Рыцари тоже умеют любить

Лондон встретил их дождём. Не тем шумным, яростным ливнем, который на несколько минут превращает улицы в чёрные реки, а мелким, бесконечным дождём позднего ноября. Он висел в воздухе серой пеленой, оседал на крышах карет, на перчатках лакеев, на каменных львах у дворцового крыльца. Дворец Сент-Джеймс выглядел в этой сырости особенно тяжёлым — огромным, тёмным, неподвижным, будто не домом, а крепостью, из которой невозможно уйти без разрешения. Карета остановилась. Минхо первым распахнул дверцу и спустился на мокрые ступени. Он подал Ральфине руку так безупречно, что со стороны можно было решить: перед слугами и встречающими их придворными стояла супружеская пара, пережившая первый месяц брака в тихом счастье и теперь вернувшаяся к обязанностям. Ральфина положила пальцы на его ладонь. Холодные. Лёгкие. Совершенно чужие. — Осторожнее, — произнёс Минхо негромко. — Скользко. — Благодарю, — так же тихо ответила она. Он отпустил её руку сразу, как только она встала на ступень. У дверей уже ожидали Шарлотта, несколько придворных дам и леди Берри. Виконтесса выглядела так, словно весь последний месяц каждое утро начинала с молитвы за дочь, а каждый вечер — с мысленного составления списка вопросов, которые непременно задаст при встрече. Увидев Ральфину, она сделала шаг вперёд. — Дорогая моя. Ральфина позволила матери обнять себя. Всего на мгновение. Потом чуть отстранилась, улыбнулась и поправила край плаща на плече. — Мама. — Ты бледная, — немедленно сказала леди Берри, внимательно всматриваясь в её лицо. — Ты ела? Ты спала? Там было холодно? Слуги хорошо исполняли свои обязанности? — Всё было прекрасно, — ответила Ральфина. Эта фраза прозвучала так гладко, что Минхо, стоявший рядом, почти поморщился. Прекрасно. Да. Дом Ли, их отдельные спальни, тишина за завтраком, разговоры, которые умирали ещё до того, как успевали начаться, — всё было совершенно прекрасно. Шарлотта подошла последней. Она не обняла Ральфину, лишь взяла её за руки — в перчатках, легко, но с привычной королевской уверенностью. — Мы рады вашему возвращению, дорогая, — сказала она мягко. — Надеюсь, свежий воздух пошёл вам обоим на пользу. Ральфина подняла на неё глаза. — Несомненно, Ваше Величество. Шарлотта задержала её взгляд на секунду дольше положенного. Потом улыбнулась. — Мы с вами поговорим позже. Наедине. Минхо понял, что означает эта улыбка. Не просьба. Приказ. Ральфина тоже поняла. Но только чуть склонила голову. — Как пожелаете. Шарлотта вызвала её в свои покои на следующий день. Утро было тихим. За окнами всё ещё лил дождь, и в камине горели поленья, хотя день только начался. В комнатах королевы всегда было слишком тепло — неуютно тепло, будто даже воздух здесь подчинялся её воле и не смел быть холодным. Ральфина сидела напротив неё на краю кресла, с прямой спиной и руками, сложенными на коленях. Шарлотта перебирала письма на столе. Она не начинала разговор сразу. И это было хуже всего. — Как вам в поместье Ли? — спросила она наконец. — Красиво, — ответила Ральфина. — Очень спокойно. — Спокойно — хорошее слово для первого месяца брака. Ральфина улыбнулась. — Иногда. Шарлотта отложила письмо. — Вы, должно быть, понимаете, почему я спрашиваю. — Разумеется. — Я не хочу превращать наш разговор в допрос, Ральфина. Вы мне дороги. Вы вошли в эту семью, взяли на себя тяжёлую роль, и я бы не хотела, чтобы вы чувствовали себя здесь одинокой. «Поздно», — подумала Ральфина. Но вслух сказала: — Я