Рыцари тоже умеют любить

Они медленно шли вдоль кромки бескрайнего ромашкового поля. Дневной зной уже начал спадать, уступая место густому, медовому запаху нагретой солнцем пыльцы и сухой травы. Ральфина легко держалась обеими руками за предплечье наследника. Со стороны они казались идеальной картинкой для пасторальной живописи: будущий монарх и его прекрасная спутница наслаждаются загородной тишиной. Но за последние четверть часа между ними не было произнесено ни единого слова. Каждый думал о своём. Ральфина смотрела на белые венчики цветов, но видела перед собой совершенно иные картины. Вопрос о будущем перестал быть абстрактным — он обретал плоть и вес. Король явно благоволит ей. Минхо покорно играет роль ухажёра. Всё вело к тому, что на её палец скоро наденут кольцо с императорским сапфиром. Но чего она хочет на самом деле? Минхо совершенно не походил на деспота, который запрет её в детской, требуя рожать одного наследника за другим, пока она не подурнеет и не сойдет с ума от крика младенцев. Он не был похож на того, кто будет требовать от неё тихой, бессловесной покорности. Но это сейчас. А что будет, когда на его плечи опустится тяжесть настоящей короны? Впрочем, Ральфина была уверена в одном: с её умом и его меланхоличной отстраненностью она не станет ручной собачкой, вышивающей монограммы на салфетках. Если они поженятся, она выторгует себе свободу. Минхо рассказывал ей о континенте, об Италии, о море — быть может, они будут путешествовать. А выступления? Став королевой, она не позволит запирать женские таланты в душных малых гостиных. Она добьется того, чтобы женщины-музыканты могли выступать наравне с оперными дивами. У неё будет власть. Да, королева принадлежит королю. Но Минхо мягок. Если она научилась вить веревки из опасного, хищного Филиппа, используя лишь свою женскую привлекательность, то управлять старшим принцем будет и вовсе сродни легкой игре на арфе. Лишь одна мысль занозой сидела в уме: Филипп. Сможет ли она разорвать их порочную связь? Или даже с обручальным кольцом продолжит скользить по ночным коридорам в его постель? Ральфина нахмурилась. Нет. Это слишком рискованно и подло. Как только она выйдет замуж, у нее появятся официальные супружеские обязанности. Супружеский долг удовлетворит её женскую природу, и тогда Филипп, этот дьявол-искуситель, ей больше не понадобится. Ведь Филипп не предлагает ей любви — только страсть. Отказаться от него будет несложно. Так ведь? Она искоса взглянула на профиль Минхо. Его лицо было спокойным, высеченным из мрамора. Ни грамма той дикой, сжигающей похоти, что она видела в глазах младшего брата. Ни капли влюбленности или готовности бросить мир к её ногам. Минхо относился к ней скорее как к удобному союзнику. «А может, я заблуждаюсь?» — подумала она. — «Его растили скрывать эмоции. Но ведь с тем рыцарем... с Морландом он не скрывался. С ним он смеялся. Почему?» Этот вопрос так и оставался без ответа. Минхо был слишком сложным механизмом. — Ваше Высочество, — наконец нарушила тишину Ральфина. Она чуть сжала его локоть, привлекая внимание. Минхо повернул голову. Солнечные лучи золотили его пшеничные волосы, но глаза оставались темными, непроницаемыми. — Могли бы уже давно называть меня просто Минхо, — ответил он. На его губах появилась легкая, светская полуулыбка. — Вот как? — Ральфина игриво вскинула подбородок. — Значит, Минхо... скажите, скольких детей вы бы хотели? Прямота вопроса сработала безотказно. Шаг принца на долю секунды сбился, а брови вопросительно сошлись на переносице. — Какая внезапная