Рыцари тоже умеют любить

Воздух на побережье был густым и горьким. Он пах солью, гниющей на камнях водорослью, мокрой солдатской шерстью и глухой, неотвратимой обречённостью. Джисон натянул поводья, осаживая взмыленного вороного у первых рядов палаток. Военный лагерь гудел, как растревоженный улей: со скрипом катились по грязи тяжёлые орудийные лафеты, надрывались упряжные лошади, солдаты с почерневшими от копоти и холода лицами таскали пудовые ящики с порохом. Свинцовая грязь чавкала под тысячами сапог. Подготовка к королевскому плану шла полным ходом, перемалывая людей в фарш ещё до первого выстрела. Единственное, что принесло Джисону мрачное, болезненное облегчение — он не опоздал. Они всё ещё были здесь. Приказ об атаке ещё не вступил в силу. Но стоило рыцарю выехать на главную линию, как лязг и говор начали стихать. Словно ледяная волна прокатилась по рядам, замораживая людей на месте. Офицеры у штабных шатров замерли с картами в руках. Солдаты у чадящих костров перестали подкидывать хворост. Сотни глаз устремились на одинокого всадника в чистом плаще — и в этих взглядах не было ни капли прежнего уважения к своему командиру. В них плескалась глухая, звериная ненависть. Для этих людей Джисон Морланд, уехавший в столицу с их жизнями в кожаной папке, вернулся в роли палача. Столичная ищейка. Человек, продавший их кровь за тёплое место при наследнике. Джисон спешился. Сапоги тяжело ушли в разъезженную жижу. Он не успел сделать и трёх шагов к штабу, как от группы хмурых артиллеристов отделилась плотная, широкоплечая фигура. Капитан Миллер, ветеран с сединой на висках и шрамом через всю щёку, шагнул ему наперерез. — С возвращением, сэр Морланд, — хрипло, с угрожающей издёвкой бросил Миллер. Джисон поднял взгляд — и в ту же секунду пудовый, сбитый в камень кулак капитана с хрустом врезался ему в скулу. Удар был такой силы, что мир перед глазами дёрнулся. Джисон пошатнулся, отлетел назад и тяжело рухнул на одно колено, оперевшись ладонью о грязную землю. Во рту мгновенно разлился горячий, железистый вкус крови. Вокруг поднялся гвалт. Кто-то из солдат одобрительно выкрикнул, кто-то рванулся вперёд, сжимая кулаки. Молодой лейтенант — тот самый мальчишка, который в прошлый раз робко расспрашивал его о принце — кинулся наперерез толпе, отчаянно раскинув руки. — Отставить! Назад! Это ваш командир! Вы что, спятили?! — срывая голос, кричал юноша, но его отшвырнули в сторону, как тряпичную куклу. Заметив, что назревает настоящий бунт, лейтенант вместе с парой благоразумных офицеров сорвался с места и бросился к главной штабной палатке за полковником. Джисон не стал выхватывать саблю. Он даже не дёрнулся к кобуре. Медленно, не поднимая глаз на разъярённую толпу, он встал на ноги и вытер разорванную губу тыльной стороной кожаной перчатки. Он принял этот удар. Он заслужил его — пусть вина за этот самоубийственный план лежала на короле, но форму с королевскими вензелями носил он. — Продал нас, столичный щёголь?! — выплюнул Миллер, тяжело дыша, его кулаки всё ещё сжимались. — Чего приполз сюда вообще? Ещё каких правок внести, чтоб нас к чертям всех поубивали наверняка?! Или привёз нам всем королевскую удавку, чтобы мы сами удавились и не тратили порох?! — Прекратить этот балаган! Смирно! Голос полковника Элдриджа хлестнул по толпе почище кавалерийского стека. Высокий, сухой, как жердь, штабист вылетел из главной палатки, на ходу застёгивая сукно мундира. Солдаты нехотя, со злым ропотом отступили на шаг, но напряжение никуда не делось — оно висело в воздухе, густое, готовое в любую секунду вспыхнуть от малейшей искры. Элдридж подошёл к Джисону, цепко окинул взглядом его разбитое лицо, пачкающую подбородок кровь и хмуро дёрнул головой в сторону шатра: — Внутрь. Живо. И молитесь, чтобы ваше объяснение