Рыцари тоже умеют любить

Январь и февраль тысяча семьсот сорок восьмого года обрушился на Лондон глухим, удушливым снегопадом. Дни стали короткими и серыми, а ночи — бесконечными. Во дворце Сент-Джеймс казалось, будто воздух загустел, стал тяжёлым, как вода в стоячем пруду. Дышать с каждым днём становилось всё труднее. Не было ни громких ссор, ни скандалов, но звенящая тишина походила на звук натягивающейся верёвки. Напряжение во дворце не спадало ни на день. Время перестало течь ровно. Оно пульсировало, отсчитывая дни до марта с такой пугающей ясностью, будто где-то в груди у Минхо тикали часы. Дворец спал, когда принц впервые покинул свои покои не через парадные двери.

***

Первый сундук отправили в ночь, когда над Темзой пошёл снег. Не настоящий снег — мокрая ледяная крупа, падавшая косо, вперемешку с ветром. Она била в лица, ложилась на воротники, таяла на чёрной коже перчаток. Темза в ту ночь пахла гниющим деревом, солью и железом. Вода у причалов казалась тёмной и неподвижной лишь на первый взгляд: под тонкой коркой света от редких фонарей она дышала, ворочалась, несла в себе щепки, грязь и масляные пятна. На краю пирса, куда свет уже почти не пробивался сквозь метель, стояла неприметная карета без гербов. Минхо вышел первым. На нём был тёмный шерстяной плащ — старый, без вышивки. Эдмунд стоял у склада, мокрый снег уже лежал на его плечах. Рядом с ним ждали трое мужчин: один — низкий и массивный, с красным от мороза носом и всклокоченной бородой, двое других — молчаливые, в грубых морских куртках. — Вы опоздали на шесть минут, — ровно произнёс Эдмунд. — Выбираться тайком ночью с грундой сундуков — не самое лёгкое дело, знаете ли. — Организовывать для вас надёжных перевозчиков — тоже. Но я же являюсь вовремя. В следующий раз постарайтесь не пренебрегать нашим расписанием. Минхо посмотрел на него холодно. — В следующий раз постарайтесь не говорить со мной так, будто я один из ваших матросов. Эдмунд не улыбнулся. — Это для того, чтобы вы привыкли больше не быть Его Высочеством. Минхо хотел ответить, но в этот миг дверь склада распахнулась. Двое мужчин вынесли первый сундук. Он был не слишком большим — из тех, в каких обычно перевозят дорожное бельё или столовое серебро. Потёртая кожа, крепкие железные уголки, простой замок. Ничего королевского. Ничего, что могло бы заинтересовать случайного таможенника. Но Минхо знал, что лежит внутри. Не золото россыпью — это было бы слишком заметно и невыносимо тяжело. Там находились драгоценности, которые можно было объяснить подарками или личной собственностью: бриллиантовые броши, камни, снятые со старых оправ, золотые часы, несколько редких колец, не принадлежавших официально короне. И небольшие мешочки с золотыми гинеями. Слишком мало, чтобы купить свободу. Слишком много, чтобы пережить их потерю без следа. Минхо смотрел, как сундук проносят к воде, и чувствовал странную пустоту. Эти вещи всегда были рядом — в шкатулках, в запертых ящиках его комнат. Он никогда не думал о них как о деньгах; они были просто фоном его жизни, как дорогая ткань или утренний свет из окна. Теперь каждая вещь обрела вес. Каждый камень стал дорогой. Каждая монета — попыткой купить будущее, в котором он мог бы просыпаться рядом с Джисоном и не ждать, когда за дверью появится слуга с очередным приказом отца. — Сюда, — коротко бросил бородатый мужчина. У самой воды покачивался низкий грузовой баркас. За ним, почти скрытый туманом, стоял корабль побольше — тёмный, без огней, с опущенными парусами. На борту ни названия, ни знамени. — Куда он идёт? — спросил Минхо. — В Остенде, — ответил Эдмунд. — Оттуда груз уйдёт через людей, которые не знают ни вашего лица, ни того, что находится внутри. Потом — в Кадис. Не сразу и не по прямой. Вам лучше не знать всех деталей. — А если его перехватят? — Тогда вы потеряете деньги. Ветер донёс издалека приглушённый колокольный звон. Где-то на другой стороне реки залаяла собака. Один из матросов тихо выругался сквозь зубы, поскользнувшись на мокрых досках. Сундук опустили в баркас. Следом вынесли второй. Этот был легче. В нём лежали документы, оформленные на вымышленный торговый дом, несколько долговых расписок и часть столового серебра. Никаких королевских печатей или писем, написанных рукой Минхо. Только то, что можно было объяснить десятком разных способов. И всё же Минхо чувствовал себя так, будто стоит посреди людной улицы с окровавленным ножом в руке. Баркас отчалил медленно. Чёрная, тяжёлая вода с плеском ударялась о борта. Матрос на корме работал веслом без малейшей спешки, будто перевозил не чужую свободу, а пару бочек дешёвого рома. Принц смотрел, как корабль медленно растворяется в темноте. Впервые он физически ощутил: пути назад больше нет. Он отрезал кусок собственной жизни и отправил его за море. В спину ударил порыв ветра. Солёный, колючий, он подхватил пригоршню мокрого снега и швырнул прямо в лицо. Холод мгновенно впился в кожу, пробрался под воротник, заставив Минхо невольно обхватить себя руками. Корабль исчез в тумане. И вместе с ним исчезала судьба, которую для него написали задолго до рождения. Он действительно делал это. Не мечтал бессонными ночами. Не убеждал себя, что когда-нибудь наберётся смелости. Делал. Каждый порыв ледяного ветра будто спрашивал, уверен ли он. Но под пронизывающей стужей в груди медленно разгоралось нечто иное — словно сердце расправило крылья, которые долгие годы были плотно прижаты к рёбрам. Ему было страшно. До ломоты в костях. Что ждёт его на том берегу? Тот, ради кого он на всё это решился, думает ли ещё о нём? Или Джисон уже забыл его, заставил себя жить дальше? Больше всего Минхо боялся снова услышать отказ. Но ещё страшнее было не попытаться. Остаться здесь, играть по правилам отца и навсегда смириться с пустотой. Позволить дёргать себя за ниточки до конца дней. Уж лучше со страхом шагнуть в неизвестность, чем гнить в золотой безопасности, оправдывая чужие ожидания. Он долго смотрел на тёмную воду, даже когда баркас окончательно скрылся. Казалось, река забрала не сундуки с серебром, а человека, которым он был всю свою жизнь. На берегу остался кто-то другой. И от этой мысли уголок его губ едва заметно дрогнул в улыбке.

