Рыцари тоже умеют любить

Утро началось с холода. Не того зябкого лондонского сквозняка, что обычно тянет от оконных рам, а абсолютного, физического отсутствия тепла на второй половине постели. Минхо проснулся медленно. Он инстинктивно потянулся вслепую, ожидая наткнуться на горячее плечо Джисона, зарыться пальцами в его жёсткие волосы, но ладонь скользнула по пустому, идеально гладкому шёлку простыни. Он потянулся, выгнув спину, и нехотя сел. Кто бы мог подумать, что он — человек, всю жизнь считавший, что нашел покой в одиночестве, не нуждающийся ни в друзьях, ни в любви, — вдруг так отчаянно полюбит просыпаться от чужого жара, с затёкшими от тесных объятий конечностями. Ему даже стало не хватать того лёгкого бардака, который рыцарь вечно приносил в его комнату. Мелких деталей вроде брошенного на стул мундира, сапог у порога или забытых на столе расчётов. Всё это было в тысячу раз лучше, чем его собственный стерильный порядок, серый, болезненный свет раннего утра, сочащийся сквозь щель в тяжёлых портьерах, и тишина — такая плотная, что от неё звенело в ушах. Он поднялся. Босые ступни обожгло холодом паркета, но принц этого не заметил. Он уже подошёл к сонетке, собираясь вызвать камердинера, когда его взгляд зацепился за плотную бумагу на кушетке. — Ох, нет, всё-таки он оставил после себя немного беспорядка, — с хрипловатой улыбкой пробормотал Минхо. Он поднял свёрнутый вдвое лист, с любопытством разворачивая его. Почерк Джисона, который он знал как идеально ровный, каллиграфический и до дрожи красивый, здесь был размашистым, почти небрежным. Буквы плясали, выданные в такой спешке, что Минхо на секунду подумал, будто это чужое послание. Но стоило ему прочесть первую строчку, как все сомнения исчезли. Вместе с воздухом в лёгких. «Ваше Высочество. Мой принц. Мой Минхо.       Когда ты найдёшь эту бумагу, утреннее солнце уже коснётся края твоей подушки, а я буду далеко. Прости мне этот побег — я никогда не умел прощаться с тем, что мне дороже самой жизни. Оказывается, смотреть в лицо смерти на поле боя куда легче, чем в твои глаза, зная, что этот взгляд может быть последним.       Я пишу это, чтобы поблагодарить тебя. Не за милость принца, а за то, что ты позволил мне увидеть человека за мраморной статуей. Спасибо за каждую ноту, за каждый рисунок, за тот шум, который ты впустил в мою израненную душу. Ты стал моим сокровищем — единственным, которое я не в силах защитить так, как мне того хотелось бы.       Прости меня. Прости за то, что оставляю тебя один на один с этим холодным блеском дворцовых залов. Прости за то, что мой долг сегодня ведёт меня по тропе, на которой нет места для двоих. Я ухожу не потому, что хочу оставить тебя, а потому, что только так я могу попытаться сохранить то хрупкое "мы", которое мы создали вопреки всему миру». Минхо пошатнулся и судорожно осел на кушетку. Глаза в ужасе бегали по строчкам, отказываясь принимать смысл написанного.       «Не кори себя за маски, которые тебе придётся носить. Я буду знать, что под шёлком сюртука и галантными словами живёт тот Минхо, которого знаю только я. Тот, кто умеет дышать в унисон со мной.       Я не знаю, позволит ли судьба нашим дорогам сойтись вновь. Мир стал слишком тесен и слишком жесток для таких, как мы. Но я надеюсь всегда быть рядом. В том месте, где, смею верить, успел занять место. В твоём сердце.       Живи и наслаждайся. Будь тем светом, который согревал меня в самые тёмные ночи. Мой главный бой уже выигран — я любил и был любим тобой. И эта победа будет со мной до самого конца, какой бы финал ни ждал меня впереди. Береги себя, моё сокровище. Твой навеки, Джисон» Где-то далеко, на размытом туманом тракте, стирая ладони о грубые поводья, Джисон гнал вороного коня прочь от Лондона. Он писал эти строки в предрассветном полумраке покоев, тщательно взвешивая каждое слово. Он не написал, что это был прямой приказ короля. Не написал о шантаже и угрозе казни. Потому что знал: напиши он правду, и Минхо в ту же секунду снесёт двери королевского кабинета, объявив отцу войну, которую не сможет выиграть. А Теодор в ответ просто уничтожит Джисона, и тогда руки принца навсегда окажутся в крови. Путь Минхо был предначертан ещё до его рождения. Джисон не мог позволить себе стать тем валуном, об который