того, какими судьбами вас сюда занесло, было убедительным. А вы, — полковник обвёл солдат ледяным взглядом, — если кому-то не терпится пойти под трибунал до боя, сделайте ещё хоть один шаг. В штабной палатке было сумрачно и пахло прогорклым свечным салом. Джисон сбросил потяжелевший от влаги плащ, тяжело опёрся обеими руками о грубый дощатый стол, заваленный картами, и сплюнул кровь на земляной пол. Вокруг него полукругом встали четверо старших офицеров. Смотрели исподлобья. Настороженно. Как на врага. — Извольте объяснить причину вашего присутствия, Морланд, — тихо, с опасной вежливостью произнёс Элдридж. — Сослали. Командовать на месте, а не из паркетных залов Лондона, — так же тихо, чеканя каждое слово, ответил Джисон. Он вытащил из-за пазухи запечатанный сургучом тубус и с глухим стуком бросил его на карты. — И я благодарен богу, что прибыл сейчас. Что вы все ещё здесь и не начали исполнение этого бреда. — У нас, представьте себе, тоже есть мозги, Морланд. Мы не бросаемся исполнять первый же приказ, если он ведёт прямиком в могилу, — сухо отозвался один из генералов, скрестив руки на груди. — Нам нужно было время оценить, кто вообще готов на такие жертвы ради старческого безумия. Послезавтра собирались выступать. Выбора нам не оставили. — Так вы приехали поучаствовать в добровольной сдаче англичан французам? — добавил другой офицер с горькой усмешкой. — Это не план, Морланд. Это скотобойня. — Замолчите оба, — резко осадил их Элдридж, не сводя пронзительного взгляда с Джисона. — Вы ведь не просто так здесь стоите, Морланд. Говорите, не томите. С негодующим стадом снаружи мы как-нибудь разберёмся, чтобы вам ночью глотку не перерезали. Но мне нужна правда. Джисон медленно поднял голову. В его тёмных глазах горел холодный, жуткий огонь человека, которому абсолютно нечего терять. У него вырвали сердце. Он потерял Минхо, потерял право на будущее, потерял саму жизнь, превращённую в инструмент шантажа. Но он не собирался отдавать Теодору ещё и этих измученных людей. — Поэтому мы не будем выполнять этот приказ, — произнёс Джисон. Голос прозвучал ровно, без единой дрожи. Элдридж медленно, почти угрожающе выпрямился. — Морланд. Вы понимаете, что то, что вы сейчас произнесли — это государственная измена? За это вешают. — Это шанс выжить и победить, — жёстко отрезал Джисон, отталкиваясь от стола. — Либо мы принесём короне победу через прямое неподчинение и будем судимы как победители, либо ляжем здесь, в грязи, по приказу упёртого слепца. Я выбираю первое. Он потянулся к своей походной сумке и одним резким движением вытряхнул на стол кипу исписанных листов и запасных карт, над которыми сидел ночами в покоях Минхо. — Пару недель назад король вызвал меня и приказал готовить наступление, — начал Джисон, быстро раскладывая листы. — Ему нужен был шаг. Громкий шаг, о котором напишут в газетах. Но положение таково, что любой план без подкрепления базируется исключительно на удаче. У нас нет людей. Оружие, провизия, порох — всё есть. Но некому держать ружья. Все три плана, которые я ему представил, имели вероятность провала от восьмидесяти до девяноста пяти процентов. Джисон ткнул пальцем в самый толстый, исчёрканный пометками свёрток. — Но я подготовил и четвёртый вариант. Ирландия. Если запросить поддержку их парламента, если убедить их объединить флоты… у нас будет шанс. Чёртов, реальный шанс ударить по французам, а не стоять пугалом на побережье, ожидая, пока нас сметут! — Голос Джисона набрал силу, заполняя палатку. — Но король отверг его из-за своей гордыни. Он выбрал третий план. Тот самый, сургуч которого вы сейчас держите. И о нём действительно будут говорить. Как о величайшем триумфе французского оружия. Офицеры мрачно переглянулись. В палатке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра