Рыцари тоже умеют любить

Лондон встретил Минхо промозглым, низким небом и запахом мокрого угля — таким привычным, что он даже не заметил, как проехал половину города, не разбирая улиц. Он выехал из поместья Ли на рассвете, никому ничего не объяснив, кроме короткой записки для дворецкого: дела в столице, вернусь через день-два. Слова Ральфины всё ещё звенели в ушах — не крик, не истерика, а именно то ледяное, отработанное спокойствие, с которым она произнесла: «Поговори с Филиппом. У него есть что тебе сообщить». Такое спокойствие было хуже любого скандала. Минхо слишком хорошо успел выучить: когда Ральфина замолкает вот так — вежливо, аккуратно, — за этим всегда стоит что-то, что она уже решила пережить одна. К полудню он уже стоял у двери в тихом переулке — той самой квартиры, куда несколько дней назад приезжала его жена. Ему открыл сам Филипп. Нарядный, в безупречном парадном сюртуке, с чашкой в руке — будто ждал гостей к чаю, а не старшего брата с лицом человека, готового убивать. — О, — протянул Филипп, оглядывая его с ленивым, почти издевательским интересом. — А я думал, ты предпочитаешь писать письма. Живьём — это на тебя не похоже. — Впусти меня, — сказал Минхо тихо. Слишком тихо для угрозы и слишком твёрдо для просьбы. Филипп посторонился, пропуская его внутрь, и в этом жесте было что-то театральное — почти гостеприимное, как будто он всё это время знал, что разговор состоится, и успел к нему подготовиться. Комната встретила Минхо запахом остывшего кофе и — он не сразу понял, откуда — лёгким, едва уловимым женским духом. Не тем, что носила Ральфина. Другим. Пряным, чужим. — Садись, — Филипп махнул рукой на кресло, сам опустился на подлокотник кушетки. — Полагаю, ты не за чаем приехал. — Что ты сказал ей? Филипп чуть наклонил голову. — Кому? — Не играй со мной, Филипп. Я не в настроении. — А когда ты был в настроении хоть для чего-то, кроме своих картин и своей тоски по рыцарю? — В голосе Филиппа не было злости, только та лёгкая, режущая насмешка, которой он всегда прикрывался, когда собирался сказать что-то по-настоящему серьёзное. Он отставил чашку, посмотрел прямо. — Ральфина приезжала ко мне. — Я знал, что она приезжала. Не знаю, зачем. — Затем, что ей нужно было к кому-то прийти, — Филипп пожал плечами. — Ты ведь последний месяц с редким успехом изображал мебель в собственном доме. — Он усмехнулся с явной насмешкой. — Подумать только: собственную жену в свой медовый месяц даже не тронул. Минхо сжал челюсть. — Не тебе меня учить, как быть мужем. — О, разумеется, нет. Я вообще ни на что не претендую, — Филипп встал, подошёл к окну, глядя на мокрую улицу. — Я просто оказался рядом, когда тебя не было. Как обычно. — Что это значит? Филипп обернулся. И вот тут в его лице что-то изменилось — насмешка не исчезла до конца, но за ней проступило что-то более тяжёлое, более настоящее. — Это значит, что у меня есть кое-что для тебя. Информация. От женщины, с которой я недавно познакомился. Она может тебе помочь. По-настоящему помочь, Минхо, а не в духе твоих благородных страданий у камина. — Помочь с чем? — С тем, чего ты хочешь больше всего на свете и в чём не признаёшься даже себе, — Филипп сделал шаг ближе. — Уехать. Найти его. Жить, как захочешь, а не как велит отцовская корона. Минхо застыл. На секунду в комнате стало так тихо, что он услышал, как за окном проехала карета — далёкий стук копыт по мокрому булыжнику. — Что ты знаешь? — спросил он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Немного. И не от себя, — Филипп покачал головой. — Есть женщина. Руна Эшфорд. У неё свои связи, свои источники и, судя по всему, свой личный интерес во всём этом деле. Странная особа. Она говорила со мной не потому, что я так уж ей интересен, а потому что оказался... удобным посредником. Она хочет говорить с тобой лично. Я не стану