Рыцари тоже умеют любить

Месяц в загородном поместье Ли тянулся так, будто время здесь измерялось не днями, а глухой, мёртвой тишиной. Ноябрь принёс с собой колючие ветры, долгие дожди и тот особенный, сырой холод, который пробирается сквозь каменные стены и оседает в коврах. Поместье было огромным, старым и прекрасно обставленным, но для Минхо и Ральфины оно быстро превратилось в изящно декорированную тюрьму. Они почти не пересекались. Минхо проводил дни в восточном крыле — читал в библиотеке, просматривал бумаги или в одиночестве уезжал верхом в поля, возвращаясь только к сумеркам. Ральфина оставалась на своей половине: писала бесконечные письма, играла на арфе, стирая подушечки пальцев до боли, или часами бродила по оранжереям. Если они и встречались в длинных коридорах, то лишь обменивались короткими, до скрипа вежливыми кивками. Месяц, который должен был стать временем уединения и супружеского сближения, обернулся абсолютным провалом. Хуже всего было то, что снаружи всё выглядело безупречно. Слуги меняли простыни, разводили огонь в спальнях, подавали завтраки. А из Лондона уже начали приходить первые письма. Шарлотта писала мягко, но настойчиво, напоминая о «долге перед короной». Давление — пока ещё невидимое, но удушливое — висело под сводами поместья, напоминая, что бесконечно прятаться по разным комнатам им не позволят. Наследник был не просто ожиданием двора. Он был условием их выживания. Но всё, что они могли, — это молчать.

Две недели после свадьбы

Однажды Минхо всё же попытался. Не из внезапно вспыхнувшего чувства, а из того тяжёлого, гнетущего ощущения вины, которое не отпускало его ни на день. Ральфина не заслуживала этой изоляции. Он нашёл её в малой гостиной у камина и предложил выпить чаю вместе. Сначала всё даже было похоже на нормальность. Слуги принесли поднос, зазвенел фарфор. Ральфина села напротив, идеально выпрямив спину. Минхо спросил о книге, лежавшей у неё на коленях. Она ответила. Он задал вопрос о музыке, которую она играла вчера вечером. Она произнесла несколько фраз об итальянских композиторах. Выверенных, гладких фраз. А Минхо вдруг поймал себя на том, что смотрит на её губы и думает о Джисоне. О том, как тот ни за что не стал бы сидеть с такой ровной спиной. Как бросил бы какую-нибудь возмутительную, непочтительную шутку про этого самого композитора, как его глаза вспыхнули бы насмешкой, как он закинул бы ногу на ногу, совершенно игнорируя этикет. Тишина в гостиной стала невыносимой. Ральфина замолчала на полуслове. Она не умела читать его мысли, но ей это и не требовалось — по его потемневшему, отсутствующему взгляду она поняла всё сама. — Ты меня вообще слушаешь? — Прости, — тихо сказал Минхо, ставя нетронутую чашку на стол. — Я, кажется, слишком устал. — Разумеется, — так же ровно ответила она. Но в её голосе прозвучало неимоверное, почти жестокое облегчение. Он вышел. И больше попыток они не делали.