снаружи. — Ирландия? — нахмурился генерал. — Они не дадут нам флот просто так. Парламент в Дублине нас даже на порог не пустит. Они ненавидят английские мундиры больше, чем саму смерть. Элдридж слушал, скептически поджав тонкие губы. В отличие от генерала, полковника пугала вовсе не дипломатическая наглость затеи. Внутри у него всё неприятно похолодело. Остальные офицеры видели лишь самоубийственную военную авантюру, но Элдридж знал то, о чём сам Морланд даже не подозревал. Сочетание «Джисон и Дублин» было сродни искре над старым пороховым погребом. Отправлять туда этого мальчишку означало вскрыть очередной грязный секрет короны. И всё же… без него этот безумный план не имел ни единого шанса на успех. — Пустят, если мы не будем просить подачки, а предложим обоюдную выгоду, — возразил Джисон, склоняясь над картой Ирландского моря. — Чтобы не сидеть сложа руки и чтобы ирландцы пришли не на пустое место, мы прямо завтра выводим часть кораблей с побережья. Это должно быть показательно, шумно. Французы это заметят, стянут туда свои силы, попытаются взять нас в клещи на воде. В это время основная часть нашей сухопутной армии уходит в тень. Отступает за холмы и ждёт. А я с малым офицерским отрядом иду в Дублин. Если мы договоримся, соединённый флот бьёт французам в спину, запирая их на оккупированных землях. Пути в океан у них больше не будет. — Мы давим их с двух сторон, беря в тиски… — пробормотал Элдридж, и в его глазах впервые мелькнуло понимание, смешанное с азартом игрока. — Именно. И тогда у нас хватит людей. — Это безумие, — покачал головой Миллер, который протиснулся в палатку следом за ними и молча слушал у входа. — Если ирландцы откажут, мы останемся с голым задом. Те корабли, что мы выведем для отвлечения, пустят ко дну. Вернуться на исходные позиции незамеченными будет невозможно. Нас перебьют по частям. — Риск колоссальный, — не стал отрицать Джисон, встречаясь взглядом с Миллером. — Но здесь, в этой грязи, этот риск хотя бы имеет смысл. В отличие от того, чтобы просто пойти на убой ради того, чтобы король мог сохранить лицо. Тишина стала почти осязаемой. Офицеры смотрели на раскинутую карту, на разбитое, но решительное лицо своего молодого командира, на приказ с красной сургучной печатью, который так и лежал нетронутым. Затем Элдридж медленно, тяжело кивнул. — Виселицу будем делить на всех, — философски рассудил полковник. — Это лучше, чем бессмысленная братская могила, — глухо добавил Миллер. — Тогда приступаем немедленно. Морланд, вы, я и ещё двое отправимся в Дублин сегодня же в ночь. Мы подготовим быстроходный шлюп. А завтра на рассвете выведете корабли-приманки, — распорядился Элдридж, кивнув одному из командиров. Тот молча взял перо и чистый лист, выходя следом за полковником, чтобы начать распределять самоубийственные приказы. Когда в палатке остались только Миллер и Джисон, старый капитан неловко переступил с ноги на ногу. — Как скула? — буркнул он. Это прозвучало почти как извинение, хотя до настоящего раскаяния было ещё далеко. Джисон опустился на хлипкий походный стул и со свистом выдохнул, осторожно ощупывая пульсирующую болью челюсть. — Затянётся. У меня феноменальная регенерация. Правда, теперь придётся светить этим синяком перед ирландским парламентом. Придётся придумать красивую байку о том, как я героически упал с лошади, — без капли злости ответил Джисон, криво, болезненно усмехнувшись. — Но в следующий раз, капитан, я бы предпочёл услышать толбко «Давно не виделись». Без вашего кулака. Миллер хмыкнул, поправляя ремень портупеи. — В следующий раз? Уверен, что он будет, этот следующий раз? Джисон посмотрел на мерцающее пламя свечи. Перед мысленным взором мгновенно всплыло лицо спящего Минхо. — По крайней мере, я обязан на это надеяться.

