Рыцари тоже умеют любить

Той же ночью, пока Минхо в глухой тишине своей спальни тщетно пытался отмыть с рук ощущение сыгранной роли, в другом крыле поместья разворачивалась иная сцена. Для Ральфины ночь была удушливо жаркой. Воздух в поместье стоял неподвижно, пропитанный сладковатым, перезрелым запахом увядающих роз из сада. В коридорах давно погасили свет, и лишь луна выхватывала из темноты отдельные участки паркета и тяжёлые рамы картин. Она сидела перед зеркалом в своей спальне. Горничная уже ушла, расчесав ей волосы сотней взмахов щётки, как полагалось будущей принцессе. Но смотрела она не на своё лицо, а на руку. Сапфир на безымянном пальце ловил тусклый лунный свет, мерцая холодным, высокомерным огнём. Ральфина медленно поворачивала кисть, наблюдая за игрой граней. Это кольцо было не просто украшением — оно было обещанием власти. Гарантией того, что она никогда не станет просто чьей-то тенью в загородной глуши. Днём, в окружении восторженных взглядов, она чувствовала себя победительницей. Но сейчас, в тишине комнаты, к чувству триумфа примешивалась странная, тягучая тревога. Минхо надел ей это кольцо, улыбнулся, сыграл роль безупречного жениха. Но в его глазах, когда он смотрел на неё, не было того, о чём пишут в романах. Не было даже искры настоящего огня. Ральфине было всё равно. Она убеждала себя в этом. Ей не нужна была любовь Минхо — ей нужен был его титул. Или? А вот страсть… Страсть придет со временем. А если этого не случится, что ж... она возьмёт её там, где брала до сих пор. Она бесшумно выскользнула из комнаты. Дверь спальни Филиппа бесшумно открылась и тут же плотно захлопнулась, отрезав коридорный сквозняк. В комнате царил густой мрак, нарушаемый лишь дрожащим язычком единственной свечи, забытой на широком подоконнике. Филипп сидел на незастеленной кровати, откинувшись спиной на резное изголовье. Рубашки на нём не было. В расслабленной руке он лениво покачивал хрустальный стакан, на дне которого плескался тёмный янтарь бренди. Услышав шорох юбок, он даже не шелохнулся, лишь медленно повернул голову. На его губах расплылась тягучая, хищная улыбка. — Какие люди, — протянул он, и его низкий голос мягким бархатом скользнул по комнате. Он похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. — Похвастать новым украшением пришла, красавица? Или уже соскучилась по мне в статусе официальной невесты? Ральфина молча подошла ближе. Забралась на кровать, подтянув под себя ноги, и уселась чуть поодаль, нервно поправляя края тонкой ночной туники. Она вытянула левую руку так, чтобы тусклый свет свечи упал на белый металл и крупный сапфир. — Тебе правда всё равно на это? — спросила она. Голос прозвучал твёрдо, без привычного кокетства. Она не стала играть в его игры, перейдя к тому, ради чего действительно рисковала, крадясь сюда этой ночью. Ей нужно было знать. Ей было физически необходимо его задеть. Филипп опустил взгляд на кольцо. Несколько долгих, давящих секунд он просто смотрел на синий камень, поглощающий свет, а затем невозмутимо отпил из стакана. — Абсолютно верно, — ровно ответил он, устремляя взгляд куда-то вглубь тёмной комнаты и делая ещё один глоток. Внутри у Ральфины что-то болезненно сжалось. Уязвлённая гордость ударила в голову горячей волной. — И даже отговаривать меня не станешь, Филипп? — настойчиво продолжила она, сама не понимая, зачем лезет на рожон. В глубине души, под всеми слоями амбиций, она отчаянно жаждала именно этого — чтобы он сорвал с неё это кольцо. — Не остановишь меня?! Посмотри на меня! Чего глаза отводишь?! — голос сорвался на звенящий полукрик. Филипп замер. Стакан в его руке перестал покачиваться. Он медленно, почти с удивлением перевёл на неё потемневший взгляд. И в этом взгляде не было ни капли той ленивой забавы, к которой она привыкла. — С тобой так тяжело, Ральфина… иногда, — ядовито цокнул он языком. А в следующую секунду он резко подался вперёд. Его рука выстрелила, как бросок змеи, и грубо, почти жестоко схватила её за ворот тонкой туники, рывком дёрнув на себя. Ральфина тихо охнула, потеряв равновесие. — Сперва ты умоляешь, требуешь, извиваешься подо мной, желая, чтобы я назвал тебя своей любовницей, — прошипел Филипп ей прямо в губы. Его глаза горели мрачным, злым огнём. — Вся так гордо улыбаешься, когда я даю тебе этот статус. А теперь? Чего ты ждёшь? Что я скажу тебе бросить моего брата? Что кинусь к тебе с клятвами в вечной любви? Буду валяться в ногах и умолять не выходить за него? Он с глухим стуком впечатал стакан в тумбочку, не глядя. Вторая его рука