я хотя бы могу отвечать. — Я не хочу на тебе злиться, — выдохнул Минхо. — Ты не виноват. — Дело не в виноватых, — Джисон шагнул ближе, отпуская запястье и кладя руки ему на талию. — Дело в том, что если ты будешь крушить мебель, я останусь наблюдателем. А я не вынесу ещё раз смотреть, как тебя ломают, ничего не делая. Он притянул его к себе, наклоняясь к горячему дыханию. Минхо ещё секунду стоял жёсткий, как струна, а потом будто провалился в этот шаг навстречу. Гнев не исчез — просто нашёл другое русло. Поцелуй вышел резким, почти болезненным — не лаской, а вспышкой. Зубы нечаянно задели губу, пальцы вцепились в ворот мундира, как в спасательный круг. Воздух в комнате сразу стал плотнее. — Ненавижу… — прошептал Минхо, не отрываясь. — Ненавижу, что они всё решают. Ненавижу, что ты говоришь «я выдержу», будто это нормально. — Не выдержу, — ответил Джисон в те же губы. — Но буду рядом, пока не рухну. Они двинулись почти одновременно. Джисон повернул его к себе, одним движением загоняя между собой и столом. Опираясь ладонями по обе стороны, словно отгораживая от всего мира, он углубил поцелуй, уже не сдерживая нежность. В этот раз во вкусе было не только злое бессилие, но и потребность. Заявление о принадлежности, пускай и только друг другу. Минхо всхлипнул не от слёз — от того, что дыхания не хватало, а он всё равно тянулся ближе. Пальцы метались: от ворота к пуговицам, от плеч к шее. Ткани шуршали, пуговицы поддавались, как крепления, которые давно хотели, чтобы их сорвали. Джисон поднял его чуть выше, усаживая на край стола. Дерево тихо скрипнуло под его весом. Колени Минхо сами разошлись, позволяя ему подойти ближе. — Смотри на меня, — сказал Джисон. Минхо посмотрел. В темноте его глаз плескалось всё сразу: ярость, страх, любовь, то самое упрямство, которое так бесило короля и так спасало его самого. — Это единственное, что они у меня не заберут, — выдохнул он. — То, как я на тебя смотрю. Джисон провёл пальцами по его щеке, по горящей коже. — И то, как я дотрагиваюсь до тебя, — добавил он. — Пока мы за этой дверью. Он снова наклонился, и каждый поцелуй был чуть другим: то глубже, то мягче, то почти невесомым. Руки Минхо уже не хватались судорожно — они скользили по спине, по плечам. Кто‑то из них сбросил на пол пиджак, потом второй. Манжеты расстегнулись, шейный платок лёг змейкой на ковёр. Хаос в комнате — в их маленьком мире — отражал хаос, творящийся внутри. Джисон наклонился к его шее, медленно, осознанно, оставляя поцелуи на тёплой коже. — Ох, чёрт, Джисон… — тело выгнулось навстречу блуждающим рукам рыцаря, а голова сама откинулась назад, открывая ему больше места. Слова растворились в шёпоте ткани, в тихих звуках, с которыми одежда уступала терпению. Когда солнце уже ушло с подоконника и только тусклый свет из камина подсвечивал комнату, они лежали под смятым покрывалом, лицом друг к другу. Воздух всё ещё хранил запах их тел, лаванды и чуть горького дыма. А хаос на полу так и оставался. Минхо уткнулся лбом в ключицу Джисона. Пальцы лениво рисовали круги у него на груди, как будто каждый круг мог сделать эту реальность устойчивее. Джисон смотрел в потолок. Его ладонь лежала на спине принца, чуть выше талии, двигаясь так медленно, словно он боялся спугнуть этот короткий покой. — Мне страшно, — сказал он вдруг. Минхо вздрогнул и поднял голову. В этом признании не было привычной иронии. — Тебе? — спросил он, будто слово не вязалось с человеком перед ним. — Мне, — кивнул Джисон, не отводя взгляда от потолка. — Страшно, как кто‑то может распоряжаться жизнями, как шахматными фигурами. Страшно, что я стою рядом