***

В это же самое время бальный зал лорда Харрингтона сиял тысячами восковых свечей, отражаясь в венецианских зеркалах и россыпях бриллиантов на шеях дам. Шуршал шёлк, звенел хрусталь, скрипки выводили кокетливую, игривую мелодию, в которой не было ни единой ноты тревоги. Война, кровь, предательства — всё это казалось чем-то далёким, абстрактным, существующим только на бумагах чиновников. В глубокой нише у окна, наполовину скрытые раскидистыми пальмами в кадках, сидели две юные дебютантки, лениво обмахиваясь расписными веерами. — Ты видела принца Минхо? — спросила первая, Клара, поправляя идеальный светлый локон. — Боже, Клара, в каком веке ты живёшь? — усмехнулась её подруга Мальта. — Его Высочество не появляется в свете уже вторую неделю. Ни на приёмах, ни в опере, ни на утренних конных прогулках в Гайд-парке. Словно сквозь землю провалился. — Как странно. Ведь на королевском балу объявили, что он ищет супругу! Все были уверены, что сезон закончится грандиозной помолвкой. — Очевидно, он уже определился и просто не хочет тратить время на светские смотрины, — со знанием дела прошептала Мальта, наклоняясь ближе. — Моя горничная водит дружбу с кухаркой дома Берри. Говорят, леди Ральфина регулярно наведывается во дворец. Наверняка принц уже ухаживает за ней за закрытыми дверями. — Значит, всё серьёзно? — вздохнула Клара с лёгким, девичьим разочарованием. — А что же второй принц? Я помню маскарад… Она ведь явно колебалась между двумя братьями. Все сплетни только об этом и гудели. — Оставь, Филипп больше не смотрит в её сторону. С того самого вечера их не видели вместе. Похоже, младший брат благоразумно уступил дорогу наследнику. И слава богу, — хихикнула Мальта, пряча улыбку за перьями веера. — Оставил этого дьявольского красавца помоложе нам. Я всё равно никогда не хотела быть королевой, слишком много обязанностей. — Ох, можно подумать, у тебя вообще был шанс ей стать! — звонко рассмеялась Клара. — Вообще-то был! Я довольно очаровательна, — гордо вздёрнула острый подбородок Мальта, но тут же сдалась и присоединилась к смеху подруги. Свет жил своими красивыми, удобными иллюзиями. Никому в этом сияющем зале и в голову не приходило, какая чудовищная, разрывающая на куски пустота царила сейчас за теми самыми «закрытыми дверями» Сент-Джеймсского дворца».

***

Минхо тонул. Для него же время перестало существовать. Сутки растянулись в бесконечную, вязкую пытку, где каждый час длился как сорок восемь. Каждый день был похож на медленное погружение в густую, ледяную воду, где не было ни звуков, ни спасительного воздуха. Просторные светлые покои наследника стали для него мавзолеем, но он там почти не появлялся. Он лежал, свернувшись плотным клубком, на солдатской кровати в комнате Джисона. Комната была небольшой, аскетичной, лишённой любой роскоши, но здесь ещё сохранялся едва уловимый запах камфоры, жёсткого щелочного мыла и ружейной смазки. Запах его рыцаря. Это было то самое место, где за запертой дверью начинался их маленький, тайный мирок. Где не существовало ни короля, ни долга. Где Минхо был просто Минхо. Принц не переодевался со дня отъезда Джисона. Тонкая батистовая ночная рубашка измялась, пшеничные волосы потеряли блеск и безжизненно спутались. Под потухшими глазами залегли глубокие, болезненные тени от снова начавшихся недосыпов. Тело казалось налитым свинцом — он физически не мог заставить себя встать, одеться, выйти к людям и снова нацепить эту фарфоровую маску. Угроза отца висела над ним