пересказывать всё с её слов — не моё это дело, и она не обо мне беспокоится. — И ты просто взял и договорился с какой-то незнакомкой обсуждать мою жизнь? — Я взял и выслушал предложение, которое, возможно, спасёт всех нас от того медленного гниения, в которое мы все сейчас погружаемся, — отрезал Филипп резче, чем хотел. — Прости, что не спросил твоего разрешения. Не думал, что ты будешь против шанса наконец получить то, чего хочешь. Раз сам ты его уже однажды упустил. — Он снова успокоился, откинувшись назад. — Ах да. Ральфина рассказала, что видела тебя с ним накануне свадьбы. И как ты предлагал ему сбежать. — Филипп улыбнулся с прежней издёвкой. — И чем ты только думал? Сбежать с чем? С красивым обещанием быть вместе и любить? Смех и слёзы. Тебе двадцать семь или семь? Минхо открыл рот для ответа — и в этот момент его взгляд упал на пол. У ножки кушетки, наполовину скрытое складкой ковра, лежало кольцо. Белое золото с сапфиром. Он узнал его сразу — то самое, что сам надевал на палец Ральфины, когда делал ей предложение. То самое, что видел на её руке каждый день последний месяц. Минхо медленно подошёл, поднял его, повертел в пальцах. Металл был холодным. — Что это? — спросил он тихо, не поднимая глаз. Филипп молчал на секунду дольше, чем следовало. — Кольцо, — сказал он наконец с фальшивым спокойствием. — Как видишь. — Я вижу, что это её кольцо, — Минхо поднял голову. Что-то в его лице уже менялось — не ярость пока, а холодное, растущее понимание. — И я помню, что видел на её пальце другое. С рубином. Он и сам не заметил, как в памяти сложились обломки: слова Ральфины у стола, её ровное «поговори с Филиппом», её сжатая рука, прикрывающая палец. И теперь — вот это. — Филипп, — произнёс он очень медленно, — что ты сделал? Филипп не отвёл взгляда. — Сделал ей предложение. На секунду в комнате стало абсолютно, оглушительно тихо. — Ты совсем сошёл с ума? — выдохнул Минхо, и голос его дрогнул уже не от сдержанности, а от настоящего, чистого недоверия. — Она замужем, Филипп! Она моя жена! Какое, чёрт возьми, предложение?! — То самое, — Филипп даже не пытался смягчить удар. — С кольцом. С коленом. С полным набором, если тебе важны подробности. — Ты издеваешься? — Минхо шагнул к нему, кулаки сжались сами. — Это что, шутка? Способ мне отплатить за то, что я на ней женился, пока ты просто пользовался ею в постели? Ты пытаешься меня уничтожить, показать всем, какой я плохой муж? — О, поверь, мне не нужно прилагать усилий, чтобы показать это, — рявкнул Филипп в ответ, и вот тут насмешка в нём наконец исчезла целиком. — Ты сам справляешься блестяще. Месяц, Минхо. Целый месяц вы жили в одном доме, как два призрака, обходящих друг друга по разным крыльям. Не я это устроил. — Значит, ты решил, что раз я плохой муж, то ты имеешь право прийти и предложить моей жене руку?! — почти закричал Минхо. — Ты понимаешь, что если вас увидят вдвоём — не как брата с невесткой, а вот так, — это конец. Не твоей репутации, Филипп. Всех нас. Меня, тебя, её. — Ах да, — Филипп невесело усмехнулся, скрестив руки на груди. — Забыл. Ты ведь так заботишься о репутации семьи. Той самой, которую собирался растоптать, сбежав с офицером накануне собственной свадьбы. Прости, что не разглядел в этом высокой морали. Удар попал точно. Минхо на секунду замолчал, будто ему не хватило воздуха. — Это другое, — выдавил он наконец. — Разумеется. У тебя всегда другое. Они стояли друг против друга — двое братьев, которые ещё полтора года назад были рады видеть друг друга после долгой разлуки, двое, что в детстве делили одного учителя верховой езды, а теперь смотрели друг на друга как через разбитое стекло: узнавая черты, но не находя в них ничего родного. — Зачем? — спросил Минхо тише. Уже не крик, а что-то похожее на настоящий вопрос. — Зачем тебе это, Филипп? Тебе не нужна жена. Ты