властно легла ей на спину, сминая ткань, и одним слитным, жёстким движением Филипп опрокинул Ральфину на спину, нависнув над ней тяжёлой, непреодолимой скалой. — Я вовсе… не… — Ральфина судорожно сглотнула. Слова застряли в горле. Она попыталась отвести взгляд в сторону, испугавшись той первобытной ярости, которую сама же и разбудила. — Ты ведь так счастлива была днём. И за ужином. Вся сияла, купаясь в поздравлениях. Теперь ты у нас невеста, — каждое слово он выплёвывал с тихой, разъедающей издёвкой. Его пальцы сомкнулись на её подбородке, безжалостно поворачивая её лицо обратно, заставляя смотреть прямо в его чёрные, бешеные глаза. — Чего ж снова ко мне пришла и требуешь ревности, моя дорогая Ральфина? Чего глаза отводишь, а?! На меня смотри, Золушка. Он бросил ей в лицо её же фразу, но в его исполнении они прозвучали как приговор. Ральфина молчала, тяжело дыша. Её растерянные глаза лихорадочно бегали по его искажённому лицу. — Запомни одно, — Филипп склонился так близко, что она чувствовала жар его кожи. — Единственное время, когда ты можешь кричать в моем присутствии и повышать на меня голос — это когда я овладеваю тобой. В ином случае уж ожидай получить последствия, красавица. Он процедил это с таким густым, неприкрытым гневом, что Ральфина содрогнулась. Его пальцы сжали её подбородок до боли, прежде чем резко отпустить. — Прости… — испуганно, едва слышно прошептала она. Филипп с тяжёлым, озлобленным выдохом скатился в сторону, но тут же, словно не мог вынести даже такого расстояния, собственнически притянул её к своему горячему боку. Свободной рукой он нащупал на тумбочке заранее скрученную папиросу, чиркнул огнивом и глубоко затянулся. В неверном свете огонёк табака вспыхнул зловещей красной точкой. — Мне почти жаль тебя, Ральфина, — произнёс Филипп, медленно выпуская сизый дым. — Минхо не даст тебе ничего. Он пуст. Выжжен изнутри, как старый сарай. Всё, на что его хватает — прятаться в своих покоях, марать холсты краской и бренчать на клавишах. И он помешан. Одержим до такой степени, что, кажется, готов за эту свою одержимость убивать. — Филипп злобно, коротко усмехнулся. — И при всём этом он остаётся жалким, мягкотелым трусом. Даже то единственное, что он смел называть своим счастьем, он упустил сквозь пальцы. Только потому, что испугался. — О чём ты говоришь? — непонимающе прошептала Ральфина, приподнимаясь на локте. — На чём помешан? О каком счастье речь? И почему ты говоришь о родном брате с такой… ненавистью? — Мой брат — бомба замедленного действия, Золушка. И когда его разорвёт, я прослежу, чтобы меня не задело осколками. — Филипп даже не взглянул на неё, сделав ещё одну глубокую затяжку. — Но знаешь, я искренне рад за вас. Вы стоите друг друга. Одна переступила через все немыслимые приличия и крадётся в чужую постель, словно дешёвая портовая девка, попутно примеряя корону. А второй… Боже, я даже не знаю, как это назвать. Беспомощный, сломанный лицемер. Большего Филипп не сказал. О рыцаре, о грязной и болезненной любви Минхо, о его зависимости — всё это осталось непроизнесённым. Филипп вовсе не собирался отговаривать Ральфину от брака. Ему было удобно держать её при себе в качестве покорной, порочной игрушки, не обременяя себя ни долгом, ни законным статусом. До конца дней прятать её незамужней в девичьей спальне он бы всё равно не смог. И хотя мысль о том, что придётся делить её с братом, вызывала где-то на самом дне души тёмное, пульсирующее раздражение, это была вполне приемлемая цена за продолжение игры. С этим он мог смириться. — Ты, конечно, та ещё штучка, — хрипло произнёс он, выпуская густой дым в потолок. Гнев медленно вытекал из него с каждым выдохом, оставляя лишь уязвлённое, пульсирующее эго. — И, признаться, терять тебя мне совершенно не хочется. Но ты не зазнавайся. Ты та, кто приползает ко мне в постель даже в день своей собственной помолвки с другим. Не забывай об этом. Ральфина молчала. Гордость была растоптана, но вместо того чтобы отстраниться, она покорно прижалась ближе, обвив руками его торс, утыкаясь носом в тёплую кожу. — Вот и умница, — Филипп усмехнулся — уже спокойнее, но всё ещё жёстко. Его свободная рука легла на её разметавшиеся волосы. — Полежи так ещё, пока я докурю. Будь хорошей девочкой, и получишь своё «поздравление» с помолвкой. Он смотрел в темноту над кроватью, чувствуя её дыхание на своей груди. Ему было плевать на официальные титулы. Брат забрал на себя всю скучную возню, этикет и долг. Но то, что Ральфина теперь носила чужое клеймо, кольнуло его глубже, чем он ожидал.