откровенность... Кажется, я всё ещё слишком мало знаю о вас, Ральфина. — Я многогранная личность, — она мягко рассмеялась. — Будьте готовы получать сюрпризы каждый день. Но не уходите от ответа. Минхо посмотрел вдаль, поверх цветочного поля. — Одного? Двоих? — его голос звучал ровно, почти философски. — Столько, сколько потребуется, чтобы парламент перестал задавать вопросы и оставил нас в покое. — Хм. Двое — это достойно, — удовлетворенно кивнула девушка. — А если подумать чисто теоретически... Думаете, я смогла бы путешествовать в будущем? Выступать с арфой? Иметь свободу? Минхо чуть прищурился. В её словах читался не просто девичий интерес — это был торг. Она прощупывала границы своей будущей золотой клетки. — Думаю, вы бы смогли всё, Ральфина, — тихо, но твердо ответил он. Ральфина остановилась. Она заглянула прямо в его глаза, пытаясь пробиться сквозь вежливую маску. — Мы до сих пор играем, Минхо? — прямо спросила она. Минхо сделал полшага к ней. Его лицо оказалось непозволительно близко, а в глазах блеснула странная, холодная насмешка, которой Ральфина раньше не видела. — А вы видите вокруг кого-то, для кого я мог бы играть? — он чуть склонил голову набок. — Ваша матушка, которая вон там увлеченно делает вид, что рассматривает ромашки, а сама пытается нас подслушать, — не в счет. Он протянул руку и медленно заправил выбившийся локон ей за ухо. Пальцы принца были ледяными, несмотря на жару. Ральфина сухо сглотнула. Сердце предательски застучало быстрее. — Вот вам и ответ, Ральфина, — ровно добавил Минхо, отстраняясь. — Идемте дальше? Она коротко кивнула. — Кстати, хотел спросить, — Минхо заложил руки за спину, возвращаясь к своему размеренному шагу. — Вам мой брат не докучает? Я видел вас вчера у фонтана. Если Филипп создает вам проблемы, не стесняйтесь сказать. Он... иногда не знает границ дозволенного. У Ральфины внутри всё оборвалось, но внешне она лишь небрежно взмахнула свободной рукой. — Ох, нет-нет! Что вы. Мы просто беседовали. Тот случай на маскараде был досадным недоразумением. Но единичным. Он совершенно не докучает, правда. Всё в полном порядке. — Тогда я могу спать спокойно. Они улыбнулись друг другу. Ральфина, чувствуя, как под корсетом собираются капли холодного пота от испуга быть раскрытой, поспешно раскрыла веер. — Жарковато сегодня, — она обмахнула раскрасневшееся лицо. — Думаю, мне лучше вернуться в дом. Освежиться. Вы ведь не против? — Конечно, нет. День сегодня и правда тяжелый. Выпейте лимонада со льдом. А я, пожалуй, побуду здесь еще немного. Ральфина сделала изящный книксен и, подхватив юбки, поспешила к матери. Минхо остался стоять на гравийной дорожке. Он смотрел им вслед, пока женские силуэты не скрылись за дверями поместья. И в ту же секунду его плечи безвольно опустились. Спина, которую он держал идеально прямой, ссутулилась. Вся светская игривость, вежливость и мнимая заинтересованность стекли с его лица, оставив лишь пепельную, мертвенную усталость. Он отыграл свою роль безупречно. Принц сошел с дорожки, не заботясь о дорогих сапогах, и опустился прямо в густую траву, скрывшись в ромашках. Всего пару минут назад он принял окончательное решение. Ральфина подходит идеально. В ней нет слепой, романтичной веры в «любовь до гроба», она мыслит категориями власти, свободы и выгоды. Она не будет требовать от него сердца — ей достаточно будет короны и того пространства, которое он ей даст. Это был холодный, циничный расчет. Ведь разве у него был другой выход? Отец пообещал убить Джисона, если Минхо откажется от брака.

«А жив ли он вообще?»