разобьётся жизнь наследника. Он сдал свою позицию в любви ради того, чтобы Минхо жил. Строчки перед глазами принца расплылись. Минхо моргнул, и первая горячая капля сорвалась с ресниц, разбившись о край бумаги. Письмо с сухим треском смялось в кулаке. Он швырнул комок на пол, словно это могло сделать прочитанные слова ложью. Минхо перестал дышать. Воздух отказался поступать в лёгкие, словно кто-то с размаху ударил его под дых. Он сполз с края кушетки, тяжело рухнув на паркет. Колени ударились о дерево, но он не почувствовал боли. Задыхаясь, он подполз к смятому листу и дрожащими руками начал лихорадочно его разглаживать, цепляясь за чернильные строки, как за спасательный трос. — Нет… — выдохнул он. Звук получился жалким, чужим. Он покачал головой, слёзы падали на бумагу, размывая чернила. — Нет, нет, нет... Он уехал. Уехал на фронт. Бросил его. Смысл написанного обрушился на него не сразу, а тяжёлыми, рваными кусками. Фразы «смотреть в лицо смерти» и «какой бы финал ни ждал» били наотмашь, вспарывая сознание. Минхо скрючился на полу, прижимая разглаженное письмо к груди. Из горла вырвался хриплый, уродливый всхлип. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна, но слёзы всё равно прорвались — горячие, злые, неудержимые. Минхо прижался лбом к ворсу ковра. В этот момент в нём не осталось ни гордости, ни королевской крови — только сломленный, оставленный в темноте мальчишка, у которого только что отняли единственное, что позволяло ему дышать. Его колотило. Он впивался ногтями в собственные плечи, содрогаясь от рыданий, словно раненый зверь. Он глухо выл, задыхаясь от слёз и бессилия, размазывая их по бледному лицу. Половина его души только что вышла за дверь, пока он безмятежно спал. Сколько он просидел так на холодном полу — десять минут или час — Минхо не знал. Но когда слёзы иссякли, оставив после себя лишь стянутую кожу и звенящую, ледяную ярость, он медленно поднялся. Его рыцарь не сбежал бы сам. Только не так. Не после их вчерашних слов. Не после всего, что между ними было. Джисон не оставил бы его одного на этой придворной скотобойне, где балом правят Шарлотта и отец. Минхо накинул первый попавшийся сюртук прямо поверх ночной рубашки. Он не стал звать камердинера, не стал поправлять растрёпанные волосы. С гудящей от рыданий головой он распахнул двери своих покоев. Гвардейцы отшатнулись, поражённые его диким, всклокоченным видом, но принц промчался мимо, даже не взглянув на них. Он миновал коридоры, как привидение, охваченное пожаром. Двери королевского кабинета охраняли двое дежурных. — Ваше Высочество, Его Величество занят… — начал один из них, скрещивая алебарды. — Прочь! — рявкнул Минхо и с силой толкнул двустворчатые двери. Тяжёлые створки ударились о стены с пушечным грохотом. Стража даже не успела среагировать. Теодор сидел за массивным столом, просматривая утренние сводки. Он быстро поднял глаза, на секунду удивившись вторжению. Но, оценив внешний вид Минхо, монарх мгновенно всё понял. Что ж, по крайней мере, истерика будет всего одна. Джисон уже уехал. Иначе Теодору пришлось бы выслушивать этот концерт и до отъезда, и во время. Рыцарь всё же проявил благоразумие и выполнил приказ в точности. — Стучать тебя больше не учат? — ледяным тоном осведомился монарх. — Ты отослал его! — голос Минхо сорвался на крик. Он подлетел к столу, ударив по дубовой столешнице обеими ладонями так, что подпрыгнула тяжёлая бронзовая чернильница. — Ты отправил его на фронт! Как ты смел?! — Принято приводить себя в порядок, прежде чем врываться ко мне. Ты выглядишь как портовый бродяга, — так же холодно отозвался король, методично откладывая перо. — Я отправил командующего выполнять его прямой солдатский долг! — прогремел он, вдруг повысив голос, и эхо ударило по стенам кабинета, как камнепад. — Туда, где он должен быть! На передовую. Потому что его место в грязи и крови, а не в шёлковых простынях моего сына! — Ты вырвал его отсюда, потому что тебе мешало, что он делает меня живым… — голос Минхо потускнел от осознания, но глаза горели лихорадочным, сумасшедшим блеском. — Ты не имел права лезть в мою жизнь! Джисон пойдёт там на смерть из-за твоец неприязни! — Молчать! — рявкнул Теодор. Он резко поднялся, нависая над столом. Его голос заставил тонко зазвенеть хрусталь