Три недели после свадьбы

Из всех дней этого месяца один Минхо запомнил слишком хорошо. Это был день, когда выдержка окончательно ему изменила. Под предлогом проверки лесных угодий на границе графства он взял лошадь и поехал туда, куда ему ездить было нельзя. В деревню. Всю дорогу он убеждал себя, что просто хочет узнать, как здоровье Маргарет. Просто проверить. Убедиться, что посланный им врач делает свою работу. Что в доме есть дрова и лекарства. Он привязал лошадь у покосившейся изгороди и толкнул калитку. Странная, глухая тишина встретила его ещё во дворе. Дверь дома оказалась не заперта, она поддалась с лёгким скрипом. Минхо шагнул внутрь — и замер. В доме стоял стылый холод. Очаг был давно вычищен. На столе — ни крошки, в кувшине пусто. Пропали вышитые салфетки, исчезли старые, бережно хранимые безделушки. Мебель стояла на своих местах, но дом был мёртв. В нём больше никто не жил. Он прошёл в комнату, где ещё недавно лежала Маргарет. Пустая, ровно застеленная кровать. Минхо стоял посреди комнаты, чувствуя, как внутри разверзается огромная, ледяная пустота. Он не мог сделать вдох. — Маргарет ищете, милорд? Голос прозвучал от дверей. Минхо резко обернулся. На пороге стояла пожилая соседка с корзиной в руках. Она щурилась, пытаясь разглядеть чужака в дорогом плаще. — Да, — хрипло выдавил Минхо. — Где она? — Так уехала, — пожала плечами женщина. — На днях. Сын за ней приехал. Нанял повозку, забрал вещи и увёз. Сказал, к себе забирает, насовсем. — Куда? — Минхо шагнул к ней так резко, что женщина испуганно отшатнулась. — Куда увёз? — Да кто ж его знает, милорд. Нам не докладывали. Уехали и уехали. Минхо вышел из дома. Воздух казался стеклянным, режущим лёгкие. Джисон забрал мать. Он уехал. И не оставил ни единой зацепки, ни единого слова, ни малейшего следа. Он отсёк всё. Окончательно. Минхо прижался лбом к холодному седлу своей лошади, закрыл глаза, и впервые за всё это время плечи его судорожно, беззвучно содрогнулись.