Эта мысль ударила под дых с такой силой, что Минхо судорожно вдохнул, хватаясь рукой за грудь, словно у него остановилось сердце. Четыре недели. Четыре долгих, сводящих с ума недели без единой весточки. Джисон уехал в мясорубку. В тот самый самоубийственный план наступления, который они рассматривали в кабинете короля. Минхо помнил, как рыцарь рыдал под дождем, потому что отправляет на верную гибель тысячи солдат. Мог ли Джисон ослушаться приказа короля на поле боя? Нет. Если бы он мог нарушать приказы, он бы не уехал из Лондона. Он бы остался. Но он человек чести. Значит, он повел людей на смерть. И, вероятнее всего, остался там вместе с ними. «Главный бой я уже выиграл — я любил и был любим тобой», — всплыли в памяти строчки из прощального письма, оставленного на кушетке. — Нет, — прошептал Минхо побелевшими губами. — Только не это. Он сорвал ближайшую крупную ромашку. Пальцы мелко дрожали. — Как по-детски, — горько усмехнулся он, но всё же потянул за первый белый лепесток. — Любит... Не любит... Плюнет... Поцелует... К сердцу прижмёт... К черту пошлет... Белые хлопья падали на сухую землю, словно снег. Он бормотал детскую считалочку как молитву, ускоряя темп, пока в руках не остался последний, одинокий лепесток. — К черту пошлет. Минхо уставился на желтую, лысую сердцевину цветка. Сжал её в кулаке, превращая в зеленую кашу, и с силой отшвырнул в траву. — Глупая трава, — хрипло выдохнул он, жестко стирая тыльной стороной ладони слезу, которая всё-таки сорвалась с ресниц. Обещал же себе больше не плакать. — Я бы тоже себя послал. Правда заключалась в том, что даже если Джисон выжил, даже если он вернется героем — это ничего не изменит. Минхо не мог собрать чемоданы и сбежать с ним в ночь. Корона — это цепи, которые снимаются только вместе с головой. А что он мог предложить рыцарю взамен? Сделать его своим тайным любовником? Прятать его по углам, вздрагивать от каждого шороха и смотреть, как Джисон ломается от унизительного положения «комнатной собачки» при женатом короле? «Господи, да убей меня на месте, если я обреку его на такое будущее», — с отчаянием подумал Минхо, закрывая лицо руками. Джисон заслуживал целого мира. Человека, для которого он будет единственным, главным и законным. Того, кто не будет связан шантажом отца-тирана. Ромашка была права. Минхо должен уйти в небытие. Он женится на Ральфине, даст ей иллюзию заботы и свободы. Если до тридцати пяти лет Минхо сойдет с ума от этой лжи и тоски — что ж, такова его плата за жизнь любимого человека. Он лег спиной на землю, глядя в бездонное, равнодушное голубое небо. Почему всё не могло быть как в прошлом году? Если бы Джисон был здесь, Минхо нарвал бы огромный, нелепый букет этих ромашек, как сделал Джисон ему в том году. Они бы завалились прямо здесь, в этой траве. Джисон бы наверняка испачкал мундир, ворчал, а потом смеялся своим заразительным, теплым смехом. Минхо целовал бы его, слушая, как рыцарь дразнит его за «некоролевское поведение». Минхо отдал бы собственную жизнь, свою корону, свою кровь прямо сейчас, только бы Джисон ещё хоть раз, хоть на одно мгновение, вывел его из себя своими дерзкими шутками.