этого не чувствую, Ваше Величество. Шарлотта вздохнула почти неслышно. — Минхо... непростой человек. Это было сказано осторожно. Почти с материнской виной. — Он всегда был таким, — продолжила королева. — Слишком замкнутым, слишком склонным переживать всё внутри себя. Но он добр. И он умеет быть внимательным, если позволяет себе это. Ральфина чуть опустила глаза. — Он внимателен. Ложь вышла настолько лёгкой, что ей стало противно. Шарлотта, кажется, заметила это. Или просто привыкла замечать всё. — Между вами всё хорошо? Вопрос повис в воздухе. Ральфина подняла голову. — Да. Шарлотта не отвела взгляда. — Вы уверены? — Да, Ваше Величество. Нельзя было дрогнуть. Нельзя было дать ей увидеть бессонные ночи, ненавистную тишину, Ральфину, лежащую в спальне и слушающую, как в соседних комнатах слуги гасят свечи. Нельзя было сказать, что муж однажды попытался поговорить с ней о музыке — и в середине разговора посмотрел на неё так, словно вместо неё увидел другого. Нельзя было произнести имя Джисона. — Мы оба ещё привыкаем, — добавила она чуть мягче. — Но Минхо относится ко мне с должным уважением и любовью. Шарлотта медленно кивнула. — Это я хотела услышать. «Конечно», — подумала Ральфина. — «Именно это». Вскоре после разговора её отвели к дворцовому врачу. Пожилой сэр Уильям был деликатен ровно настолько, насколько мог быть деликатен мужчина, которому поручили оценить вероятность появления наследника по нескольким вопросам, цвету лица и длительности брака. Он спросил о сне. О слабости. О головокружениях. О регулярности женского цикла. Ральфина отвечала спокойно и ровно. Когда он осторожно поинтересовался, исполняет ли принц супружеский долг, она не изменилась в лице. — Да, — сказала она. Перо врача задержалось над бумагой. — Регулярно? Она почувствовала, как сердце на мгновение ударилось слишком сильно. Но затем улыбнулась — чуть смущённо, как и следовало молодой жене. — Достаточно, сэр Уильям. Он откашлялся, записал что-то в тетрадь и вскоре отпустил её, заметив, что судить ещё слишком рано и что молодой супруге полезны покой, тёплая пища и отсутствие волнений. Отсутствие волнений. Ральфина едва не рассмеялась. В коридоре её ждала мать. Леди Берри взяла дочь под руку и повела в сторону малой гостиной, будто они были не во дворце, а дома, где можно спрятаться от чужих глаз за закрытой дверью. — Ну? — спросила она, едва лакей прикрыл за ними дверь. — Что сказал врач? — Ничего особенного. Всё в порядке. — Слава Богу. Мать села рядом и внимательно посмотрела на неё. — Ты счастлива? Ральфина не сразу нашла ответ. Вопрос был почти детским. Нелепым. Опасным. — Я замужем за наследником, мама, — произнесла она наконец. — Я должна быть счастлива. Леди Берри нахмурилась. — Я спросила не об этом. Ральфина отвернулась к окну. Сад за стеклом был мокрым и пустым. Чёрные ветви деревьев качались под ветром, и от этого всё вокруг казалось каким-то выцветшим, ненастоящим. — Минхо хороший человек, — сказала она после паузы. — Он не жесток со мной. Он не унижает меня. Он не кричит. Это было правдой. Но не так говорят о супруге. И именно потому звучало так страшно. Леди Берри медленно погладила её по рукаву. — Но? Ральфина сжала губы. — Ничего. Просто... мне нужно время. Мать посмотрела на неё так, будто хотела сказать больше. Но не сказала. Лишь кивнула. — Время иногда делает то, чего не могут сделать люди. Ральфина подумала о рубиновом кольце, спрятанном под перчаткой. И впервые за утро ей захотелось заплакать.