дамокловым мечом. «Одно моё слово — и для Морланда всё закончится». Он понимал, что должен выйти в свет. Должен улыбаться Ральфине, вести светские беседы, выбирать жену, играть предписанную роль, чтобы спасти Джисону жизнь. Но как заставить марионетку танцевать, если ей вырвали сердце и перерезали нити? Принц судорожно прижал к груди книгу. Старый, потрёпанный томик «Записок о Галльской войне» на латыни — Джисон часто читал её перед сном, водя пальцем по строчкам. Минхо терпеть не мог такие издания. Ему подавай поэзию, философские трактаты, романы — что угодно, только не сухую писанину о легионах и смертях. И всё же сейчас эта книга была единственным, что осталось от Джисона. Между её жёлтых страниц лежал тот самый смятый лист с прощальным письмом. Минхо не нужно было его открывать — он знал каждую букву, каждую каплю высохших чернил наизусть. В коридоре послышались шаги. Дверь резко распахнулась. Минхо не пошевелился. Он думал, что это снова миссис Харпер принесла бульон, который он опять не тронет, или Шарлотта явилась с очередной ледяной нотацией о сорванных аудиенциях. Но шаги были тяжёлыми, уверенными. Мужскими. — Боже всемогущий, — раздался сверху брезгливый, тягучий голос Филиппа. — На это просто жалко смотреть. Минхо медленно открыл воспалённые глаза, но не поднял головы от подушки. Младший брат стоял посреди тесной комнаты, скрестив руки на груди. В своём безупречном бордовом сюртуке, с небрежно, но идеально повязанным шейным платком, источающий аромат дорогого парфюма, он выглядел как воплощение того самого праздного света, который Минхо сейчас ненавидел всеми фибрами души. — Уйди, Филипп, — глухо, бесцветно произнёс Минхо, закрывая глаза. — И не подумаю. Слуги уже шепчутся по углам, что наследник повредился рассудком, а гвардейцы боятся заходить в это крыло, чтобы не заразиться меланхолией. — Филипп с отвращением окинул взглядом спартанскую обстановку. — Убиваешься из-за слуги. Какая дешёвая драма. Для Филиппа это выглядело именно так. Аристократия не скорбит по прислуге и солдатам. Они для него — лишь расходный материал, безликие пешки на доске, созданные для обслуживания короны. — Он не слуга, — голос Минхо дрогнул, но в нём прорезалась слабая, защитная хрипотца. — Он офицер, выполняющий приказ. Его жизнь стоит ровно столько, сколько жалованье, которое ему платит казначейство, — равнодушно отозвался Филипп, бесцеремонно садясь на край дощатого стола. Он достал из кармана крошечную, украшенную эмалью серебряную табакерку и с тихим щелчком откинул крышку. Внутри лежал не табак, а несколько тёмных, глянцевых опиумных пилюль. — Держи. Тебе нужно расслабиться. Ты похож на поднятый из Темзы труп. Это отлично помогает вернуться в строй. Минхо тупо уставился на коробочку. Когда Джисон уехал в первый раз на фронт, Минхо от отчаяния начал глушить боль тяжёлым табаком. И именно Джисон, вернувшись раненым, вытаскивал его из этой грязи, заменяя отраву своим живым присутствием. Сейчас Минхо физически ощущал тягу забыться, провалиться в дурман, чтобы в голове перестал гудеть этот сводящий с ума шум. Но он не собирался предавать память рыцаря. — Убери эту дрянь, — прошипел Минхо, опираясь на локоть и тяжело приподнимаясь на постели. — Не строй из себя святого мученика. Это прочистит твои мозги, — Филипп насмешливо протянул коробочку ближе. — А они у тебя явно прогнили, раз ты валяешься в пыли из-за того, кто просто уехал выполнять свою работу. — Я сказал, пошёл вон отсюда! — Минхо резким ударом