***

Поздним вечером, когда в окнах поместья зажглись свечи, а слуги начали разносить вино к карточным столам, Ральфина бесшумно выскользнула через заднюю дверь во внутренний двор. Она вышла якобы подышать воздухом, но её глаза цепко сканировали густые тени аллей. Она искала конкретного человека. — Чш-ш... — раздалось из темноты у конюшен. Чья-то сильная рука резко дернула её за локоть. Ральфина даже не успела пискнуть, как оказалась прижата спиной к грубым, пахнущим смолой и сеном доскам конюшенной двери. Филипп навис над ней. В неверном свете далекого фонаря его глаза блестели опасным, сытым предвкушением. — Опасно такой красавице гулять одной в темноте, — бархатным, низким голосом протянул он. — Здесь водятся очень плохие джентльмены. Какая фатальная неудача, что вы наткнулись именно на такого. Ральфина закатила глаза, но на её губах расцвела порочная улыбка. Она по-хозяйски положила ладони на его широкие плечи. — И что же такого делают плохие джентльмены, чтобы оправдать своё звание? — промурлыкала она. Вместо ответа Филипп грубо впился в её губы, одновременно скользнув жесткой ладонью по корсету вверх и собственнически сжав её грудь. Поцелуй был с привкусом вина и табака — жадный, подавляющий волю. — Очень наглядное объяснение, — прерывисто выдохнула Ральфина, отстраняясь. Она перехватила его руку и опустила её на свою талию. — Думаешь, твой брат скоро попросит моей руки? Филипп хмыкнул. — Ты серьезно бродила здесь битый час, выискивая меня по кустам, чтобы спросить о Минхо? — Я переформулирую, — Ральфина вздернула подбородок. — Я почти уверена, что он сделает мне предложение. Что ты об этом думаешь? Филипп лениво прислонился рукой к стене над её головой, отрезая пути к отступлению. — Ах, вот оно что. Ты хочешь услышать, что я в отчаянии? Что я буду умолять тебя отказаться, лишь бы ты осталась со мной? — он издал тихий, лающий смешок. Ральфина легонько стукнула его кулачком в грудь. — Мир не крутится вокруг тебя, эгоист. Но мне интересно. Ведь если я стану законной миссис Ли... я в жизни больше не стану бегать к тебе по ночам вот так. Она кончиком пальца победоносно постучала его по носу. — Ложь, — спокойно констатировал Филипп. Он перехватил её запястье и медленно, не отрывая взгляда от её глаз, поцеловал внутреннюю сторону её ладони. — Минхо никогда не даст тебе того, что даю я. — Ну почему же? — кокетливо парировала девушка, чувствуя приятную дрожь внизу живота. — Если мы поженимся, я смогу делать с ним в законной постели всё то же самое. И ты станешь мне не нужен. Мой супружеский долг всё решит. Филипп откинул голову назад и рассмеялся. Это был искренний, громкий, абсолютно издевательский смех, который гулом отдался от стен конюшни. — Что тебя так веселит? — возмутилась Ральфина, больно ущипнув его за плечо. — Мой драгоценный братец никогда тебя не удовлетворит, Золушка, — отсмеявшись, Филипп снова придвинулся вплотную. Его голос стал тихим и опасным. — Ты ему не нужна. Ему вообще не нужна жена. Разве что в качестве красивой декорации для двора. Уж точно не для того, чтобы любить её.. или гореть с ней от страсти. Он наклонился и прикусил мочку её уха, заставив девушку судорожно выдохнуть. — Глупая, наивная девочка, если ты думаешь иначе. Ральфина упрямо вздернула подбородок, копируя его самоуверенный тон. — Ложь. Ты просто манипулируешь мной. А может, ревнуешь? Боишься, что я действительно уйду и твоя любимая игрушка достанется брату. Она торжествующе улыбалась, упиваясь своей властью над ним. — Ну и сучка, — восхищенно выдохнул Филипп. — Какая же ты наглая, очаровательная сучка. Одним резким, звериным движением он подхватил её под бедра. Ральфина тихо ахнула, инстинктивно обхватив его талию ногами. Филипп сделал два длинных шага, толкнул спиной тяжелую дверь конюшни и, оказавшись в густом мраке, с силой впечатал девушку в деревянную перегородку стойла. Его губы обрушились на её рот с такой яростью, что не оставили места для слов. Она не уйдет. Филипп знал это наверняка. Она будет приползать к нему каждую ночь, как только поймет, насколько холоден и пуст Минхо. Если бы на это принимали ставки, Филипп поставил бы всё свое состояние. Минхо сохнет по уехавшему рыцарю. Он физически не сможет играть роль пылкого любовника для этой избалованной, разгоряченной девчонки, которую Филипп уже так искусно выдрессировал под себя. — Ты будешь гореть в аду, Филипп, — задыхаясь, прошептала Ральфина ему в губы, пока её пальцы жадно путались в его темных волосах. — Мы будем вариться в одном котле, милая, — прорычал он, спускаясь поцелуями по её шее к ключицам. — Можешь отрицать это сколько угодно. Но дьявол всё видит. Особенно то, как ты прямо сейчас закатываешь свои глазки от удовольствия.