Лондон. Несколькими днями ранее

Письмо от Филиппа прибыло с доверенным курьером, завёрнутое в двойной конверт без герба. Всего пара строк и адрес в Лондоне. Ральфина не колебалась ни минуты. За завтраком она ледяным голосом сообщила Минхо, что поедет в столицу на два дня навестить подруг, которые скоро покинут город. Он только кивнул, даже не подняв глаз от газеты. Квартира, которую снял Филипп, находилась в тихом районе, надёжно укрытом от глаз двора. Ральфина поднималась по ступеням, натянутая как струна. Она готовилась держать лицо, планировала войти с лёгкой, снисходительной усмешкой, показать, что прекрасно справляется. Но стоило двери закрыться, стоило ей увидеть Филиппа — стоящего у окна, без сюртука, с небрежно расстёгнутым воротом рубашки, — как маска треснула пополам. Она сделала один неуверенный шаг, потом второй. И вдруг бросилась к нему, сдавленно всхлипнув и уткнувшись лицом в его грудь. Филипп инстинктивно обхватил её руками. Прижал к себе — крепко, отчаянно, зарывшись лицом в её волосы. «Она пришла, — билось у него в голове. — Она всё равно пришла ко мне. Она моя». — Ральфина... — выдохнул он. — Там так ужасно, — её голос дрожал, срываясь на шёпот, а пальцы судорожно комкали ткань его рубашки. — Там невыносимо, Филипп. Мы почти не разговариваем. Он меня не видит, я для него пустое место! Я умираю от этой тишины. Я чувствую себя как в склепе. Она подняла лицо. По щекам текли злые, горячие слёзы унижения. — А он... ходит как призрак. И я знаю, Филипп, клянусь, я знаю, о ком он думает каждую чёртову секунду! Филипп тяжело вздохнул. Именно это он и предполагал. Именно об этом предупреждал её. Но сейчас слова были не нужны. — Всё, — прошептал он, стирая слёзы с её щёк большими пальцами. — Я здесь. Я держу тебя. — Я думала, что справлюсь! — с горечью вырвалось у неё. — Даже узнав о них, я думала, что стерплю, что просто использую этот брак в своих целях. Но такое чувство, словно ему физически противно ко мне прикасаться! А я не противна! Двор будет требовать ребёнка. Если я окажусь бесплодной в их глазах, меня просто уничтожат, выставят с позором. Но что я могу сделать?! Как я могу заставить работать то, что без желания не работает?! — Я ведь говорил, что так и будет, — спокойно произнёс Филипп, хотя где-то глубоко внутри у него поднималось тёмное, собственническое ликование. — Говорил, что ты станешь для него никем. — Замолчи! Оставь при себе свои «я же говорил»! — Ладно. Но, несмотря на всё это, ты всё равно пришла ко мне. — Это ты первым прислал письмо! Я пришла из простого любопытства, — вскинула она подбородок, пытаясь защититься гордостью. Филипп чуть отстранился, взял её за подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — И поэтому с порога кинулась мне на шею? — Да пошёл ты! — она ударила его по руке, вырвалась и отошла к кушетке. Уселась на подлокотник, нервно скрестив руки на груди. — Не издевайся и лучше скажи, что мне теперь делать. — Не знаю, — Филипп сунул руки в карманы брюк, неспешно подошёл и встал прямо перед ней. — Но знаю точно: если это продлится ещё немного, я кого-нибудь убью. Глаза Ральфины распахнулись в замешательстве. — В вашу брачную ночь с Минхо я пошёл в своё любимое заведение. Мне хотелось либо напиться до беспамятства, либо разнести полгорода, — тихо, опасно заговорил он. — И там чуть не задушил девку под собой. Я был в таком бешенстве, что перестал соображать. Эта злость — на тебя, на Минхо, на собственную слабость — просто выжгла мне рассудок. — Стоп. Какого чёрта? — ошарашенно выдохнула Ральфина. — Тебе-то из-за чего было сходить с ума? Он посмотрел на неё почти с раздражением — не на её слова, а на то, что она всё ещё не понимает. — Ты правда думаешь, что я сказал, будто буду скучать по тебе, просто чтобы красиво прозвучать? — А почему ещё? — тихо, с обидой бросила она. — Потому что твоё любимое развлечение больше отказалось ложиться с тобой в постель? Он отшатнулся так, будто она ударила. — Боже, Ральфина! Ты серьёзно так считаешь? — А что я ещё должна думать?! — голос её дрогнул, — Ты хотел всё устроить идеально для себя. Брат берёт на себя брак, ответственность, корону, а ты получаешь женщину, которая всё равно приходит к тебе ночью. Очень удобно. Но я не хочу так. Не хочу спать с тобой, пока я замужем. И ты злился на это. Ты кричал. Ты срывался. Иногда ты вообще не спрашивал, хочу я или нет. Последние слова дались ей труднее всего. — Да, — сказал он наконец. — Да, я срывался. И я не собираюсь притворяться, будто это было нормально. Но дело не в том, что ты просто перестала быть доступна. Не в этом, чёрт возьми. Он подошёл ближе, но теперь уже не касался её. — Я не хотел брака. Это правда. Никогда не хотел. Ни с тобой, ни вообще. Но мысль, что тебя будет касаться кто-то другой... что мне придётся тебя делить... меня выворачивала. Сначала я думал, что это просто злость. Каприз. Привычка. Потом — что ревность. А потом стало поздно делать вид, будто я всё ещё сам себе хозяин. У меня были десятки женщин, групповые постели, мне всегда было плевать, с кем они спят после меня. Но с тобой... с тобой всё оказалось иначе. Он невесело