Рыцари тоже умеют любить

Сезон закончился тихо — как незаметно задутая свеча, а огонь продолжал ещё миг дёргаться в пустоте, оставляя после себя едкий запах горячего воска. Июньский воздух в поместье Ли стоял лёгкий и мягкий. День был уже на излёте: солнце медленно скользило к линии дальних холмов, окрашивая обширный парк в зыбкий золотисто-зелёный полумрак. Стаи стрижей с пронзительным свистом резали воздух над крышей, где-то у дальнего пруда монотонно квакали лягушки. Поместье давно перешло в ту фазу загородной жизни, когда первые дни всё ещё держат гостей в тонусе — остатки столичных сплетен, свежесть природы, оживлённые конные прогулки, — а потом всё незаметно скатывается в вязкую, повторяющуюся до одури рутину. И именно в этой тихой, размеренной рутине лучше всего расползались скрытые трещины. Филипп сидел на широком подоконнике библиотечного окна, одной ногой облокотившись на резной карниз, а другой упираясь в старую, потертую деревянную панель стены. В руке он лениво покачивал бокал крепкого, тёмного портера. Его тягучая горечь сейчас идеально подходила к настроению принца. В библиотеке пахло сухой бумагой, пылью и дорогим табаком. Залитые закатным светом книжные корешки казались живыми, будто кто-то невидимый шевелил их, перешёптываясь на низких, шелестящих языках. Филипп смотрел вниз, на гравиевую дорожку, где медленно, как фигуры в механической музыкальной шкатулке, прогуливались три женских силуэта. Ральфина шла немного впереди. Её лёгкий, кремовый летний плащ взлетал при каждом шаге. Чуть позади, соблюдая идеально выверенную дистанцию, плыла её матушка, виконтесса Берри, напоминающая тяжелый галеон под полными парусами. Рядом с ними ступала принцесса Шарлотта — в бледно-голубом, безупречно целомудренном платье, которое совершенно не скрывало раздражённой, рубленой жесткости её походки. Филипп наблюдал за ними с хищным интересом. Он уже знал наизусть их маршруты, их жесты, паузы в разговорах. — Они ходят кругами, как три разные молитвы, — лениво бросил он в пустоту, не поворачивая головы. — Одна молится на корону, вторая — на приличия, третья — на собственное упрямство. — Какая на что? — из глубины комнаты донёсся суховатый, надтреснутый голос. У стены, за большим дубовым столом, заваленным свитками, сидел лорд-наставник, старый сэр Рональд, когда-то обучавший обоих принцев. Седые волосы, аккуратная трость у локтя, неизменные очки на носу. Его пригласили «составить компанию» молодому обществу, чтобы присутствие старого лорда придавало приличия их загородной свободе. — Берри молится на приличия, — Филипп сделал глоток портера. — Шарлотта — на упрямство. А вот Ральфина… — он чуть усмехнулся, облизнув потемневшие губы. — Её молитва, Рональд, с каждым днём звучит всё интереснее. Лорд пронзил его внимательным, усталым взглядом. Он видел достаточно, чтобы догадываться о многом, но слишком долго служил короне, чтобы позволить себе озвучивать подозрения. — Вы слишком много смотрите из окон, Ваше Высочество, — мягко сказал старик, подперев сухой подбородок пальцами. — На свежем воздухе голова яснее. — На свежем воздухе я слишком хорошо помню, кто там со мной рядом, — отозвался Филипп. Он одним глотком допил портер и со стуком поставил бокал на подоконник. — А здесь хотя бы можно сделать вид, что я один. Он придвинулся к самому стеклу. Там, внизу, Ральфина как раз повернула голову и подняла глаза к дому. На один неуловимый удар сердца их взгляды встретились. Она чуть замедлила шаг, её пальцы нервно сжали ткань плаща. Филипп едва заметно улыбнулся, приподняв бровь, молча спрашивая: «Весело, а?» Ральфина мгновенно опустила ресницы, будто ничего не произошло, и что-то оживленно сказала Шарлотте. Принцесса лишь пренебрежительно хмыкнула, даже не взглянув на фасад особняка. Упрямство у нее действительно было надето как непробиваемая броня.