в люстрах. — Твои возмущения переходят всякие границы! Твои шашни с этим мальчишкой окончены. Ты слышишь меня? Конец. — Ты обещал оставить его при штабе! Он едва оправился от ранения! — ярость Минхо вспыхнула с новой силой. — Я никому ничего не обещал! — взорвался Теодор. На его шее угрожающе вздулись вены. — Твой шантаж не сработает, Минхо! Я терпел этот позорный роман достаточно долго. Я закрывал глаза на твою слабость, надеясь, что ты перебесишься, но ты решил устроить из моего дворца бордель! Твой рыцарь уехал. И он не вернётся в Лондон. Минхо смотрел на отца с чистой, неразбавленной ненавистью. — Я всё равно найду его. Я отменю твой приказ. Я… — Ты не сделаешь ничего! — перебил Теодор. Он подался вперёд и мёртвой хваткой схватил Минхо за челюсть. Боль прострелила до самых скул. — Ты закроешь свой дьявольский рот, вернёшься в свои покои и наденешь ту маску, которую обязан носить. Ты закончишь сезон так, как положено наследнику короны. Прилично. Выберешь жену и заставишь свет забыть о любых слухах. Король выдержал жестокую паузу, позволив своим словам осесть в звенящем воздухе, а затем нанёс последний, самый точный удар. Он с мрачной силой запрокинул голову сына назад, заставляя смотреть прямо себе в глаза. — Если ты этого не сделаешь… Если ты, мелкая, мерзкая размазня, посмеешь снова перечить мне или попытаешься связаться с Морландом… Помни, Минхо: на войне случается всякое. Шальная пуля. Заблудившийся отряд. Приказ стоять насмерть без права на отступление. Одно моё слово, один закрытый конверт генералу — и для твоего драгоценного Джисона всё закончится очень быстро. И очень плохо. Минхо перестал дышать. Весь его бунт, вся кипящая ярость в одно мгновение разбились в пыль о каменную плиту этого шантажа. Он даже перестал чувствовать боль от стальной хватки на своём лице. Теодор не просто отослал Джисона. Он сделал жизнь рыцаря платой за покорность принца. — Ты чудовище… Грязная дрянь. Как мать вообще могла полюбить тебя… — прошептал Минхо одними губами. На глаза вновь навернулись слёзы бессилия. — Я — король, — отрезал Теодор, стряхивая его лицо и брезгливо отбрасывая руку. При упоминании Дафны его взгляд на долю секунды дрогнул, но тут же заледенел вновь. — А теперь пошёл вон отсюда. И будь благодарен, что всё ещё находишься во дворце, а не в сырой темнице. Минхо попятился. Его губы мелко дрожали. Он смотрел на отца так, словно перед ним стоял монстр, сбросивший человеческую кожу. Ни единого звука больше не сорвалось с его уст. Развернувшись, он бросился вон из кабинета. Он брёл по коридорам, ничего не видя перед собой. Роскошные стены смыкались, давя на виски. Дышать было совершенно нечем. Свернув в малую галерею, он не выдержал тяжести собственного тела и тяжело привалился к старинному гобелену, медленно сползая по стене на пол. Если он не повинуется — Джисону смерть. У него нет выбора. Он не может стать тем, кто убьёт его. Если Минхо не отдаст свою жизнь короне прямо сейчас, он собственноручно погубит того единственного, кто подарил ему способность чувствовать. — Ваше Высочество? Господи помилуй, Минхо! Знакомый, полный тревоги голос заставил его поднять голову. Миссис Харпер, тяжело дыша, спешила к нему, бросив прямо на пол корзину с чистыми полотенцами. Она тяжело опустилась перед ним на колени, и её тёплые, пухлые руки легли на его сотрясающиеся плечи. — Мальчик мой, на тебе же лица нет. Что стряслось? Кто тебя обидел? — закудахтала она, вглядываясь в его стеклянные, мёртвые глаза. Минхо судорожно вцепился в её накрахмаленный передник, прячась, как в далёком детстве. — Джисон… он отправил его на смерть… — прошептал он сорванным, поломанным голосом. — Тот план… это смерть, миссис Харпер. Верная смерть. Она понятия не имела, о каком плане и о какой смерти идёт речь. Военные сводки были от неё так же далеки, как звёзды. Но она ясно видела одно: мальчик, которого она вырастила, разбит вдребезги. — Тише, тише, мой хороший, — заворковала она, прижимая его голову к своей груди и мягко поглаживая по растрёпанным волосам. — Я с тобой. Пойдём к тебе в покои. Я никого не пущу. Минхо уткнулся лицом в её плечо, зажмурившись. Ему не нужны были разумные слова или утешения. Ему нужно было просто за кого-то держаться, чтобы не рассыпаться на куски окончательно.