усмехнулся и отвёл взгляд. — Каждый раз, когда ты говорила, что всё закончится после свадьбы, меня переклинивало. Внутри всё вставало дыбом. Я бесился, давил, ломал... всё подряд. А в ту ночь сорвался окончательно. Потому что перед глазами стояла только одна картина: ты целуешься с ним, а потом идёшь в приготовленную для вас спальню. И я ничего не могу с этим сделать. Ральфина молчала. — Поэтому я сказал, что буду скучать, — тише добавил он. — Потому что буду. Потому что мне будет не хватать тебя. Твоего голоса. Твоих злых слов. Даже того, как ты смотришь на меня, когда хочешь ударить. Может, это не очень благородно звучит. Может, во мне и правда больше собственника, чем приличного человека. Но я к тебе не пустоту чувствую, Ральфина. У Ральфины перехватило дыхание. Губы задрожали, и она отвернулась, быстро вытирая новые слёзы. — И почему ты говоришь мне всё это только сейчас?! — сорвалась она на плачущий крик. — Почему ты молчал раньше?! Что мне теперь делать с твоим признанием, Филипп?! Оно больше ничего не значит! Она издала хриплый, надломленный смешок. — Да гори ты в аду. Я ведь тоже... я тоже к тебе что-то чувствовала. Но думала, что для тебя я лишь вещь, которая вдруг посмела отказать. Ты просто трус, Филипп! Трус! Она резко вскочила, бросившись к двери, но слова, брошенные ей в спину, заставили её вмёрзнуть в пол. — Я знаю, где Морланд. Ральфина медленно обернулась. По её бледному лицу бежали слёзы. — Я знаю, кто может помочь Минхо добраться до него. И если всё сложится так, как нужно, Минхо откажется от тебя, от наследования, от короны, от всей этой королевской чепухи — и уедет. Я хочу, чтобы он уехал. И я, наконец, готов взять ответственность. Ральфина несколько секунд молчала, будто не веря, что услышала это всерьёз. — Кто тебе это сказал? — прошептала она. — Какая ещё... кто? — Одна дама нашла меня на днях. Она многое знает, и у неё свой интерес в этой игре. Если всё получится, Минхо бросит всё. Больше я пока не скажу. Ральфина подошла ближе. Теперь уже быстро, резко. — Что значит — не скажешь? Филипп, перестань играть. Кто она? Откуда знает про Морланда? — Не сейчас, — твёрдо ответил он. Филипп подошёл вплотную, положив тёплую ладонь на её мокрую щёку. Большой палец мягко погладил скулу. — А я женюсь на тебе. Ральфина нервно сглотнула. — Т-ты... И ты станешь наследником? — Боже упаси. Я не настолько сошёл с ума. Я напишу официальный отказ от престола. Скажу отцу, что превращу дворец в бордель, если он наденет на меня корону — он подпишет бумаги в ту же секунду. У нас есть Генри. Он юн, правилен и подходит на это место куда лучше нас всех. Ральфина смотрела на него, приоткрыв рот, не в силах осмыслить услышанное. — Я... я даже не знаю, что сказать. Филипп отстранился, достал из кармана небольшую бархатную коробочку. — Тогда найди в себе силы ответить хотя бы на один вопрос, — тихо попросил он. Он опустился перед ней на одно колено и щёлкнул замком. На тёмном бархате вспыхнул изящный перстень с кроваво-красным рубином. — Я не буду толкать возвышенных речей, как это сделал мой брат наверняка. Выйду прямо. Выйдешь за меня, Ральфина Берри? — Я замужем, Филипп. Филипп нахмурился, посмотрел на её левую руку. — Разве? Он грубо стянул обручальное кольцо Минхо с сапфиром с её пальца и небрежно швырнул его куда-то в угол комнаты. Затем взял её дрожащую руку и надел рубин. — Носи его. Как моё обещание. Но сначала я хочу услышать чёткий ответ. Ральфина истерично усмехнулась. Её губы дрогнули, растягиваясь в отчаянной, сумасшедшей улыбке, пока она смотрела то на сверкающий рубин, то на Филиппа, стоящего перед ней на колене с растрёпанными волосами. — Да. Выйду. Как только меня выставят с позором. Она сама опустилась на пол, рухнув перед ним на колени, и впилась в его губы. Сначала поцелуй был мягким, пробующим, но Филипп ответил с такой жадной, звериной отчаянностью, что всё мгновенно вспыхнуло. Жёсткий, глубокий поцелуй со вкусом соли от слёз и вина. Это было как глоток воздуха для утопающего. Ральфина застонала, обхватывая его за шею, прижимаясь всем телом, желая выжечь, стереть из себя этот мёртвый месяц в поместье. Филипп потянул её на себя, повалив на ковёр. — И плевать на позор, — хрипло выдохнул он ей в губы. — Я увезу тебя так далеко, как только сможешь выдержать. Будешь сидеть и сверкать за своей арфой, пока я пью с местными джентльменами и хвастаюсь своей безупречной женой. Ральфина рассмеялась прямо в его губы, втягивая его в новый, жадный поцелуй. Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Пальцы дрожали от нетерпения: пуговицы не поддавались, тяжёлая ткань платья мешала, всё это смешивалось с прерывистым дыханием и горячими поцелуями в ключицы и шею. Для Ральфины каждое его грубое, собственническое прикосновение было чистым спасением. Когда он вошёл в неё — сильно, глубоко, заставляя вскрикнуть и выгнуться навстречу, — она наконец-то почувствовала себя живой. Не декорацией. Не ошибкой. Желанной женщиной. Она цеплялась за его плечи, до крови кусала губы, задыхаясь от слёз и острого удовольствия, пока огонь в камине бросал на их переплетённые тела дрожащие, горячие тени.