***

Тем же вечером, в одной из дальних малых гостиных, спрятанных от шумных карточных столов и открытых террас, Ральфина сидела за пяльцами. Работа не шла: игла то и дело зависала над натянутым шёлком. Виконтесса Берри занимала кресло у окна. Она неторопливо листала томик французских стихов, время от времени бросая поверх страниц цепкие взгляды на дочь. В комнате было так тихо, что слышалось, как сухо щёлкают шестерёнки в каминных часах, готовясь отбить следующий час. — Его Величество сегодня был удивительно благосклонен, — негромко нарушила тишину виконтесса, не отрывая взгляда от страницы. — За обедом он трижды упомянул твоё имя. И каждый раз — в весьма лестном тоне. Ральфина аккуратно вывела иглу на изнанку и подтянула нить. — Я заметила это, матушка, — ответила она безупречно ровным голосом. Только пальцы сжимали гладкое дерево пялец чуть крепче, чем нужно. — Король вообще производит впечатление человека, который всё уже давно решил. Виконтесса чуть приподняла бровь. — И тебя это пугает? — Меня это... дисциплинирует, — на губах Ральфины скользнула тонкая, холодная улыбка. — Решения короля — как погода. Их нельзя отменить, можно лишь вовремя сменить гардероб. Мать удовлетворенно хмыкнула. — Вот именно за это я и люблю тебя, дитя. Ты не строишь из себя жертву обстоятельств. Ты умеешь надеть нужное платье даже в ненастье. «Нужное платье» у Ральфины сейчас было не только на теле. Оно было в мягком голосе, в покорном наклоне головы, в спокойном свечении глаз. Внутри же, под этим платьем, был подшит совсем другой слой — ночной, порочный, шёлковый. Виконтесса перелистнула страницу, но глаза её уже не читали текст — они смотрели сквозь него, думая о дочери. — Скажи мне одно, девочка, — она тихо закрыла том, заложив страницу пальцем, и полностью повернулась к Ральфине. Ральфина едва заметно напряглась, её игла замерла в воздухе. — Ты ещё зимой ворчала, что тебя слишком рано вытащили в свет, — продолжила миссис Берри. — Злилась на леди Ли за этот её ярлык «бриллианта сезона». На толпы поклонников, на нелепые букеты, на бесконечные пустые танцы. Ты ведь говорила, что замужество — это ловушка, противоестественная женской природе. Что не хочешь становиться чьей-то покорной тенью. А теперь... Она тяжело поднялась, пересела на край стула рядом с дочерью и положила свою ладонь поверх руки Ральфины. — А теперь посмотри на себя. Ты спокойна, собрана, принимаешь ухаживания принца так, будто готовилась к этому с пелёнок. Это правда твой выбор, Ральфина? Или ты просто решила не спорить с отцом? Вопрос прозвучал мягко, без допросного нажима, но так точно, что у Ральфины внутри всё заледенело. Она выдохнула — неосознанно, с легкой ноткой облегчения. Мать искала причину совсем не там, где была зарыта настоящая грязь. — Ты же знаешь, — виконтесса чуть сжала её пальцы, — если ты не готова, если тебе это ненавистно... я сумею убедить твоего отца. Я всегда найду на него управу. Я не хочу видеть тебя несчастной в красивой золотой клетке. Ты понимаешь это, дитя? От этой искренней материнской заботы Ральфине на секунду захотелось выплеснуть всё. Рассказать о темных коридорах, о жадных поцелуях, о том, что её сжигает страсть к младшему принцу, и добросердечия от старшего. Но следом, как ушат ледяной воды, пришло отрезвление. Если мать узнает об этом — рухнет не только их семья, рухнет половина королевства. Ральфина подняла взгляд. В её глазах блеснуло что-то жесткое и игривое — та самая маска, которую она научилась носить перед Филиппом. — Когда это я жила по указке папеньки? — дерзко, с легкой усмешкой ответила она. — Если бы я слушала только его, я бы уже год сидела в глуши и вышивала монограммы на салфетках. Она перевернула ладонь, накрыв руку матери своей теплой рукой. — Я хочу этого брака, мама. Это блестящий союз. Если Его Высочество намерен просить моей руки, я буду не покорной жертвой, а торжествующей невестой. Можешь быть покойна. Она лгала лишь отчасти. Жажда абсолютной власти действительно дурманила ей голову. Но посреди этой власти, как заноза, сидела мысль о Филиппе. — Хорошо, — медленно произнесла виконтесса, внимательно вглядываясь в лицо дочери. — Тогда моё материнское сердце спокойно. Она наклонилась и быстро поцеловала Ральфину в висок. А ночью, когда дверь в её спальню снова беззвучно приоткрылась под рукой Филиппа, игра стала ещё сложнее. И, к сожалению, ещё притягательнее.