***

Следующее утро встретило поместье влажной прохладой и тонким, сизым туманом, который ещё не успел сойти с низин. На траве лежала тяжёлая роса, лошади в конюшне беспокойно били копытами, а со стороны хозяйственного двора уже тянуло порохом, кожей и мокрой псиной. Мужчины собирались на охоту. Для лордов округи подобные выезды были почти таким же обязательным ритуалом, как вечерний портвейн у камина: ружья, загонщики, учтивые реплики, ленивое соперничество и пристальное наблюдение друг за другом под видом дружеского досуга. На таких прогулках стреляли не только по дичи — стреляли ещё и взглядами, положением, репутацией. Минхо держался ровно, безукоризненно, как и всегда. Одет так, будто он собирался не в поле, а на официальный портрет. Филипп заметил это ещё у крыльца. Разумеется, заметил. Он вообще в последние дни замечал за братом всё с тем особым, ядовитым вниманием, с каким кошка следит за птицей, у которой уже подбито крыло. Охотничья партия растянулась вдоль кромки перелеска. Впереди, перекликаясь короткими свистами, двигались загонщики; собаки, дрожа от возбуждения, рвались вперёд; где-то в густой траве вспархивали потревоженные птицы. Лорды переговаривались негромко, почти весело, обсуждая ветер, упрямство сеттеров, прошлогоднюю добычу и достоинства чужих ружей. Первый выстрел грянул со стороны сэра Уитмора — сухо, хлёстко. За ним почти сразу второй. В воздух взмыла пара куропаток; одна дёрнулась и рухнула в вереск. — Прекрасный глазомер! — донеслось откуда-то справа. — Просто птица сегодня глупее обычного! — довольно отозвался Уитмор под общий смех. Минхо поднял ружьё позже остальных. Слишком поздно, чтобы попасть, и достаточно вовремя, чтобы никто не счёл его совсем безучастным. Он выстрелил — дробь ушла высоко, срезав лишь пустой воздух над крылом птицы. Куропатка унеслась к дальним зарослям. Кто-то из лордов вежливо промолчал. Кто-то деликатно отвёл глаза. Филипп, стоявший двумя позициями левее, прикусил изнутри щёку, чтобы не усмехнуться слишком явно. Следующий загон оказался удачнее для всех — кроме Минхо. Сэр Гилберт подстрелил фазана. Молодой виконт Эшби, раскрасневшийся от азарта, сбил сразу двух птиц подряд и теперь светился тем самодовольным счастьем, которое бывает только у мужчин, ещё не научившихся скрывать собственную гордость. Даже король, стрелявший без лишней суеты, лениво, как по обязанности, не промахнулся ни разу. Минхо же снова опоздал с выстрелом. Потом — дёрнул ружьё чуть в сторону. Потом — будто бы неверно оценил траекторию. Он промахивался слишком красиво, слишком последовательно. Филипп наблюдал за этим уже с откровенным удовольствием. К полудню они вышли к широкой полосе сухого луга, дальше которого начинался негустой березняк. Слуги развернули складные корзины, подали фляги и холодное мясо; собаки тяжело дышали, высунув языки. Над полем стоял терпкий запах смятой травы, пороха и разогретого солнцем железа. Минхо отошёл чуть в сторону, будто желая проверить замок ружья. На самом деле ему просто нужно было несколько мгновений тишины — без чужих голосов, без натянутой приветливости, без обязательной роли живого наследника престола. — Какое трогательное зрелище, — раздалось рядом. — Ты даже мимо птиц промахиваешься с королевским достоинством. Минхо не обернулся. Он и так знал этот голос. Филипп остановился у его плеча, небрежно