Дорога в поместье. После деревни

Минхо ехал обратно, не разбирая дороги. Лошадь ступала шагом, туман низко стлался над жухлой травой. В голове было так же гулко и пусто, как в брошенном доме Маргарет. Он не сразу заметил всадника, перегородившего узкую лесную тропу. Вернее, всадницу. На гнедой кобыле сидела Руна. В простом мужском плаще, без шляпы, рыжие кудри свободно растрепались на влажном ветру. Она смотрела на него с лёгкой, игривой полуулыбкой, казавшейся совершенно чужеродной в этом сером, умирающем лесу. — Тяжело видеть пустой дом, Ваше Высочество? — звонко, как птица, спросила она. Минхо натянул поводья. Лошадь тревожно всхрапнула. — Что вы здесь делаете... мадам? — Катаюсь, — она легко пожала плечами. — Воздух здесь чудесный. Хотя, полагаю, вы ездили туда не ради пейзажей. — Кто вы такая? — Минхо сдвинул брови, рука инстинктивно легла на рукоять хлыста. — Откуда вы знаете про дом? Руна рассмеялась. Звонко и чисто. — Я знаю много забавных вещей. И про пустые дома, и про разорванные клятвы. Про тайные сделки в чужих кабинетах... про любовь, которой запретили существовать, и про рыцарей, забытых королём. И, конечно, про неудачные браки, где юные жёны ищут покоя в постелях деверей. Она погладила коня по гриве, даже не глядя на побелевшего Минхо, и бросила мимоходом: — Ты ведь любишь читать неизвестного автора? Мне кажется, она пишет о тебе весьма лестно. Минхо застыл. — Значит, это вы, — процедил он сквозь зубы. — Лестно ко мне? Вы называете лестью ту клевету, которой облили моё имя?! — Он заставил себя сделать вдох и понизить голос. Ему было плевать, что ещё знает эта женщина. Бесконечно плевать. — Вам мало было разрушить мою жизнь при дворе? Решили преследовать меня в лесах? Убирайтесь с дороги. Мне не о чем с вами говорить. Он ударил лошадь шенкелями, намереваясь объехать её, но Руна ловко перегородила путь. Улыбка сошла с её лица. — Хочешь знать, куда уехал Морланд? Слова прозвучали негромко, но ударили с силой пушечного ядра. Минхо осадил коня так резко, что тот едва не встал на дыбы. Сердце с размаху ударилось о рёбра и замерло. — Что вы сказали? Руна склонила голову набок, возвращая на губы загадочную полуулыбку, и плавно развернула лошадь. — А ничего. Мне уже пора. — Стойте! — Минхо рванулся вперёд. — Откуда вы знаете?! Скажите мне! — Встретимся ещё разок, — бросила она через плечо, пришпоривая кобылу. — И, может быть, я расскажу. Зависит от того, насколько вежливым ты будешь, принц. И постарайся в следующий раз не обвинять меня в своей загубленной жизни. Я к ней не имею абсолютно никакого отношения. Она сорвалась в галоп, исчезая за поворотом тропы, растворяясь в сыром тумане. Минхо крикнул ей вслед, но ответом был лишь стук копыт и шелест мокрых веток.