***

Минхо же держался особняком. Он выполнял всё, что требовал безжалостный этикет: завтракал с отцом, участвовал в выездах, отвечал на пустые вопросы соседей-аристократов, иногда даже выдавливал подобие светских шуток. Но те, кто знал его ближе, видели: принц окружил себя глухой, непробиваемой стеной. Сквозь это матовое стекло он наблюдал за миром, но прикоснуться к нему по-настоящему не мог никто. По утрам он выезжал с братом и отцом на охоту. Возвращался ни с чем, раз за разом опуская ружье и предпочитая ловить на себе насмешливые взгляды Теодора — «бездарность», — лишь бы не множить смерти. Днём, под ледяным призором короля, он часами высиживал в кабинете, вникая в налоговые отчеты и колониальные сводки. По вечерам он уходил в парк один. Миссис Харпер, приехавшая в качестве «преданной экономки», знала: эти прогулки — его единственный способ не завыть в голос. Но даже под сенью деревьев он гулял так, как велел протокол — выверенным шагом, случайно наталкиваясь на аллеях на Берри или других нужных людей. Издалека картинка была идеальной. Напряжение прорывалось лишь ночью, когда он запирался в своей спальне, окна которой выходили в глухой, непарадный угол сада. На его ночном столике лежала наполовину пустая пачка лондонских папирос. Он позволял себе одну за несколько дней. Чаще он просто брал её в руки, катал между пальцами тонкую бумагу, слушая её тихий шелест. А иногда чиркал спичкой, жадно втягивая горький дым. Дым обжигал горло, и вместе с ним возвращалось болезненное, фантомное прикосновение пальцев Джисона, осторожно отбирающих у него сигарету. Он больше не плакал. Все слёзы высохли в тот день, когда отец назначил ему дату помолвки. Но внутри него всё натягивалось до предела — как корабельный канат, который никто не решался ни отпустить, ни перерезать.

***

В Лондоне, в тёмной, пропахшей въевшимся сургучом и старым деревом тишине королевского кабинета, лето не ощущалось. Здесь царила только удушливая, тяжелая власть. Теодор сидел за массивным столом. Для монарха не существовало понятий «конец сезона» или «каникулы». Слева от него высилась аккуратная стопка старых докладов. Справа лежал один-единственный пакет, запечатанный грубой печатью полевого штаба. У двери, вытянувшись по стойке «смирно» так, что казалось, хрустят кости, стоял офицер-гонец. На его походном плаще серой коркой застыла дорожная грязь. — Почти два месяца назад, — голос короля звучал негромко, ровно, без рыка, и от этого становился только опаснее. Теодор даже не смотрел на пакет. — Я отправил офицера с четким планом наступления. Четыре недели назад я отправил туда самого Морланда. И всё это время — ни одного внятного донесения. Он наконец поднял свинцовый, ледяной взгляд на солдата. — Неужели у вас, господа военные, хватает наглости держать меня в неведении? Или вы там уже все подохли в своей грязи? Офицер судорожно сглотнул. Язык прилип к пересохшему небу. Король презрительно фыркнул, протянул руку и тяжелым, безжалостным движением сломал сургучную печать. В мертвой тишине кабинета было слышно, как крошится воск. Он развернул листы. Пробежал глазами первую страницу. Потом вторую. Лицо Теодора не менялось — оно оставалось застывшим, как мраморная маска. Менялись только глаза. Сперва в них мелькнул тусклый рабочий интерес, затем — недоверчивый прищур. А следом из самой глубины его черной души начала подниматься вязкая, пульсирующая волна абсолютной, неконтролируемой ярости. Листы в его руках чуть дрогнули. — Вы, — обманчиво тихо спросил король, — читали это по пути? — Никак нет, Ваше Величество! — хрипло выдохнул солдат. — Тем лучше, — в голосе Теодора лязгнул металл. — Тогда послушаете вместе со мной. Король распрямился в кресле, поднимая бумагу так, чтобы свет из окна падал на неровные строчки. — «Рапорт о положении войск Его Величества... представлен сэром Джисоном Морландом», — начал читать король. Слово «Его» он выплюнул так, словно речь шла о чужой собственности. Дальше следовал сухой язык полевого отчета. Позиции французов, нехватка подкреплений. И главное — самоуправство Морланда. — «...