и считаю эти фишки сам. Страшно, что вижу, куда всё идёт, и не могу развернуть корабль. Страшно было уже тогда, когда игроком был только король, а фигурами — офицеры. Партия против французского короля. Теперь ты тоже в этой игре, на этой шахматной доске. А Шарлотта — новый игрок. Начавшая партию с дворцом и всей аристократией. Он перевёл взгляд на Минхо. — И меня до дрожи пугает, — добавил он тише, — что я никак не могу сделать так, чтобы тебя не забрали. Что в этой игре у меня нет хода, который бы оставил тебя вне их рук. Не хочу, чтобы ты переходил на поле общества или оставался в руках Шарлотты. Но ты — фигура короля. Ты просто не сходишь с этого шахматного поля. Тебе ставят шах и мат. Тупик. Я не могу тебя спасти. Минхо молчал, вслушиваясь в слова — наглядные и точные. Джисон не был человеком, который легко говорит о страхе. Если он произнёс это вслух — значит, внутри действительно всё трещало. — Я ужасно боюсь, — продолжил тот, глухо, будто катил в горле камень, — что я всего лишь офицер. Рыцарь. Всего лишь пешка на этом столе. Человек без права голоса, когда наверху решают, кто с кем ляжет в одну постель ради династии и кто ляжет в землю ради славы короля. Он сжал пальцы на его спине. — Я могу спорить с Теодором о стрелках, могу рисковать чином, но в конце дня моё имя не записано ни в одной родословной книге. А твоё — записано слишком жирным шрифтом. И иногда мне кажется, что я просто лишняя строка на полях, которую любой может вычеркнуть. Пешка, которую не жалко потерять — ведь есть ещё. — Не смей так говорить, — тихо, но резко сказал Минхо. Он приподнялся на локте, чтобы видеть его лицо. — Ты не лишняя строка. Ты человек, который держит весь этот проклятый текст от расползания. — Попробуй скажи это королю, — криво усмехнулся Джисон. — Король может считать тебя чем угодно, — отрезал Минхо. — Но я — нет. И ты не пешка. Потеряв тебя в этой игре, мы получим дыру. Ты как минимум конь. Не так много свободы, но и потеря не остаётся незамеченной. И ходишь по‑особенному. Он провёл пальцами по его щеке, по тени небритости. — Но хватит шахмат, — он слегка улыбнулся. — Ты говоришь, что не можешь меня спасти. Но уже спасаешь. Каждый день. Каждый раз, когда не даёшь мне сойти с ума. Когда говоришь «дыши». Когда встаёшь между мной и очередным идиотизмом отца. Ты не можешь забрать у них власть. Но можешь… — он запнулся, подбирая слово, — можешь забрать у них меня. На время. Как сейчас. Джисон закрыл глаза на секунду, будто эти слова были сильнее, чем всё, что сегодня сказал король. — А я боюсь, что этого мало, — прошептал он. — Что однажды они придут и скажут: «Вот твой брак, вот твоя роль, вот твой конец», — и я буду стоять в стороне, как в кабинете у карты. И ничего не смогу сделать, кроме как ещё раз попросить меньше жертв. А внутри… внутри будет кричать всё, что у меня есть. Минхо не сразу ответил. Просто наклонился и приложил ладонь к его груди, туда, где под кожей ровно билось сердце. — Слушай, — сказал он. — Пока оно бьётся, ты всё ещё можешь делать больше, чем просить. Ты можешь спорить. Подменять приказы тихими поправками. Уговаривать командиров. Считать по‑своему. Лгать в отчётах, если понадобится. Можешь спасать людей по одному, по двое. Уголки его губ чуть приподнялись. — И ты можешь любить меня, — добавил он. — Даже если им это не нравится. Даже если мне придётся жениться. Даже если на балу я буду танцевать с другой. Он прижался ближе, почти забираясь к нему под плечо. — Они могут расписать мою жизнь по приёмам и брачным контрактам, — продолжил он. — Но не могут расписать, что я чувствую, когда ты входишь