крутя в пальцах тонкие кожаные перчатки. Лицо у него было расслабленное, почти весёлое. Только в глазах поблёскивало то привычное, злое любопытство, которое всегда означало одно: он пришёл не говорить, а ковырять ножом. — Удивительное постоянство, брат, — продолжил он. — Я даже начал восхищаться. Столько дичи в небе — и ни одной мёртвой птицы с твоей стороны. Настоящее милосердие святого. Минхо медленно переломил ружьё, проверяя патрон, хотя прекрасно знал, что с оружием всё в порядке. — Если тебе скучно, найди себе более благодарную аудиторию, — ровно сказал он. — Лорд Эшби с удовольствием ещё раз расскажет, как подстрелил двух куропаток подряд. — Нет, — Филипп улыбнулся, — ты сегодня куда занимательнее куропаток. Он сделал паузу, будто выбирая, где именно ударить. — Собрался жениться на Ральфине? Минхо защёлкнул ружьё чуть сильнее, чем следовало. — И это тебя тревожит? — Меня? — Филипп тихо рассмеялся. — Нисколько. Я просто любуюсь. Вчера ты водишь её по ромашковому полю, сегодня смотришь на неё своим скорбным лицом за завтраком. Так старательно, что я почти поверил. Минхо наконец повернул к нему голову. — Почти? — Почти, — любезно подтвердил Филипп. — Но потом вспомнил, что ещё совсем недавно у тебя был другой предмет для таких нежных, преданных взглядов. Или ты уже успел позабыть своего рыцаря? Между ними будто изменился воздух. Стал жёстче. Холоднее. Минхо ничего не ответил. И это молчание только раззадорило Филиппа. — Ах да, прости, — протянул он с деланным сочувствием. — Морланд же, вероятно, давно кормит чаек где-нибудь у французского берега. Или те пустили его кишки на канат. Кто знает. На войне ведь так неловко умирают — без красивых прощаний, без последних стихов под луной. У Минхо побелели пальцы на ложе ружья. — Замолчи, — сказал он негромко. Филипп склонил голову набок, делая вид, будто не расслышал. — Что? Я просто рад за тебя. Честно. Очень удобно, когда мёртвые освобождают место живым. Не нужно объясняться, страдать, выбирать. Берёшь хорошенькую девушку, надеваешь на неё фамильные бриллианты — и никто уже не вспоминает, по кому ты выл в подушку. Минхо шагнул к нему вплотную. — Я сказал. Замолчи. Но Филипп уже вошёл во вкус. Его улыбка стала тоньше, опаснее. — Или что? — почти шёпотом спросил он. — Ударишь меня за то, что я назвал вещи своими именами? Давай, брат. Защити честь своего драгоценного Морланда. Хотя, погоди… разве у него ещё есть честь? Он же был всего лишь твоим— Удар пришёлся раньше, чем Филипп закончил. Минхо бил не как придворный. Не как наследник, привыкший сдерживать руки. Он ударил резко и коротко, с такой накопившейся яростью, что голова Филиппа дёрнулась вбок, а сам он на полшага потерял равновесие в примятой траве. На секунду вокруг стало оглушительно тихо. Даже собаки словно замерли. Филипп медленно повернул лицо обратно. На губе проступила тонкая, яркая полоска крови. Он потрогал её большим пальцем, посмотрел на красное пятно и вдруг усмехнулся — широко, почти весело. — Вот оно что, — тихо сказал он. — Значит, попал. Минхо ударил его ещё раз — уже в челюсть. На этот раз Филипп ответил сразу. С низким, злым выдохом он бросился на брата всем телом, врезаясь в него плечом. Ружьё выскользнуло из рук Минхо и глухо упало в траву. Они оба рухнули на землю, ломая сухие стебли, сдирая коленями дёрн. — Ваше Высочество! — крикнул