развлекаешься. Через тебя за то время, что я вернулся, прошли сотни женщин. Тебе вечно скучно. Тебе надоедает. Ты бросаешь одну и идёшь к другой. Так зачем тебе моя? Зачем выбирать одну навсегда? Зачем тебе вообще брак? Филипп долго молчал, глядя куда-то в пол. — Потому что она хочет уйти от тебя не меньше, чем ты хочешь уйти от неё, — сказал он наконец, и в голосе прозвучало что-то усталое, почти честное. — И потому что, когда всё это закончится — а оно закончится, Минхо, так или иначе, — кому-то придётся забрать то, что останется. Лучше пусть это буду я, чем какой-нибудь герцог с плохими зубами, которого ей навяжет отец. — Как благородно, — процедил Минхо. — Но это не ответ на вопрос о скуке. — Я не претендую на благородство, — Филипп посмотрел на него прямо, и в глазах его блеснуло что-то, похожее на вызов, но с трещиной внутри. — Я никогда не претендовал. И я хотя бы не притворяюсь. Больше я объяснять не стану. Я сделал то, что сделал. Она согласилась. Я её не заставлял. Это было сказано без злости — и именно поэтому ударило больнее любого крика. Минхо разжал пальцы, всё ещё сжимавшие кольцо, и медленно опустил его в карман. — Я поговорю с ней, — сказал он глухо. — Поговори, — согласился Филипп. — Но сначала поговори с Руной. Иначе ты просидишь ещё месяц в своём вежливом молчании, а потом вернёшься к тому же камину и той же тишине. Хватит, Минхо. Хватит красивых слов без единого действия. Он отвернулся к столу, достал клочок бумаги, написал несколько строк и протянул брату. — Адрес. Она ждёт тебя на днях, после заката. Одного. И, Минхо... — он на секунду замер, прежде чем добавить, — закончи уже с этим поскорее. Хочется наконец перестать видеть твою кислую морду. Будто все вокруг виноваты в твоём трауре. Минхо взял записку, не глядя, сунул в карман сюртука рядом с кольцом. Он вышел, не ответив ни слова.

***

Дом Эшфордов стоял в стороне от фешенебельных улиц — не бедный, но и не показной, из тех домов, что нарочно избегают внимания. Тёмные окна, скромный герб над дверью, ни единого лишнего огня. Минхо приехал пешком, в простом дорожном плаще без вышивки, с капюшоном, надвинутым на лицо больше, чем требовала непогода. Он чувствовал себя нелепо — принц, крадущийся по чужому городу, как контрабандист, — и одновременно с этим впервые за месяц ощущал что-то похожее на подобие цели. Не ту порочную петлю, в которой он жил последние недели, снова и снова прокручивая одни и те же мысли. Нужен наследник. Ребёнок. Но я не могу. Что делать? Что будет дальше? Ни одного плана. Ни одной ясной мысли. Полная потеря власти над собственной жизнью. Только ожидание чего-то, что разорвало бы эту петлю. Кого-то, кто пришёл бы и сказал, что делать и как жить дальше — как говорят маленькому ребёнку. Теперь у него была цель. Дверь открыл слуга, немолодой, немногословный, и без единого вопроса провёл его через холл в гостиную. Там, у камина, его уже ждали. Руна сидела в кресле с прямой спиной, в тёмно-зелёном платье, без единого украшения, кроме простого серебряного кольца на пальце. Рыжие волосы были собраны строго, без той дикой небрежности, с которой она появилась перед ним в лесу — здесь, в собственном доме, она выглядела иначе: собраннее, острее, опаснее. Рядом с ней, опираясь плечом о каминную полку, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с лицом, изборождённым не годами, а чем-то более конкретным — шрам на скуле, чуть сломанная линия носа. Военная выправка читалась в каждом движении, даже в том, как он просто стоял: спокойный, неторопливый, с той тишиной хищника, что предпочитает наблюдать, прежде чем действовать. — Ваше Высочество, — произнесла Руна, поднимаясь. В голосе не было той игривости, что звучала в лесу. Только деловая ровность. — Рада, что вы пришли. Признаюсь, не была полностью уверена. — У меня не так много причин доверять