***

Минхо нашёл её вечером в их общих покоях. Вернее, в гостиной между их покоями — странной, слишком красивой комнате, которую архитектор, вероятно, задумывал для семейной близости. Здесь стояли два кресла перед камином, пианино у окна, книжные шкафы и столик для чая. Но теперь эта комната была просто нейтральной территорией. Ральфина сидела у огня с книгой на коленях. Минхо вошёл без стука. Она подняла глаза. — Что-то случилось? — Тебя вызывала Шарлотта. — Наблюдательно. Он не отреагировал на колкость. — Она спрашивала о нас? Ральфина медленно закрыла книгу. — А как ты думаешь? — Что ты сказала? — Что у нас всё хорошо. Минхо кивнул. На лице его не появилось облегчения — скорее усталость. — Врач тоже спрашивал? — Да. — И? Ральфина несколько секунд смотрела на него. — Я солгала. Он опустил взгляд. — Спасибо. — Не благодари так, будто я сделала это ради тебя. — А ради кого? — Ради себя, — холодно ответила она. — Не хочу, чтобы меня таскали по дворцу и обсуждали, почему наследник не способен оставить после себя наследника. Не хочу, чтобы двор решил, будто дело во мне. Минхо сжал пальцы за спиной. — Я понимаю. — Нет, — сказала Ральфина. — Ты не понимаешь. Тебя будут жалеть. Тебя будут обсуждать, осуждать, шептаться о твоих странностях. Но меня просто назовут пустой женщиной. Неудачной женой. Плохой партией. И это всё, что останется от меня. Минхо долго молчал. Потом подошёл к камину, остановился напротив неё. — Ральфина, я хочу поговорить о Филиппе. Её лицо сразу стало закрытым. — Не хочу. — Но придётся. — Почему? Потому что ты наконец решил вспомнить, что я твоя жена? Он выдохнул. — Потому что это серьёзно. Он сказал, что сделал тебе предложение. — Сделал. — И ты согласилась. Ральфина чуть приподняла подбородок. — Да. Слово прозвучало тихо. Но твёрдо. Минхо кивнул, будто именно этого и ожидал. — Ты любишь его? Она усмехнулась. — Какая разница? — Есть разница. — Для тебя? Теперь? Он не ответил. Ральфина отвела взгляд. — Не знаю, люблю ли, — сказала она наконец. — Я знаю только, что рядом с ним я хотя бы чувствую себя живой. Иногда злой. Иногда несчастной. Иногда униженной. Но живой. А рядом с тобой я всё время чувствовала себя мебелью, которую слишком дорого купили, чтобы выбросить. Минхо побледнел. Но спорить не стал. — Он опасен, — произнёс он тихо. — Я знаю. — Он может причинить тебе боль. — Уже причинял. Минхо на секунду прикрыл глаза. — Тогда почему? — Потому что он хотя бы не делает вид, что меня нет. В комнате стало тихо. Огонь треснул в камине. Минхо посмотрел на её левую руку. На этот раз перчаток на ней не было. Рубин сверкнул в свете огня — глубокий, тёмный, слишком яркий для этой комнаты. — Надень обратно моё кольцо, — сказал Минхо. Ральфина подняла брови. — Что? — Сапфир. Надень его. Она медленно положила ладонь поверх рубина. — Нет. — Ральфина, это не просьба из ревности. — Неужели? А я уже почти польщена. — Это защита. Если кто-то увидит кольцо и начнёт задавать вопросы, ты окажешься под ударом. И твои родители. — А ты? — Я тоже, — спокойно сказал Минхо. — Но сейчас это не главное. Она встала. — Конечно, не главное. Для тебя ничто не главное, пока не касается твоего Морланда. Он не вздрогнул. Только посмотрел на неё с какой-то странной, измученной прямотой. — Возможно. Этого ответа она не ожидала. Ральфина отвернулась. — Я не надену сапфир. — Тогда скажем, что ты его потеряла. Она замерла. — Что? — Скажем, что кольцо соскользнуло