кто-то в стороне. Но было поздно. Вся та тихая гниль, которую они носили в себе, наконец прорвалась наружу. Филипп оказался сверху на одно мгновение, вцепился Минхо в ворот сюртука, с треском рванув ткань. — Да что, правда глаза режет?! — прошипел он ему в лицо. — Ты его оплакал и уже ведёшь под руку невесту! Быстро же ты научился скорбеть! Минхо, задыхаясь от ярости, ударил его локтем под рёбра и перевернул. Теперь сверху был он. Обычно холодное, красивое лицо наследника исказилось так, что Филипп на миг действительно увидел в брате не удобную мишень, а человека, доведённого до края. — Ещё раз, — хрипло выдохнул Минхо, вцепившись брату в лацканы, — ещё раз откроешь рот о нём — я выбью тебе зубы. — О, вот это уже похоже на любовь, — сплюнул Филипп вместе с кровью. — А Ральфине ты так же нежно шепчешь? Или только Морланду доставались настоящие слова? Минхо ударил его в скулу. Филипп коротко зарычал и с силой толкнул брата в плечо. Они снова сцепились, слепо, зло, уже мало что соображая. Земля под ними покрылась следами сапог и вмятинами от локтей; белые манжеты моментально стали серыми от пыли и травяного сока. Первым подбежал сэр Уитмор. За ним — виконт Эшби и ещё двое лордов. Кто-то попытался схватить Филиппа за плечи, кто-то — оттащить назад Минхо. — Вы с ума сошли?! — рявкнул Уитмор, тяжело дыша. — Ваши Высочества, ради Бога! — Разведите их! — крикнул кто-то ещё. — Немедленно! Филипп, уже удерживаемый двумя мужчинами, всё ещё рвался вперёд и смеялся — зло, хрипло, с разбитой губой. — Спроси у него про любовь, а! — выкрикнул он, обращаясь уже неизвестно к кому. Минхо дёрнулся так резко, что державший его лорд едва не потерял хватку. — Заткни ему рот! — сорвалось у него с той яростью, от которой даже взрослые, закалённые мужчины вокруг неловко отвели глаза. Потому что это уже была не просто братская ссора. Это было нечто стыдное, обнажённое, почти неприлично настоящее. Подоспевший король увидел только финал: разорванные воротники, грязь на коленях, кровь у Филиппа на лице и Минхо, которого с трудом удерживали двое лордов. Теодор остановился в нескольких шагах. Взгляд его был страшен именно своей неподвижностью. — Что здесь происходит? — спросил он так тихо, что все немедленно замолчали. Никто не ответил сразу. Филипп первым сплюнул кровь в траву и выпрямился, поправляя сбившуюся рубашку. В его глазах всё ещё горела злая, торжествующая искра. — Ничего особенного, отец, — процедил он. — Просто у моего брата внезапно обнаружился характер. Минхо молчал. Грудь у него тяжело вздымалась. На щеке темнела быстро наливающаяся ссадина, волосы растрепались, и в этот миг он меньше всего походил на идеального наследника. Скорее — на человека, которого ткнули ножом в самую больную рану и заставили стоять прямо на людях. Теодор перевёл взгляд с одного сына на другого. Потом — на притихших лордов. — Охота окончена, — холодно сказал он. И только когда все начали поспешно отступать, делая вид, будто ничего не видели, король подошёл к Минхо почти вплотную. — Вечером ты объяснишь мне, — негромко произнёс он. Внутри у Минхо впервые за долгое время не было ни стыда, ни страха перед отцовским тоном. Только выжженная пустота — и дикая, тёмная удовлетворённость от того, что за имя Джисона он всё-таки сумел ударить. — Не дождешься, — бросил он и, задев отца плечом, прошёл мимо.