***

Пока в одних стенах этим воскресным утром выносили жестокие приговоры, далеко от дворцового горя начиналась совершенно иная игра. На окраине Лондона, там, где вылизанные поместья переходили в заросшие фермерские угодья, стояла заброшенная оранжерея. Стёкла её высоких куполов давно помутнели от дорожной пыли и дождей. Внутри густо пахло сырой землёй, прелыми листьями и диким плющом, плотно опутавшим чугунные перекрытия. Ральфина переступила порог, аккуратно придерживая подол тёмно-зелёного платья для прогулок. Письмо, полученное ею всего пару часов назад, было лаконичным, как выстрел: только время и место. Ни подписи, ни формальностей. Чуть поодаль от неё мялась миссис Оуэн — совершенно новая компаньонка в их доме, которая уже начала сомневаться в благоразумии такого маршрута. Филипп ждал их внутри. Он сидел на перевёрнутой каменной кадке, небрежно вытянув длинные ноги в высоких сапогах, и лениво крутил в пальцах нераскрывшийся бутон белой розы. Увидев женщин, принц поднял взгляд, хищно усмехнулся и, не торопясь, подошёл к суетливой компаньонке, едва удостоив Ральфину взглядом. Он достал из внутреннего кармана сюртука увесистый бархатный кошелёк. Звон золотых монет в гулкой тишине оранжереи прозвучал слишком громко. — Миссис Оуэн, вы ведь любите тишину? — произнёс Филипп мягким, гипнотическим тоном, вкладывая кошелёк прямо в её пухлые, дрожащие руки. — Я тоже. Но тишина в моём присутствии стоит дорого. Вот это обеспечит вашим племянникам безбедное лето. Женщина сглотнула, затравленно переводя взгляд с опасного принца на свою подопечную. — Но… репутация леди Берри… — пискнула она. Глаза Филиппа сузились. Обаятельная улыбка мгновенно превратилась в жёсткий оскал. Он плавно поднёс указательный палец к её губам. — Тшш. Сейчас говорю я, миссис Оуэн, — шёлковым, но не терпящим возражений тоном оборвал он. — Если ваш язык окажется длиннее вашего благоразумия… что ж. Я принц крови. Моё слово — закон, а ваше — всего лишь шум ветра в трущобах. Вы же не хотите узнать, как быстро леди вашего возраста теряют работу и доброе имя по одному моему капризу? Он наклонился к ней чуть ближе, обдавая запахом дорогого табака: — Считайте, что сегодня вы ослепли и оглохли ровно на один час. Идите, почитайте в карете. Вам лучше не видеть, как молодые развлекаются. Миссис Оуэн побледнела до синевы, судорожно стиснула кошелёк, сделала нелепый, дерганый книксен и поспешно скрылась за тяжёлой дверью. Ральфина сложила руки на груди, наблюдая за этой сценой со сложной смесью возмущения и невольного восхищения. — Вы ужасны, — заявила она, как только шаги компаньонки стихли в отдалении. — Я практичен, — легко отозвался Филипп, поворачиваясь к ней. Он остановился на расстоянии одного вздоха, бесцеремонно и откровенно скользя взглядом по её фигуре. — Ты пришла. Значит, уроки музыки пришлись тебе по вкусу. Ральфина не отвела глаз. Внутри неё отчаянно боролись девичье воспитание, стыд и то тёмное, пульсирующее любопытство, которое он в ней так умело разбудил. — Я пришла сказать, что то, что было… — она запнулась, сглотнув и переведя взгляд на заросшие стёкла. Щёки её предательски вспыхнули. — Я едва могла сидеть прямо за завтраком. Внизу всё отдавалось тупой болью. Ты был… не слишком деликатен для моего первого раза. Филипп чуть склонил голову набок. На его породистом лице отразилось совершенно искреннее удивление. Девушки из высшего света обычно либо играли в оскорблённую невинность, либо молчали, заливаясь слезами стыда. Никто и никогда не говорил с ним о физиологии так прямо и с такой обезоруживающей смелостью. — Неопытность всегда болезненна в начале, — ответил он. Сделав шаг вплотную, он