где-то в поместье Ли. Или по дороге. И я купил тебе другое взамен утраченного. Вот это. Она медленно повернулась к нему. — Значит, рубин... — Останется на твоей руке, если ты этого хочешь. Ральфина смотрела на него долго. Впервые за весь разговор в её лице появилось не раздражение, а растерянность. Она ожидала, что он всё-таки потребует вернуть сапфир на палец, а не позволит ей оставить рубин. Такой уступки она не ожидала. — Зачем ты это делаешь? Минхо ответил не сразу. — Потому что ты не должна расплачиваться за мою жизнь. Она коротко рассмеялась. Без веселья. — Поздно. Я уже расплачиваюсь. Он опустил глаза. — Отчасти. Ральфина снова села в кресло. — Хорошо, — сказала она. — Пусть кольцо будет потеряно, если это позволит мне оставить это. Она чуть подняла руку, и рубин блеснул между ними. Минхо кивнул. — Теперь ещё одно. — Ты сегодня удивительно разговорчив. — Нам нужно начать готовить почву. Она нахмурилась. — Для чего? — Для разрыва брака. Ральфина медленно выпрямилась. — Наконец-то. И что именно ты собираешься делать? — Не всё зависит от меня. — Очень удобный ответ. — Я пока не могу сказать всего. Её лицо мгновенно стало жёстким. — Нет. Даже не начинай. Ты уже однажды решил, что можешь распоряжаться моей жизнью, ничего мне не объясняя. Ты женился на мне, зная, что любишь другого. Потом молчал. Потом оставил меня в поместье, как ненужную вещь. Теперь ты приходишь и говоришь, что собираешься разрушить наш брак, но не можешь сказать как? — Я скажу, когда буду уверен. — А если я не хочу ждать? Минхо посмотрел на неё. — Тогда ты вправе отказаться. Ральфина замолчала. Он продолжил: — Но если согласишься, начни говорить о нашем браке правду. Не всю. Только ту часть, которую двор сможет услышать. Скажи, что я холоден. Что я запираюсь по ночам. Что почти не касаюсь тебя. Что я странный, отстранённый, мрачный. Не обвиняй меня прямо в чём-то конкретном. Просто... позволь людям самим достроить картину. Ральфина смотрела на него с медленным недоверием. — Ты хочешь, чтобы я уничтожила твою репутацию? — Я хочу, чтобы, когда всё случится, никто не посмел назвать тебя виноватой. — А что случится? Минхо покачал головой. — Пока не могу сказать. — Это связано с Морландом? Он промолчал. Этого оказалось достаточно. Ральфина опустила взгляд на кольцо. — Ты действительно собираешься уйти. — Да. — И ты думаешь, что он тебя примет? Минхо застыл. — Не знаю. В этой короткой фразе было столько боли, что Ральфина подняла на него глаза. Он выглядел не как наследник, не как муж, не как человек, который тайно плетёт какой-то опасный план. Просто как тот, кто всё ещё не знает, окажется ли его борьба хоть кому-то нужна. — Хорошо, — произнесла она наконец. — Я помогу тебе. Минхо моргнул. — Почему? — Не ради тебя, — быстро сказала она. — Ради себя. Ради того, чтобы у меня тоже был выход. И чтобы, если когда-нибудь я стану женой Филиппа, мне не пришлось начинать новую жизнь с клейма женщины, которую бросил наследник. Она поднялась. — Но если ты используешь меня в своей игре и снова оставишь в неведении, я не буду молчать. Я разнесу весь этот дворец раньше, чем ты успеешь сбежать к своему офицеру. Минхо чуть склонил голову. — Справедливо. — И ещё, Минхо. — Что? — Не смей больше делать вид, что жертвуешь собой ради меня. Ты делаешь это ради него. Он не стал спорить. — Да, — сказал он. — Ради него. Он произнёс это так спокойно и твёрдо, что Ральфина замерла у двери. — Но, Ральфина... На