в комнату. Не могут приказать мне перестать вспоминать, как ты держишь меня за руку. — Лёгкий смешок слетел с губ. — Даже тётушка Шарлотта не настолько всемогуща. Он снова лег на плечо рыцаря, оставляя поцелуй у него на ключице. — Меня тоже ужасает всё это, — продолжил он чуть тише. — Я просто хочу уехать. Взять и скрыться от всех и навсегда. Чтобы никто не командовал, не говорил, как правильно. Чтобы у нас было своё «правильно». Он вздохнул. — Но я понимаю, что это невозможно. Слишком много последствий. — Самая ужасная неделя за всё моё пребывание здесь, — с тяжестью объявил Джисон. — Сначала этот план, король. Я даже в глаза офицеру не смог посмотреть, когда тот приносил отчёт. А теперь Шарлотта со своими решениями. Я и так как на иголках. Все дни после того, как Далью уехал, — на счету. Пока он доедет — три дня, уже прошло два. Пока они всё это осмыслят и решат, как планировать, — ещё дней пять, может, неделя. А потом снова ждать, пока они погибать будут. Ждать нового отчёта, пока французы будут там откусывать наши берега. На последних словах голос Джисона начал срываться. — Мне жаль, что всё вот так, — тихо сказал Минхо с щемящей печалью. Джисон судорожно выдохнул, кадык дёрнулся. Он прикрыл глаза, прижимаясь губами к пшеничной макушке. — Жалость нам не поможет, — хрипло отозвался он, переплетая свои пальцы с пальцами принца. — Но то, что ты здесь… помогает. Я ведь всю жизнь привык нести всё один. А теперь… теперь у меня есть, к кому прийти, когда я ломаюсь. Минхо крепче сжал его руку и мягко потянул на себя, заставляя сменить положение — опустить голову Джисона к себе на грудь. Тот не стал сопротивляться. Уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдыхая спасительный запах кожи и прячась от призраков грядущей недели. — Ты не сломаешься, — прошептал Минхо в его макушку, перебирая свободной рукой жёсткие, прямые пряди. — А если начнёшь — я удержу. Шарлотта права в одном: нам придётся выйти в этот шторм. Тебе — к картам и приказам, мне — в бальные залы. Но мы не отдадим им всё. — Как ты собираешься тянуть время с невестой? — в голосе Джисона прозвучала горькая усталость. — Они ведь вцепятся мёртвой хваткой. Леди Ли не отступит. — Я же наследник, — на губах Минхо мелькнула мрачная, упрямая полуулыбка, в которой проступила самая настоящая королевская порода. — Я буду самым придирчивым, самым невыносимым и капризным женихом в истории Англии. Забракую каждую, кого они осмелятся мне предложить. Найду изъян в любой родословной, в каждом взгляде и слове. Буду танцевать, улыбаться, а сам… Он высвободил руку и невесомо провёл большим пальцем по нижней губе рыцаря. — …а сам буду искать глазами тебя, стоящего в тени за колоннами. Джисон подался вперёд, отвечая на это обещание долгим, глубоким поцелуем. В нём уже не было ни ярости, ни паники — только щемящая нежность и тихое принятие того, что прямо сейчас, в эту секунду, они всё ещё принадлежат друг другу. — Если ты будешь смотреть на меня на приёме так же, как смотришь сейчас, — пробормотал он в его губы, и в тоне наконец‑то мелькнула родная усмешка, — нас повесят на первом же вальсе. — Пусть только попробуют, — выдохнул Минхо, закрывая глаза и увлекая его за собой обратно на подушки, сплетаясь с ним в тугой, неразрывный узел. За дверью кто‑то тихо прошёл по коридору. Вдали глухо пробили часы. Дворец жил своей размеренной, холодной жизнью, готовясь к новым приказам, роскошным приёмам и чужим трагедиям. А за этой одной дверью двое людей на короткое время позволили себе непозволительную роскошь — быть не фигурой на доске и не ресурсом в отчётах, а просто собой.