***

Спустя несколько дней, после того как главные семейные торжества и формальности были соблюдены, виконт Берри и король Теодор отбыли в Лондон, оставив женскую половину семейства и принцев доживать лето в загородном покое. Столица встретила монарха не праздничными новостями, а запахом сургуча и сухой штабной пыли. В королевском кабинете Сент-Джеймсского дворца стояла давящая тишина. Теодор сидел за своим массивным столом, сцепив руки в замок, и читал только что доставленную депешу с западного рубежа. Рядом, вытянувшись по струнке, стоял офицер связи. Отчёт был подробным и безжалостно объективным. План работал. Совместные действия англичан и ирландских формирований принесли свои плоды. Береговая линия была зачищена. Французские батальоны, успевшие высадиться и окопаться на их земле, были разбиты, отброшены и сброшены обратно в море. Ни одного вражеского флага больше не развевалось над английским берегом. Но дальше начинался кошмар. Офицеры докладывали, что море почернело от парусов. Французы не отступали — они перегруппировывались. Ирландские каперы и остатки английского флота вели ожесточённые бои на воде, пытаясь сдержать поток прибывающих кораблей с подкреплением. Враг накатывал волна за волной, словно их ресурсы были нескончаемыми. Дальше линии прибоя их не пускали, но удерживать этот живой щит вечно было физически невозможно. — Радость-то какая, — криво, без единой светлой ноты усмехнулся король, бросая листы на сукно стола. — Хоть что-то полезное. Изгнали наконец этих лягушатников с наших драгоценных земель. Он откинулся в кресле и вперил в офицера тяжёлый, испытующий взгляд. — А с Морландом что? О нём здесь ни слова. Ни подписи, ни упоминания. — Я не знаю, Ваше Величество, — сглотнул офицер, стараясь не отводить глаз. — Я служу в другом батальоне, не под его непосредственным командованием. К нам сводки о нём не поступали. — Вот же… — сдавленно выругался король, потирая переносицу. В груди Теодора бился ядовитый, мучительный парадокс. Он всей душой, каждой клеткой своего монаршего естества желал Джисону смерти. Он не хотел видеть его возвращения. Не хотел, чтобы этот выскочка-рыцарь, нарушивший прямой приказ, предстал перед Лондоном героем-спасителем. Одна лишь мысль о том, что Минхо вновь увидит его живым, сводила короля с ума. Но, с другой стороны, Теодор не был глупцом. Если Морланд издохнет в этой грязи слишком быстро, не успев окончательно поставить объединённые войска на путь победы и закрепить союз с ирландцами — эта страна просто пойдёт ко дну. Дьявол был нужен короне живым. По крайней мере, пока не отзвучит последний выстрел. — Свободны, — сухо бросил король. Когда дверь за офицером закрылась, Теодор долго смотрел на карту побережья, расстеленную на столе, чувствуя, как надвигается нечто неотвратимое.

***

Седьмое июля. Рассвет.