этот раз в его голосе прозвучало что-то такое, от чего она всё-таки остановилась. Минхо смотрел на неё тяжело и прямо. Будто долго убеждал себя промолчать, но теперь уже не мог. — Перестань каждый раз делать вид, что во всём виноват только я. Ральфина медленно подняла брови. — Что? — Ты услышала. — Он шагнул ближе, но остановился на расстоянии. — Да, я виноват. Я женился на тебе, зная, что люблю другого. Я должен был сказать правду раньше. И сам. Должен был не доводить всё до алтаря. И я не стану оправдываться. Ральфина скрестила руки на груди. — Какое великодушное признание. — Но ты не была слепой и невинной девочкой, которую заманили в ловушку, — продолжил Минхо, не реагируя на её тон. — Ты знала о Джисоне до свадьбы. Видела нас на террасе. Слышала, что я хотел уехать с ним. И всё равно пошла к алтарю. Её лицо дрогнуло, но почти сразу снова стало холодным. — Потому что я надеялась, что ты образумишься. — Нет. — Минхо покачал головой. — Потому что ты тоже решила рискнуть. Решила, что сумеешь получить то, чего хочешь: положение, титул, корону — а может быть, и меня самого, если бы я достаточно долго играл роль мужа. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Возможно. Но я знаю, что ты была с Филиппом. Она медленно повернула голову. В комнате стало тихо. Даже огонь в камине словно притих. — И что? — спросила она наконец. Минхо выдохнул через нос. — Не «и что», Ральфина. Ты обвиняешь меня в том, что я не смог быть тебе верным мужем, но сама всё это время спала с моим братом. — До свадьбы, — резко сказала она. — До того, как ты надел мне кольцо. До того, как сделал из меня красивую ширму для своей любви к Морланду. — А после свадьбы ты поехала к нему в Лондон. — Потому что мой муж месяц смотрел сквозь меня так, будто я призрак! — И потому, что ты уже любила его. Она замолчала. Минхо заметил это молчание — и неожиданно почувствовал не торжество, а только усталость. — Как давно это началось? — спросил он тише. — С того маскарада у маркизы Тревельян? Ральфина замерла. Пальцы сжали дверную ручку так, что костяшки побелели. Она медленно опёрлась спиной о дверь и посмотрела на него исподлобья. — Маскарад у маркизы? — повторила она тихо, и в голосе мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. — Ах... тот самый, где он устроил сцену и увёл меня в сад? Где мы потом поссорились у самой аллеи? Она хмыкнула, но смех получился коротким и безрадостным. — Нет. Тогда он только бесил меня. — Тогда когда? — Чуть позже. На том приёме, когда ты сам сказал мне, что отец решил тебя женить. Когда я предложила этот фарс — быть рядом, чтобы прикрыть тебя от сватов. После этого я ушла... последовала за ним. В ту маленькую комнатку за галереей. Пока все танцевали и пили вино. Она сказала это прямо, почти вызывающе, глядя ему в глаза. Минхо закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них была тяжёлая, почти физическая боль. — В комнатке... — тихо повторил он. Голос сел. — Ральфина, ты позволила ему лишить тебя чести вот так? В чужой пустой комнате, как... как.. случайную служанку? Ральфина резко выпрямилась. Щёки вспыхнули — то ли от стыда, то ли от гнева. — Как позволила, так и позволила, — отрезала она. — И это точно не твоё дело, Минхо. Не смей читать мне нравоучения, будто ты святой. — Ты для него была лишь развлечением, — глухо сказал Минхо. — Возможно. — Она пожала плечами. — Зато рядом с ним я чувствовала азарт. Чувствовала