учитывая невозможность удержать линию берега без тотальных потерь, мной было принято решение отойти на внутренние позиции и отказаться от выполнения синхронного наступления...» Теодор медленно опустил лист и уставился в пустоту перед собой. — Отошёл. И отказался, — процедил он одними губами. — Самовольный, наглый выскочка. Он снова впился взглядом в бумагу. — «...установлены контакты с ирландскими формированиями... для сохранения людей заключено временное соглашение о совместных действиях...» Король умолк. Тишина в углах кабинета стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. По спине офицера потекла холодная струйка пота. Теодор медленно положил рапорт на стол, прижав его широкой ладонью к зеленому сукну, словно пытался физически задушить эти слова. — Временное. Соглашение. С ирландскими мятежниками, — прошептал он, поднимая безумные глаза на солдата. — Заключенное моим офицером. После моего прямого запрета. Он рывком схватил второй лист. — Он пишет, что не станет выполнять приказ, ведущий к бессмысленной смерти! — голос короля сорвался, превратившись в рычание. — Что без ирландцев они легли бы в братскую могилу! Какое великодушие! Какой благородный рыцарь! Меняет приказ короны на дружбу с грязными контрабандистами! С яростным, звериным криком Теодор смахнул всё со стола. Тяжелая бронзовая чернильница с грохотом отлетела к стене, обдав ковер веером черных брызг. Стопки докладов разлетелись по полу, как убитые птицы. — Они там забыли, кто здесь король?! — взревел Теодор, меряя кабинет бешеными шагами. — Я посылаю его с моим именем! А он решает, что может торговать моей войной, как дешевый лавочник! Офицер вжался в стену, молясь, чтобы стать невидимым. — «Иначе мы погибли бы»! — Теодор ткнул пальцем в валяющийся на столе лист. — А для чего вы все присягали?! Для чего я шью вам мундиры и кормлю с ложечки?! Вы существуете, чтобы умирать, когда я прикажу! Он навис над столом, тяжело, хрипло дыша. На его виске пульсировала синяя вена. — Какова дисциплина? — вдруг резко, пугающе тихо спросил он. — В-войска подчинились приказам сэра Морланда, Ваше Величество... — Прекрасно! — оскалился король. Это была уродливая, пугающая улыбка. — У меня есть армия, которая слушает чужого ублюдка! Теодор взял последний лист рапорта. В самом низу, ровным почерком Джисона, было выведено: «Я принимаю на себя полную ответственность за принятое решение». — Принимает ответственность... — ласково прошипел Теодор. — Возомнил себя богом. Король взял лист обеими руками и медленно, с садистским наслаждением разорвал его пополам. Бумага жалобно треснула. — Запомни, — бросил он офицеру. — Только один человек в этом королевстве решает судьбы армий. И это не Джисон Морланд. Передайте в министерство — немедленно собрать совет! Всех адмиралов и лордов. Сегодня же! Через несколько часов в душном, прокуренном зале Военного Министерства было не протолкнуться от генеральских мундиров. В центре овального стола, над развернутыми картами побережья, сидел лорд Харрингтон — министр войны, человек с лицом, высеченным из камня. Теодор вошел в зал быстрым, хищным шагом. Он даже не сел. Швырнув перед Харрингтоном наспех склеенную копию рапорта Джисона, он процедил: — Читайте, лорды. Полюбуйтесь на плоды своего воспитания. Морланд нарушил мой прямой приказ. Сдал берег и снюхался с бунтовщиками. Я требую военного трибунала. Завтра же отправить приказ об аресте за государственную измену. В зале повисла тяжелая, гнетущая тишина. Лорд Харрингтон медленно пододвинул к себе бумагу, надел очки-половинки и начал читать. Рядом