***

Документы на поместье Эдмунд передал ему через пару дней. Встреча произошла не в доме Эшфордов. Руна решила, что туда стало слишком опасно приходить часто. За Минхо уже начали следить — пока неофициально, без прямого приказа, но весьма заметно. Двое неизвестных несколько раз появлялись у дворцовых ворот, один и тот же экипаж постоянно стоял у книжной лавки, а камердинер принца однажды слишком настойчиво поинтересовался, почему Его Высочество возвращается под утро. Поэтому Эдмунд выбрал маленькую часовню в стороне от главных улиц. Там почти никого не было. Старый священник дремал в боковой комнате. За цветным стеклом витражей дрожал мутный дневной свет, а в прохладном воздухе пахло воском и старой молитвой. Эдмунд сидел на последней скамье и не поднялся, когда Минхо вошёл. Только положил рядом с собой тонкую папку из тёмной кожи. — Всё готово, — тихо сказал он. Минхо сел рядом. Несколько секунд он не решался дотронуться до кожи. Казалось, внутри лежат не бумаги, а что-то живое. Вынутое из груди сердце. Ключ. Приговор. Наконец он развязал ленту. Первым лежал договор. Плотные строки испанского текста, подписи, сургучные печати. На испанском Минхо не говорил так же свободно, как на французском или латинском, но основ хватало, чтобы разобрать документ. Имя нового владельца повторялось несколько раз: Дон Лино де Сильва-и-Моралес. Минхо прочёл его медленно. Затем перевернул лист. Дальше шёл план земель: дом с внутренним двором, оливковые рощи, виноградник, конюшня, колодец, старый каменный сад и извилистая дорога к ближайшей деревне. — Спасибо, — выдохнул он почти неслышно. — Поблагодарите, когда мы все окажемся по ту сторону Ла-Манша, — так же тихо ответил Эдмунд. — Время на исходе, Ваше Высочество. Собирайте то, что нельзя купить за деньги. Готовьте своё письменное признание. И нашу плату не забудьте, — он невесело усмехнулся. — Потому что очень скоро вам здесь станет ой как нехорошо.