себя живой. Минхо молчал. Ему хотелось сказать, что Филипп не умеет любить бережно. Что он опасен. Что он может сломать её именно в тот миг, когда она решит, будто наконец-то нашла спасение. Но он уже говорил это. И она уже ответила. Я знаю Она сделала шаг к нему, и теперь в её голосе звенела уже настоящая ярость. — И всё это время, пока у нас что-то «завязывалось», ты сам, небось, уже давно закрутил роман с этим твоим офицером. Я помню, как вы всё время были только вдвоём. Всегда. На балах, в саду, в галереях. Ты смотрел на него так... так, будто остальной мир для тебя не существовал. А потом приходил ко мне и делал вид, что пытаешься быть порядочным кавалером. — Я не спал с ним, пока ухаживал за тобой, — тихо, но твёрдо произнёс он. Ральфина горько рассмеялась — коротко, почти истерично. — Конечно. Потому что его уже не было рядом! А будь он здесь, ты бы делал то же самое, что и я. Слово даю. Ты бы крался к нему по ночам точно так же, как я к Филиппу. Только ты хотя бы умел делать вид, что тебе стыдно. А я... я уже даже не пыталась. Минхо замер. Он не мог отрицать её слова. Внутри всё сжалось от горькой правды. Он действительно не хотел для Джисона такой жизни — тайного любовника, которого прячут за спинами, которого никогда не назовут вслух. Но при этом отчаянно хотел, чтобы тот был рядом. Если бы никто не знал — ни Шарлотта, ни Теодор, ни двор, — возможно, всё сложилось бы именно так. Он бы женился, чтобы закрыть рты, а по ночам всё равно крался бы к Джисону. И это была бы именно та увечная судьба, которой он так боялся для него. Но сейчас спорить с Ральфиной он не мог. Она была права. Он бы сделал именно так. Минхо смотрел на неё долго. В его глазах больше не было ни осуждения, ни превосходства. Только усталость и странная, горькая честность. Она поняла, что продолжения не будет, и снова взялась за ручку двери. — И я всё ещё считаю тебя ужасным мужем, — сказала она. — И буду считать. — А я всё ещё считаю, что ты выбрала ужасного любовника. Она обернулась через плечо. На секунду в её глазах мелькнуло почти живое возмущение. — Он не ужасный. — Ральфина. Будь честна с собой хотя бы сейчас. — Не смей строить догадки обо мне и о нём! — голос её дрогнул от злости. — Ты не знаешь его так, как знаю я! Минхо медленно выпрямился. В его голосе не было злости — только тяжёлая, почти сочувствующая усталость. — Может, и не знаю. Но мне достаточно того, что я вижу. Для Филиппа женщины — развлечение. Кто-то интереснее — остаётся дольше. Кто-то попроще — на один раз. Я не видел его семь лет. А когда вернулся, увидел всё того же мальчишку, который живёт без обязательств. За эти полтора года я только сильнее в этом убедился. Его приключения стали громче, опаснее... но суть не изменилась. Как видишь, последствия уже стали катастрофическими. Ральфина смотрела на него ещё мгновение. Внутри у неё что-то треснуло — та хрупкая надежда, за которую она так отчаянно цеплялась в мыслях о Филиппе и будущем с ним. Один раз она уже обожглась. А теперь внутри снова поднималась та же паника: если она признает правду, то останется ни с чем. И это было невыносимо. — Ты, — начала она с резкой, почти отчаянной уверенностью, — ничего не знаешь. Она рывком открыла дверь и вышла, громко хлопнув ею за собой. Минхо остался один у камина. В тёплом свете огня рубин на её пальце мерцал в памяти слишком ярко — как знак чужого обещания, которое он не имел права ни отнять, ни одобрить.