выбил табакерку из рук брата. Серебряная коробочка со звоном отлетела в стену. Лицо Филиппа мгновенно потемнело, утратив всю свою ленивую насмешливость. Он спрыгнул со стола, угрожающе нависая над братом. — Ты валяешься здесь вторую неделю, как брошенная девка! — зло, с расстановкой выплюнул Филипп. — Убиваешься в грязи! Это жалко и отвратительно. Ты мужчина или кисельная размазня? Возьми себя в руки и вернись в свет. Ральфина беспокоится за тебя. Удели ей нормальное внимание, а не принимай её визиты как должное, заставляя часами сидеть в гостиной, пока ты тут гниёшь! Имя Ральфины, произнесённое этим тоном, стало искрой, брошенной прямиком в пороховой погреб. Мёртвое оцепенение Минхо с треском лопнуло. Свинец в венах мгновенно сменился кипящей лавой. Он вскочил с кровати — босой, растрёпанный, осунувшийся, но в ту же секунду вновь ставший старшим братом, королевским наследником, в чьих глазах горела ярость. — Отвратительно?! — закричал Минхо, наступая на Филиппа так неистово, что тот инстинктивно сделал шаг назад. — Ты смеешь называть меня отвратительным?! А использовать каждую попавшуюся на пути женщину ради своей похоти — это не отвратительно?! Скольким ты успел сломать жизнь своими забавами? Скольким оставил рыдающих бастардов на руках, даже не потрудившись вспомнить их имён на следующее утро?! — Не смей лезть в мою жизнь, Минхо… — сквозь зубы процедил Филипп, его ноздри раздулись от гнева. — Тебе плевать на людей! Для тебя все — игрушки, мясо, декорации! — Минхо с силой ткнул указательным пальцем в грудь брата, сминая дорогой шёлк. — Ты вырос в чудовище, Филипп. В пустого, морального урода, идеальную копию нашего отца. Мне хватило пары месяцев после возвращения из Европы, чтобы возненавидеть тот факт, что в нас течёт одна кровь! Но прошёл год, и я убедился в этом окончательно! Ты инфантильный, эгоистичный мерзавец. И не смей, слышишь, не смей судить меня за то, что у меня ещё осталось сердце! За то, что я люблю человека, чья жизнь стоит больше, чем весь этот проклятый город с их фальшивыми титулами и набитыми карманами! Между ними повисла звенящая, удушливая тишина. Два брата. Две совершенно разные, непримиримые вселенные. Один стоял босой, с уничтоженной душой, но живой, истекающий кровью от чувств. Второй — застёгнутый на все пуговицы, неуязвимый, но абсолютно пустой и мёртвый изнутри. Конфликт, который зрел годами, прячась за светскими пикировками, наконец прорвался наружу, оставляя после себя лишь выжженную землю. Они оба отчётливо поняли: назад дороги нет. Братства больше не существует. — Не лезть в твою жизнь, говоришь? Так и ты не лезь в мою, Филипп! Пошёл вон! — выдохнул Минхо. Лицо Филиппа превратилось в непроницаемую, высокомерную мраморную маску. Он медленно, демонстративно брезгливо отряхнул лацкан сюртука там, куда Минхо ткнул пальцем. — Ты мерзкий, — тихо, с абсолютным, кристальным презрением бросил Филипп. — Прав был отец... ты всегда был таким. С самого детства. Ни характера, ни твёрдости. Ни стрелять не можешь, ни вести себя как мужчина. Сплошная мерзость. Он резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь. Минхо остался стоять посреди пустой комнаты, тяжело, судорожно дыша. Гнев схлынул так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь вымораживающую пустоту и дрожь в коленях. Он медленно, словно старик, опустился обратно на кровать, подтянул колени к груди и уткнулся лицом в пропахшую мылом хлопковую подушку, проваливаясь обратно в свой персональный ад.