Природа в то утро казалась насмешкой над человеческим безумием. Над Ла-Маншем занимался бледно-розовый, безмятежный рассвет. Свинцовые воды были спокойны, а над береговой линией клубился редкий, молочный туман. Именно этот туман и стал саваном для сотен людей. Они подошли бесшумно. Воспользовавшись отливом и плотной дымкой, французские бомбардировочные галиоты — тяжёлые, неповоротливые корабли с усиленными палубами — подобрались на пугающе близкое расстояние к мелководью. В четверть шестого утра первый пронзительный, визжащий свист распорол утреннюю тишину. Тяжёлая чугунная бомба, выпущенная из мортиры, перечеркнула небо огненной дугой и рухнула не на солдатские траншеи. Она ударила прямо в крышу жилого дома на окраине приморского Брайтона. Взрыв был оглушительным. Соломенная крыша разлетелась в пыль, бревна перекрытий вспыхнули мгновенно. А затем небо засвистело со всех сторон. Десятки бомб обрушились на спящий Брайтон. Ещё десяток тяжёлых снарядов полетел южнее, на Богнор-Реджис. Улицы, где ещё вчера торговки продавали свежую рыбу, а дети играли в пыли, стали преддверием ада. Грохот взрывов смешался с истошными, нечеловеческими криками просыпающихся в огне людей. Каменные стены крошились, как печенье, деревянные постройки складывались, хороня под собой целые семьи. Это были первые смерти английского народа за всю эту войну. Впервые враг перестал играть по правилам благородных баталий. Бомбы целились не в армию — они были нацелены в сердце страны, в её мирное население, ради устрашения и хаоса. Почти одновременно с ударом по городам, вторая волна галиотов открыла прицельный огонь по большому объединённому лагерю ирландцев и англичан, удерживавших береговую линию ценой собственной крови. Снаряды падали прямо в окопы и палатки. Смерть забирала людей мгновенно, разрывая тела на куски, смешивая солдатские мундиры с грязью и пороховой гарью. Паника охватила берег. Лошади рвались с коновязей, волоча за собой вырванные колья. Люди бежали сквозь дым, не понимая, откуда бьют орудия. Бомбардировка продолжалась безжалостно. Не час и не два. Солнце медленно ползло по небу, скрытое плотной чёрной завесой дыма, поднимающегося над горящими городами. Воздух пах жареным мясом, палёной шерстью и серой. Огонь перекидывался с дома на дом. Женщины с младенцами на руках метались по узким улицам, не находя укрытия. Только ближе к вечеру, когда солнце уже начало касаться кровавого горизонта, береговой артиллерии и уцелевшим английским судам удалось прорваться на дистанцию выстрела. Ценой колоссальных потерь, рискуя сесть на мель, они открыли шквальный огонь по неповоротливым французским галиотам, в конце концов пробив их борта и пустив на дно вместе со смертоносными мортирами. Когда на побережье опустились сумерки, канонада стихла. Но тишины не было. Над изрытым воронками берегом, над догорающими скелетами домов Брайтона стоял сплошной, протяжный вой — стонали раненые, плакали овдовевшие, кричали те, кто искал под завалами своих детей. Франция нанесла свой самый подлый удар. Они не смогли взять землю пехотой, и поэтому решили превратить её в пепел. Война перешла черту, за которой больше не существовало ни милосердия, ни чести.

***

С падением первой бомбы из горящего военного лагеря вырвался гонец. Он гнал лошадь так, что пена летела с её губ, сжимая в руке срочную депешу для Лондона. Но вести оказались быстрее любых официальных бумаг. Страх полз по Англии со скоростью лесного пожара. Уже к полудню в округах, прилегающих к побережью, люди видели поднимающийся над горизонтом густой, жирный, неестественно чёрный дым. От бегущих торговцев, от телег с ранеными, от испуганных крестьян — людская молва разносила новости дальше и дальше.

«Французы жгут города»

«С неба падает огонь»

«Они убивают женщин в их постелях»

Слухи расползались как чума. От таверны к таверне, от постоялого двора к рыночным площадям, они текли всё дальше на север, подбираясь к самой столице. К вечеру этот невидимый шлейф паники дополз и до пригородов Лондона. Он просачивался сквозь высокие кованые ограды загородных поместий, вторгался в прохладные оранжереи и малые гостиные, где ещё пару часов назад аристократы, разомлевшие от летней скуки, обсуждали фасоны платьев, карточные долги и недавние громкие помолвки. Мир, который казался им незыблемым, благополучным и надёжно отгороженным от солдатской грязи, внезапно дал трещину. И в эту трещину пахнуло настоящим, неприкрытым пеплом.