***

Через три дня в гостиной леди Хавершем стало известно, что брак наследника не так счастлив, как его пытались представить. Никто не мог бы потом сказать, кто именно пустил первый слух. Леди Хавершем утверждала, что всего лишь заметила, как бледна принцесса Ральфина. Мисс Элинор Прайс клялась, что Ральфина ничего не говорила прямо. Леди Уинтерс уверяла, будто всё началось с чужих догадок. Но к концу чаепития уже весь круг дам знал: принц Минхо не любит шумных компаний, почти не выходит к жене после ужина и, возможно, страдает тем особым видом меланхолии, который не лечится ни охотой, ни музыкой, ни присутствием самой красивой супруги королевства. Ральфина сидела у чайного столика в светло-голубом платье, безупречно спокойная. — Его Высочество много читает, — произнесла она, когда кто-то осторожно спросил, как Минхо переносит возвращение ко двору. — Иногда мне кажется, что книги понимают его лучше, чем люди. Это было сказано с лёгкой грустью. Не горечью. Не злостью. Именно поэтому все поверили. — Бедная девочка, — прошептала одна из старших дам, когда Ральфина ненадолго отошла к окну. — Он всегда был странным, — отозвалась другая. — Такой красивый, но совершенно... далёкий. Нелюдимый. — Возможно, ей просто нужно дать ему время. — Месяц в поместье — достаточное время, чтобы муж начал хотя бы смотреть на жену. — Тише, ради Бога. — Что? Я ничего не сказала. Разумеется. Никто никогда ничего не говорил. К вечеру шёпот уже добрался до карточного салона, затем до офицерского клуба, а оттуда — к тем, кто слишком любил знать о королевской семье больше, чем им полагалось. Ральфина вернулась в свои покои с ровной спиной и тяжёлым чувством в груди. Она сделала именно то, о чём просил Минхо. Всего несколько намёков. Ни одной прямой лжи. Но почему-то казалось, будто она предала не его. А ту версию себя, которая когда-то действительно хотела стать его женой.

***

Пару дней спустя Филипп снова встретил Минхо в галерее поздним вечером. Там было пусто. Слуги уже погасили часть свечей, и портреты предков смотрели из полутьмы так, будто с немым презрением наблюдали за каждым новым поколением семьи Ли. Филипп стоял у окна с бокалом вина. Услышав шаги, он не обернулся сразу. — Говорят, твоя жена в последние дни производит впечатление, — заметил он. — Несколько дам уже сочувствуют ей так горячо, будто ты запер её в башне и питаешься её слезами. Минхо остановился в нескольких шагах. — Я не пришёл обсуждать слухи. — Жаль. А я как раз хотел похвалить твою предусмотрительность. Или это её идея? — Общая. Филипп наконец повернулся. — Какая идиллия. Значит, вы всё-таки научились разговаривать. — Руна сказала, что ты знаешь её лучше, чем я. Филипп усмехнулся. — Вот это уже интереснее. — Ты знаешь, чего она хочет? — Я знаю, что она не похожа на женщину, которая делает что-либо бесплатно. И что в ней слишком много злости для простой любительницы сплетен. — Это я понял. — Но ты не спросил? Минхо посмотрел на него ровно. — Не спросил. Филипп медленно поставил бокал на подоконник. — Невероятно. — Что именно? — Какая-то таинственная женщина приходит к тебе, обещает помочь сбежать из страны, знает, где находится твой возлюбленный, предлагает разрушить твой брак, твоё наследование и всю твою жизнь — а ты даже не задаёшься вопросом, с какой стати она решила тебе помочь? — Она сказала, что хочет мести. — Мести кому? — Не знаю. Филипп коротко рассмеялся. — И ты решил, что этого достаточно? Твоего «не знаю»? — Пока — да. — Ах, Минхо, — протянул он почти с нежностью, от которой хотелось ударить. — Ты иногда до смешного скучный. У тебя под носом разворачивается заговор, незнакомка готовит тебе новую личность, новую страну, новую жизнь — а ты сидишь и думаешь только об одном офицере. Минхо не отвёл взгляда. — Потому что он — причина, по которой мне нужна эта новая жизнь. Филипп замолчал. На секунду его лицо стало непроницаемым. Потом он взял бокал снова. — Надеюсь, он хотя бы оценит. Минхо развернулся, чтобы уйти. — И ещё, брат, — бросил Филипп ему вслед. — Не позволяй Руне решать за тебя слишком много. Такие люди редко дарят свободу. Обычно они просто меняют один поводок на другой. Минхо остановился. Но не обернулся. — Я знаю. — Нет, — тихо сказал Филипп. — Не знаешь. Минхо ушёл. А Филипп остался в полутёмной галерее один, среди лиц умерших королей и лордов, и долго смотрел в чёрное окно, за которым дождь стирал Лондон до неясных, дрожащих огней.