поднял руку и мягко, но властно поймал её подбородок пальцами. — Телу просто нужно привыкнуть к тому, что его используют по назначению. Мы могли бы закрепить урок прямо сейчас. Говорят, лучшее лекарство от боли — это повторение. Его свободная рука по-хозяйски легла ей на талию, притягивая ближе, а губы уже потянулись к её беззащитной шее. Но Ральфина резко упёрлась обеими ладонями в его твёрдую грудь. — Нет, — твёрдо сказала она, отталкивая его ровно настолько, чтобы разорвать интимную дистанцию. Филипп удивлённо приподнял бровь. Его рука так и замерла в воздухе. Он привык, что после первой ночи женщины либо рыдают на его груди, требуя клятв любви, либо покорно тают от одного прикосновения. А эта девчонка смотрела на него сурово, как гувернантка на нашкодившего мальчишку. — Не сегодня, Филипп, — отчеканила она. — И не здесь. Я не собираюсь бросаться вам на шею в грязной оранжерее по первому щелчку ваших пальцев. Я вам не портовая девка из Сохо. С минуту они смотрели друг на друга в звенящей тишине. Ральфина ждала вспышки гнева. Ждала, что он развернётся и уйдёт, уязвлённый отказом. Но вместо этого Филипп вдруг запрокинул голову и искренне, раскатисто рассмеялся. Его смех гулким эхом отразился от стеклянных сводов. — Ты проделала весь этот путь, позволила мне подкупить твою цербершу только для того, чтобы сказать мне «нет»? — Он вскинул бровь, глядя на неё с нескрываемым восторгом. — Боже правый, ты просто невыносима, — сквозь смех выдавил он, отступая на шаг и примирительно поднимая руки. — У тебя тон, как у епископа на воскресной службе. Вы разбиваете мне сердце, Ральфина! Она возмущённо поджала губы, но, глядя в его искрящиеся весельем тёмные глаза, сама не выдержала. Напряжение спало. Уголки её губ дрогнули, и она фыркнула, прикрывая рот ладошкой в перчатке. — У тебя нет сердца, чтобы его разбивать, — парировала она. — Дьявол, Ральфина, — выдохнул Филипп, качая головой. — А в тебе гораздо больше огня, чем я думал. Мой брат — абсолютный слепец. Искать тепло в старых пыльных партитурах, когда рядом ходит такой пожар. Девушка снова фыркнула, но в этот раз её улыбка стала чуть мягче. — Твой брат хотя бы умеет спрашивать разрешения. — Мой брат скучен до зубной боли, — Филипп шагнул обратно к ней, но на этот раз в его движениях не было хищной, подавляющей агрессии. Только дразнящая грация. Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, вытащил черепаховую шпильку из её сложной причёски. Тяжёлый локон скользнул ей на плечо. — Что ты делаешь? — тихо спросила она, даже не подумав отодвинуться. — Раздеваю вас. Морально, раз уж физически мне сегодня категорически запретили, — хрипло шепнул он, вытаскивая вторую шпильку. Она не сдержала короткого, нервного смешка. Неловкость окончательно испарилась, оставив после себя густую, электрическую тягу, от которой покалывало кожу. — Тогда, может, просто прогуляемся? — предложил Филипп. И вместо того, чтобы чинно предложить ей локоть, он ловко стянул с её руки узкую перчатку, переплёл свои пальцы с её обнажённой ладонью и потянул за собой вглубь заросших аллей оранжереи. — Ах! У меня платье не предназначено для таких дебрей! — возмутилась Ральфина. Высвободив вторую руку, она приподняла тяжёлый подол зелёного шёлка. Переступая через переплетённые корни, она бросила на него лукавый взгляд: — Я так понимаю, я не первая, кого ты сюда приводишь? — С чего такие выводы? — Место без лишних глаз. И ты слишком уверенно раздаёшь кошельки. Ты точно знаешь, куда нужно вести леди, чтобы не попасться. Значит, я — очередная, — резонно и с долей язвительности рассудила Ральфина. Филипп тихо рассмеялся. — Тот, кто жаждет, всегда