с ним, нахмурившись, склонился старый адмирал Крофт. Теодор стоял, скрестив руки на груди, ожидая взрыва праведного гнева. Он ждал, что министры вскочат и начнут требовать головы Морланда. Но брови Харрингтона медленно поползли вверх. Он обменялся с адмиралом потрясенным, коротким взглядом. — Предательство? — хрипло переспросил адмирал Крофт, глядя на короля снизу вверх. — Ваше Величество... это не предательство. Это тактический шедевр. Лицо Теодора пошло красными пятнами. — Что вы несете, Крофт?! Он ослушался моего плана! — Плана, который привел бы к гибели всего западного корпуса, — сухо констатировал лорд Харрингтон, снимая очки. — Французов оказалось вдвое больше, чем предполагала наша разведка. Если бы Морланд пошел в лобовую, как приказывали вы, Сир, завтра мы бы хоронили восемь тысяч солдат и открыли бы французам прямую дорогу на Лондон. Мы здесь в штабе уже смирились с проигрышем. Мы просто ждали списков убитых с того самого дня, как вы утвердили лобовую атаку. Но ваш рыцарь вырвал победу из пасти дьявола. — Меня не волнуют потери! Это мятеж! — рявкнул Теодор, теряя остатки выдержки. Харрингтон не отвел взгляда. В этих стенах его авторитет был непоколебим даже перед короной. — Ваше Величество, — ровно произнес министр. — Морланд пишет здесь черным по белому: «...действуя согласно запасному протоколу из Плана номер Четыре, поданного мной в штаб 24 апреля...» Харрингтон поднял тяжелый, прокурорский взгляд на короля. — Мы рассматривали стратегию 26 апреля. Вы предоставили министерству три плана наступления. Плана номер Четыре — с ирландским маневром — в наших папках не было. В зале повисла звенящая, мертвая тишина. Генералы начали переглядываться. До них дошло мгновенно. Король, ослепленный собственной гордыней, намеренно утаил от министерства гениальный план Джисона. Он сознательно отправил армию в кровавую мясорубку, лишь бы не признавать превосходство выскочки. И этот самый выскочка только что спас им всем жизни, поставив на кон свою голову. Король почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. В глазах своих генералов он больше не видел страха или почтения. Он видел ледяное, неприкрытое презрение. — Если мы сейчас отдадим под трибунал человека, который переиграл французов и спас западный рубеж, парламент снесет нас вместе с этим зданием, — отчеканил Харрингтон, скрестив руки на груди. — Мы не можем его судить, Ваше Величество. — Вы смеете мне указывать?! — прошипел Теодор. Его голос предательски дрогнул. Он был загнан в угол собственным эго. — Мы спасаем вашу репутацию, Сир, — с вежливой, но абсолютно унизительной снисходительностью ответил лорд Харрингтон. — Мы признаем этот маневр величайшим ходом Короны. Если этот союз позволит нам потеснить французов, мы объявим свету, что ирландский ход был вашей личной, тайной задумкой. А сэру Морланду... придется выписать высший военный орден. Теодор уставился на лорда Харрингтона. В груди короля билась бессильная, душащая ярость. Его собственные генералы прижали его к стене. Ему придется сделать национальным героем человека, которого он всей душой желал сгноить в земле. — Выписать орден... — повторил Теодор мертвым, пустым голосом. Он резко развернулся и пошел к выходу. — Делайте что хотите! — бросил он через плечо. Тяжелые дубовые двери захлопнулись за ним с такой силой, что с потолка посыпалась белая штукатурка. А генералы остались сидеть в креслах, удовлетворенно склонившись над рапортом спасенной армии. Теодор шагал по коридорам дворца, не видя ничего перед собой. — Ликуешь ты там наверняка, Кавана? Да? — гневно усмехнулся король в пустоту. Он кивнул бегущему следом пажу, и тот, зная этот жест наизусть, трясущимися руками поднес огниво к трубке короля. — Подонок мерзкий, — с ядом сплюнул король прямо на мраморный пол, с силой затягиваясь едким табачным дымом.