вам, — сказал Минхо, останавливаясь у порога. — Ни одной, — легко согласилась она. — Но, полагаю, у вас и не так много других вариантов. Позвольте представить: мой муж, лорд Эдмунд Эшфорд. Мужчина у камина шагнул вперёд, коротко склонил голову — не подобострастно, а почти по-военному, точно отдавая честь равному. — Ваше Высочество. — Лорд Эшфорд, — Минхо ответил тем же коротким жестом, изучая его. — Вы позволяете жене вести дела такого рода? — Я не позволяю жене ничего, — Эдмунд усмехнулся уголком рта, и в этой усмешке была странная, спокойная гордость. — Она ведёт свои дела сама. Я просто рядом, когда ей это нужно. Редко приходилось встречать подобное в эти времена. — Присаживайтесь, — Руна указала на кресло напротив. — Разговор будет долгим, а вы, я вижу, устали ещё до его начала. Минхо сел. Не расслабляясь — ровно, на самом краю, готовый в любой момент встать и уйти. Её резкие переходы между уважительным «вы» и небрежным «ты» отчего-то сбивали его с толку сильнее всего остального. — Ваш деверь сказал, что у вас есть план, — начал он без предисловий. — Я хочу услышать его от вас. Целиком. — Прямолинейно, — Руна опустилась обратно в кресло, сложив руки на коленях. — Мне нравится. Хорошо, тогда начнём с самого важного, Ваше Высочество: я знаю, где находится Джисон Морланд. Комната вдруг сузилась до одной точки. — Где? — Минхо не заметил, как подался вперёд. — Ирландия, — сказала Руна спокойно, наблюдая за его лицом с тем же острым интересом, с каким изучала бы редкую бабочку. — Он поступил на службу под ирландским парламентом. Долгая история, не стану пересказывать — она всё равно ни на что не повлияет. Важно, что теперь он офицер Ирландии. Сейчас его подразделение задействовано в одной из операций у берегов Османской империи, недалеко от Туниса. Что-то связанное с золотом — укрепление ирландского влияния и всё в таком духе. По нашим сведениям, его отправили туда на пару месяцев. Но как пойдёт — может, задержится и дольше. Если вам интересно моё мнение: ваш Морланд попал не в самые чистые руки. Ирландия там явно замышляет что-то недоброе. Но это лишь наше с Эдмундом предположение. — Несколько месяцев, — повторил Минхо тихо, будто пробуя слова на вкус. — Именно, — Руна кивнула. — И вот здесь начинается настоящий разговор, Ваше Высочество. Вы можете броситься туда прямо сейчас, с пустыми руками и красивыми словами, и получить в ответ то же, что уже получили совсем недавно. Или вы можете подождать. Подготовиться. И явиться перед ним не просителем, а человеком, который уже всё решил и уже всё сделал. — Что вы имеете в виду? Эдмунд, до этого молчавший, шагнул ближе, опустился в соседнее кресло — неторопливо, по-хозяйски. — Мы имеем в виду, — сказал он, — что слова ничего не стоят для человека, который уже раз слышал от вас обещания и видел, как вы отступили. Он не поверит вам на слух. Ему нужны доказательства. Дом. Деньги. Новое имя. Жизнь, готовая принять его, а не воображаемая где-то в будущем. — И опять же, — Руна сложила руки на груди и пожала плечами, — мы можем лишь предполагать. В таких делах слишком много неизвестного, иначе просто никак. Может, ваш Морланд отказался от вас вовсе не из-за недоверия, а просто потому, что не хотел больше морочить голову с королевской семьёй. Но даже если после всей подготовленной для него жизни он снова откажется, — она развела руками, — мы всё равно окажем вам услугу, избавив от связи с собственной семьёй. Вам не придётся править. И не придётся жить с ненавистной женой. Минхо смотрел на них обоих, и в груди у него медленно разгоралось что-то, чему он не сразу подобрал название. Не надежда пока — слишком рано для надежды. Что-то более трезвое. Возможность. — Допустим, я согласен что-то сделать, — сказал он. — Как вы оба это себе представляете? — Хорошо, — Руна слегка улыбнулась, впервые за весь разговор, и