***

Холодное, бледное солнце тускло освещало тяжёлые, подавляющие своим величием каменные фасады Дублина. Путь по неспокойному Ирландскому морю занял почти неделю. Штормило нещадно, малый быстроходный шлюп бросало на свинцовых волнах, как щепку, но они дошли. И теперь горстка измученных английских офицеров стояла перед массивным, украшенным колоннами зданием Ирландского парламента на Колледж-Грин. Охрана на широких ступенях, вооружённая тяжёлыми алебардами, смотрела на незваных гостей в красных мундирах с нескрываемой, лютой враждебностью. Англичан здесь не ждали, не любили и при малейшем поводе были готовы убить. — Парламент закрыт для аудиенций, — жёстко отрезал начальник караула, преграждая путь древком алебарды. — Тем более для военных без дипломатического мандата. Возвращайтесь на свои корабли, джентльмены, пока целы. Элдридж стиснул челюсти. Ему категорически не хотелось здесь находиться — и причин для этого было куда больше, чем просто политическая неприязнь. Он посмотрел на Джисона. Лицо рыцаря всё ещё украшал уродливый, цветущий жёлтым и лиловым синяк от удара в лагере, плащ был покрыт белесыми солевыми разводами от морских брызг, но осанка оставалась безупречно прямой, а взгляд — твёрдым. — Достань свой орден, — тихо скомандовал Элдридж, не сводя глаз со стражи. Джисон непонимающе нахмурился. — Достань, говорю, — повторил полковник с нажимом и перевёл взгляд на начальника караула. — А вы просто посмотрите и отправьте кого-нибудь доложить, что молодой офицер короля прибыл. Если реакции не последует — мы уйдём без шума. Джисон был в глубоком замешательстве, как и остальные офицеры, но спорить не стал. Онемевшими от холода пальцами он расстегнул ворот плаща и вытащил из-за пазухи тяжёлый золотой четырёхконечный крест, покрытый голубой эмалью. Тот самый орден Британской империи, который Теодор лично надел ему на шею в знак признания его гениальной тактики спустя всего четыре года службы. В двадцать лет он уже получил на плечи огромную ответственность. Начальник караула уставился на герб, выгравированный на золоте. Его глаза сузились, губы превратились в тонкую линию. Он переглянулся с напарником и коротко кивнул. Тот сорвался с места и исчез за тяжёлыми дубовыми воротами. Англичане остались ждать на пронизывающем ветру. — Как мой орден нас пропустит? Да, в Англии это почётно. Но здесь он не имеет никакого веса. Скорее, это красная тряпка для быка, — так же тихо спросил Джисон, не пряча крест. — И что ещё за «молодой офицер короля»? Как давно у меня такое дурацкое погоняло? — Помолчи и просто жди, — отрезал Элдридж. На его сухом лице залегли глубокие тени. — Потом всё поймёшь. Спустя томительные десять минут второй стражник вернулся, запыхавшись, и что-то шепнул начальнику. — Пропустить, — сквозь зубы скомандовал ирландец, и скрещённые алебарды медленно разошлись в стороны, освобождая проход. Джисон спрятал орден под сукно мундира. Офицеры молча поднялись по широким мраморным ступеням. Тяжёлые резные двери главного зала заседаний начали медленно, с гулким стоном открываться, выпуская наружу гул сотен голосов. Впереди раскинулась политическая арена — чужая, враждебная территория, где им предстояло выиграть свою самую главную войну словом, а не сталью. Или умереть, пытаясь. Коридор за коридором, стража за стражей — перед ними молча распахивались двери, пока они не достигли самого сердца здания. Последние, колоссальные створки отворились, и все четверо вошли внутрь. За длинным, полукруглым столом из тёмного дерева сидело всего семь человек. Высший совет. Семь пар цепких, холодных глаз уставились на вошедших англичан, препарируя их взглядами. — Морланд. Шаг вперёд, будьте любезны, — внезапно нарушил тишину один из сидящих в центре — статный, седой старик с изрезанным морщинами лицом и пронзительным, ястребиным взглядом. Внутри у Джисона всё похолодело. Он ожидал, что здесь, прямо на этом наборном паркете, им вынесут смертный приговор. Иначе откуда этот ирландский лорд знает его фамилию? Почему просит выйти вперёд? Но варианта остановиться не было. Офицер выпрямил спину и сделал чёткий, уставной шаг вперёд, замирая перед столом. Старик долго, испытующе смотрел на его разбитое лицо, на тёмные глаза, в которых не было страха, и наконец произнёс голосом, в котором странным образом смешались веселье и узнавание: — Вот, значит, какой ты теперь стал.