Настоящее время. Поместье Ли

Большой обеденный стол казался бесконечным. Минхо сидел на одном конце, Ральфина — на другом. Звон серебра о фарфор звучал в пустом зале оглушительно громко. Слуги незаметно меняли блюда и исчезали, словно тени. Месяц истёк. Возвращение в Лондон маячило прямо перед ними. Ничего принципиально не изменилось: всё тот же холод, молчание, неудачные попытки заговорить. Но теперь в глазах Ральфины — после её тайной поездки — Минхо видел что-то новое. Опасную, затаённую уверенность. А внутри него самого слова Руны жгли нутро раскалённым железом. Она знает, куда уехал Джисон. Минхо со звоном отложил приборы. Ральфина замерла, медленно подняв на него глаза. — Завтра в Лондон отправляется экипаж с ответом для отца, — ровно заговорил Минхо, разрезая тишину. — Шарлотта недвусмысленно даёт понять, что по возвращении нас ждут дворцовые врачи. Давление из-за наследника начнётся в полную силу. Ральфина даже не моргнула. — И что? Пусть ждут. — Что значит твоё «пусть», Ральфина?! Она пожала плечом. — То и значит. Пусть делают что хотят. — Ральфина, — в голосе его проступило раздражение, — речь не о том, чтобы “делали что хотят”. Речь о ребёнке. О настоящем ребёнке, которого они ждут от нас так, будто это вопрос расписания. Она медленно подняла на него глаза. — И? На этот раз он уже не сдержал вспышки. Наклонился вперёд, понизив голос только из-за слуг. — И то, что я не собираюсь тащить ребёнка в этот кошмар. В дом, где муж не хочет ни корону, ни жену, ни собственного будущего. И где жена смотрит на мужа так, будто мечтает увидеть его мёртвым. Этого мало? — Мне всё равно, — отчеканила она по слогам, с силой опустив чашку на блюдце, и посмотрела ему прямо в глаза. — Да что с тобой случилось? — процедил он, подавшись вперёд. — Как с цепи сорвалась. Мне жаль, что всё так вышло, но это не только моя вина. Ты могла отказаться выходить за меня. Скандал из-за разорванной помолвки — ничто по сравнению со скандалом из-за бесплодного брака. — Нет, Минхо. Это именно твоя вина. Это ты втянул нас в этот фарс. Я, возможно, была бы готова забыть твоего брата и стать тебе верной женой... если бы ты оказался способен исполнять супружеский долг, как подобает мужчине. Но ты не смог. Или не захотел. Так что не надо теперь смотреть на меня как на сообщницу твоей трагедии. Он смотрел на неё долго, неподвижно. Его взгляд упал на её руку. На кольцо. Не сапфир. Рубин. — Где твоё? — спросил он вдруг. Она мельком глянула на пальцы, затем спокойно накрыла кольцо другой ладонью. — Какая разница? — Я спрашиваю: где кольцо, которое я надел тебе в день свадьбы? Уголок её рта дрогнул. — Потерялось. — Не лги. — А ты не спрашивай того, на что не хочешь услышать ответ. Минхо откинулся на спинку стула. Теперь он уже не выглядел раздражённым. Только очень усталым и запутанным. И очень холодным. — Что происходит, Ральфина? Она безупречно ровно расправила юбки платья, возвращая на лицо холодную маску аристократки и поднялась из-за стола. Лицо её снова стало почти безупречно спокойным, и именно это спокойствие почему-то показалось ему самым дурным знаком. — Поговори с Филиппом, — сказала она. — У него есть что тебе сообщить. И, поверь, это важнее всех твоих писем от Шарлотты. — О чём? Она посмотрела на него так, будто на языке у неё вертелось ещё много слов, но ни одно уже не стоило того, чтобы быть произнесённым здесь. — Я хочу, чтобы всё это наконец закончилось. Она не стала отвечать ни на вопрос о кольце, ни на возмущение мужа. Развернулась и под гулкую тишину обеденного зала просто вышла прочь.