найдёт уединённое место, чтобы провести время с прекрасной дамой, — он поднёс её обнажённые костяшки к губам, оставляя на них обжигающий поцелуй. — Ты не очередная, Ральфина. Ты не покладистая, ты не продаёшься за статус и не выпрашиваешь обручальных колец после первого же вздоха, — спокойно произнёс он. Вытащив из петлицы своего сюртука ту самую белую розу, он небрежно, но изящно сунул её прямо в край её декольте. Холодные лепестки коснулись горячей кожи, и Ральфина вдруг почувствовала острую, сводящую с ума потребность снова ощутить его влажные губы на своих. Она вспыхнула до корней волос и поспешно отвернулась, глядя вперёд. — В любом случае… раз уж мы просто гуляем, расскажи мне что-нибудь. И он рассказал. Филипп оказался неожиданно великолепным рассказчиком. Он травил нелепые истории про чопорных двоюродных дядюшек, падения на балах и дворцовые конфузы, легко перескакивая с темы на тему. Через десять минут Ральфина хохотала так звонко и искренне, что у неё заболели щёки. Он оказался чертовски обаятельным мужчиной, когда не пытался сходу затащить её в постель. Но когда её смех наконец стих, она вдруг осознала, что Филипп стоит вплотную. В его потемневших глазах не осталось ни следа от недавней насмешки — только глубокое, плотное, невыносимое желание. Он медленно склонился к её лицу. На этот раз Ральфина не отстранилась. Его губы накрыли её рот — жадно, властно, но без той болезненной жестокости, что была в их первую встречу. Она ответила мгновенно. Её руки скользнули по лацканам его сюртука, обвились вокруг шеи, а пальцы зарылись в густые волосы. Филипп глухо застонал прямо в поцелуй, прижимая её к себе так тесно, что она чувствовала каждый твёрдый изгиб его тела. Его ладони блуждали по её спине, спускались к талии, жадно сминали бёдра сквозь ткань платья, а затем скользнули вверх, грубо, но сладко оглаживая грудь прямо поверх тугого корсета. Они целовались долго, отчаянно, как изголодавшиеся. Пока губы не опухли, а дыхание не превратилось в сплошной горячий шёпот. Ральфина задыхалась. И именно в этот момент, прижатая к нему в полумраке плющевых зарослей, она отчётливо поняла: Филипп давно перестал быть для неё просто «запретным любопытством». — Ты ведь снова горишь изнутри, не так ли? — хрипло выдохнул Филипп, оторвавшись от её губ. Он склонился ниже, покрывая влажными поцелуями её шею, ключицы и мягкие полушария груди, открытые вырезом платья. — Позволь мне показать тебе ещё немного музыки. Совсем новой. Ральфина до крови прикусила нижнюю губу. От его горячего дыхания на коже низ живота свело тягучим, сладким спазмом. Она плотно сжала дрожащие бёдра и, окончательно сдаваясь самой себе, кивнула. Филипп торжествующе ухмыльнулся. Он поцеловал её ещё раз, дико и глубоко, а затем уверенным движением толкнул спиной к ближайшей широкой каменной кадке. Не успела она опомниться, как он опустился перед ней на колени прямо на сырую землю оранжереи. Бесцеремонно сгреб все слои её тяжёлых зелёных юбок, он закинул одну её ногу на край каменного парапета, полностью открывая её для себя. Ральфина потрясённо ахнула, попытавшись инстинктивно свести колени, но удивление и остатки светского стыда моментально испарились, стоило ей почувствовать влажный, обжигающе-горячий язык Филиппа прямо на своём самом чувствительном месте. — Филипп!.. Боже… — сорвалось с её губ. Она запрокинула голову, судорожно сжав шёлк платья в кулаках. Грудь тяжело вздымалась. Все правила, все запреты и страхи были отброшены прочь. В пыльной, пропахшей землёй оранжерее осталось лишь первобытное, доводящее до дрожи удовольствие, которое с каждой секундой всё сильнее и слаще сжигало её изнутри.