в этой улыбке не было насмешки — только удовлетворение хорошо начатой партии. — Вот план. Вы уедете из Англии навсегда. Не тайно, а с позором беглеца — с таким шумом, который никто не сможет замолчать и никто не сможет опровергнуть впоследствии. — Она повернула голову к мужу. — Продолжай ты. Объясни ему подробнее, чтобы он не смотрел на нас как баран. — Просто сбежать не получится, — вмешался Эдмунд, и голос его прозвучал низко и ровно. — Беглого наследника будут искать по всей Европе. Вас вернут в цепях. Чтобы исчезнуть навсегда, вы должны сделать так, чтобы Англия сама отказалась от вас. Нужен скандал, после которого ни парламент, ни король не захотят видеть ваше лицо на троне. А именно — вы повинитесь в содомском грехе и напишете официальный отказ от престола. Так вы возьмёте на себя всю вину за крах брака. Леди Ральфина после этого останется невинной жертвой чудовищного обмана, Филипп благородно возьмёт её под своё крыло, а вы станете позором нации. Никто не станет требовать, чтобы человек, согрешивший так открыто, всё равно оставался наследником и правил страной. Это было бы просто смешно. И вас не станут искать. Руна улыбнулась слишком довольно, наблюдая, как на лице принца сменяют друг друга растерянность, шок, недоверие и страх. — Испания, — заговорила она снова. — Провинция Андалусия. Земли достаточно богатые, чтобы жить безбедно, и достаточно далёкие от английского влияния, чтобы вас там не искали слишком усердно. Отношения между нашими коронами сейчас, мягко говоря, холодны. К тому же испанская империя огромна и влиятельна — Англия не сунется туда без веской причины. Это работает в вашу пользу. — Новое имя, — добавил Эдмунд. — Лино де Сильва. Испанское происхождение — достаточно благородное, чтобы купить землю без лишних вопросов, и достаточно безвестное, чтобы никто не стал проверять родословную слишком тщательно. Минхо слушал, чувствуя, как земля под ногами одновременно и уходит, и укрепляется. — И зачем всё это вам? — спросил он наконец. — Почему просто не назвать цену и не оставить меня разбираться самому? Руна помолчала. Взгляд её на мгновение потерял всю деловую остроту, обнажив что-то более старое и более тёмное. — Потому что мне нужно, чтобы вы ушли, Ваше Высочество, — сказала она тихо. — По-настоящему ушли. Громко. Со скандалом, который невозможно будет замолчать и который останется в памяти вашего отца до конца его дней. И потому, что моя помощь вам не бесплатна — совсем не бесплатна, — а её цена также обеспечит мне и моему мужу возможность жить там, где нас никто не найдёт и не спросит, откуда деньги. — Значит, я для вас — способ заработать. — Вы для меня — способ добиться справедливости, — в её голосе прорезалась сталь, тщательно спрятанная всё это время под учтивостью. — А то, что вместе с этим я получу и деньги, и покой — назовите это удачным совпадением. Она не стала объяснять больше. Минхо почувствовал, что за этими словами стоит история — тяжёлая, личная, — но также понял: сейчас не время спрашивать. Может, не время вообще никогда. Руна выпрямилась, и в её позе снова появилась та собранность, с которой она вошла в разговор. — Вы должны стать человеком, которого невозможно простить публично. Не жертвой обстоятельств — виновником. Козлом отпущения, Ваше Высочество. Именно так, без прикрас. Минхо смотрел на пламя в камине, и на секунду перед глазами вспыхнуло всё сразу: холодный обед в поместье Ли, взгляд Ральфины, кольцо в его кармане, пустой дом Маргарет, туман над дорогой. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Я согласен. Эдмунд чуть подался вперёд. — Тогда начнём с денег, — сказал он деловито. — У меня есть связи среди контрабандистов, которые несколько раз в год переправляют товар через испанскую границу без лишнего внимания таможни. Через них можно перевести часть казны — не разом, не подозрительно, а постепенно, за несколько недель. К марту всё должно быть готово: земля куплена, документы оформлены на новое имя, деньги надёжно спрятаны там, где никакая английская рука их не достанет. — Март, — повторил Минхо. — Март, — подтвердила Руна. — У вас достаточно времени, принц, чтобы подготовить всё как следует. И достаточно мало, чтобы не успеть передумать. Она произнесла это с лёгкой, почти доброй усмешкой — но в глазах её не было ни капли теплоты. Только холодный, деловой расчёт человека, для которого чужая трагедия давно стала инструментом собственной. Минхо поднялся, чувствуя, как впервые за долгие недели внутри у него что-то не разрушается, а, напротив, обретает форму. — Мне нужно будет видеться с вами ещё, — сказал он. — Разумеется, — Руна тоже встала, протянула руку — не как даме, а как деловому партнёру. — Заходите через чёрный вход, по вечерам, без свиты. И, Минхо... Она задержала его взгляд чуть дольше, чем требовалось. — Не питайте иллюзий, что это делается из доброты. Я помогаю вам, потому что мне это выгодно. Не забывайте об этом ни на одном этапе, что бы ни случилось дальше. Минхо коротко кивнул. — Не забуду, — сказал он и вышел в промозглую лондонскую ночь, чувствуя в кармане плаща холодное сапфировое кольцо — последний осколок брака, который он уже твёрдо решил разрушить, чтобы построить на его обломках что-то настоящее.

***

— Ещё не поздно передумать, дорогая, — произнёс Эдмунд устало, но с неумирающей надеждой, когда за принцем закрылась дверь. Он опустился на колени перед креслом Руны, положив руки на её колени, будто это могло удержать её на месте. Руна не сразу посмотрела на него. Она глядела в сторону, задумчиво покусывая ноготь на пальце, будто взвешивала что-то, давно уже решённое, но всё равно требующее последней проверки. — Он мягок, — сказала она наконец, и в голосе прорезалась холодная, почти жестокая расчётливость. — Податлив, как глина. Мы избавимся от него. Следом — от второго принца. И вот тогда трон открыт перед нами, пока младший ещё учится за границей. Старый отброс всё ещё полон сил и не станет срочно вызывать младшего домой. А значит, путь свободен. Свободен настолько, что можно взять его голыми руками. — Нас могут поймать, — Эдмунд сжал её пальцы крепче, вглядываясь в её лицо снизу вверх, будто пытаясь найти в нём хоть тень колебания. — Нас могут убить за это, Руна. Не будет никакого счастливого конца. И вся эта морока с его Высочеством, с его офицером... слишком много труда ради одной цели. Слишком большая цена. — Слишком много труда? — Она резко повернула к нему голову, глаза блеснули холодно. — Для него не было большим трудом казнить наши семьи за ничто. Значит, и нам не составит труда убрать его сыновей, что стоят на пути к нему самому. Она поднялась, отряхнула юбку резким, почти нервным движением. — Я всё сказала, Эдмунд. Мы начали. Пути обратно нет. И я не хочу пути обратно. — Она посмотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было что-то одновременно жестокое и почти умоляющее. — Ты давал клятву. В горе и в радости. Так пройди со мной через моё горе. Если цена его смерти — наша собственная, значит, так тому и быть. Она развернулась к двери, и лишь у порога добавила, уже деловым, будничным тоном, каким говорят о хозяйственных мелочах: — Нужно написать новый фельетон. Пора поднимать активность. И цену за перо нашего неизвестного автора. Дверь закрылась за ней тихо, почти без звука. Эдмунд остался стоять на коленях на мягком ковре, глядя туда, где она только что была. Её готовность идти до конца, положить обе их жизни на алтарь мести пугала его — по-настоящему, до дрожи в руках, которые он всё ещё держал так, будто мог удержать что-то невидимое. И всё же она была права. В горе и в радости. Если бы у него был выбор, как умирать, он выбрал бы умереть рядом с ней.