***

Через несколько дней в Лондоне разорвалась бомба. Всё шло по плану Руны. Пятый памфлет больше не прятали. Его не подкидывали в кофейни под покровом ночи — его раздавали прямо на улицах, прибивали к дверям таверн, и к полудню он лежал на столах почти всех знатных домов столицы. Эшфорд сдержала обещание: текст был написан так, чтобы не оставить короне даже призрачного шанса сохранить лицо. Слова в нём были грязными и жестокими — теми самыми, за которые в этой стране отправляли на виселицу. «О гнили, поразившей корни Древа».

«Доколе мы будем закрывать глаза на мерзость, что творится под самыми сводами дворца? Нам обещали наследника, но что может породить семя, пролитое не в законное женское лоно, а в грязь противоестественного греха?

Тот, чьё имя мы уже боимся назвать, давно променял супругу на общество содомитов. Он позорит мужское естество, ложась в постель с теми, кто носит шпагу, но ведёт себя как последняя портовая девка!

Корона Англии не может увенчать голову того, кто попирает Божий закон. Пусть же Господь очистит этот престол от скверны, пока вся страна не провалилась в ад за грехи одного выродка!»

Двор взорвался. Это больше не было шепотком по углам. Это был открытый крик. Дамы отворачивались, когда Минхо проходил по галереям. Мужчины в клубах резко замолкали, едва завидев кого-то из его свиты. Каждый взгляд, брошенный в спину принца, обжигал раскалённым клеймом. Минхо чувствовал, как петля затягивается. Он шёл сквозь толпу придворных с прямой спиной и лицом, напоминающим мраморную маску, но внутри всё сжималось от липкого напряжения. Ему казалось, что стены дворца сдвигаются. Теодор рвал и метал в своём кабинете — оттуда то и дело доносились глухие удары и крики на советников. Такого простить не могли. Когда под дворцовыми воротами начали собираться толпы лондонцев, требуя наказать «богохульника», в дело пришлось вступить высшей знати. Герцоги, епископы, канцлеры и маршалы собирались на экстренные советы. На повестке дня был только памфлет. Епископы требовали немедленного суда. Кто-то из лондонских пэров пытался взывать к разуму, настаивая, что казнить наследника из-за уличных бумажек — безумие, но их голоса тонули в общем гуле. Двор жаждал крови. Минхо снова стоял в кабинете отца. На этот раз Теодор не пытался сохранить ледяное величие. Его лицо покрылось красными пятнами, парик сбился, а на столе перед ним лежал измятый пятый памфлет. — Кто ещё знал о тебе и Морланде?! — голос короля сорвался на хрип. Он навис над столом, опираясь на дрожащие кулаки. — Думай, Минхо! Перестань строить из себя оскорблённую невинность! Если ты назовёшь имена тех, кто видел вас вместе, мы найдём этого борзописца. Мы вырвем ему язык и заставим признать, что всё это ложь! Речь идёт о твоей жизни! Минхо стоял у двери. В отличие от отца, он выглядел так, будто они обсуждали цены на сукно, а не грядущую плаху. Меньше всего он хотел, чтобы Теодор начал настоящую охоту за Руной. — Откуда мне знать? — с убийственным равнодушием ответил Минхо. — Двор состоит из сотен людей, у которых нет иных забот, кроме как заглядывать в чужие спальни. Весь дворец видел нас. Неудивительно, что слухи обросли грязью. Теодор с силой ударил ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула, тёмные капли веером брызнули на дерево. — Какого чёрта ты стоишь с таким спокойным лицом?! — проревел король. — Ты хоть понимаешь, о чём сегодня шептались в Совете? О Тауэре, Минхо! О решётках! Епископы требуют твоей головы за богохульство! А толпа под окнами? Ты слышишь, как они воют? Это не просто скандал, это бунт! — Ну так брось меня в Тауэр, — ровно ответил Минхо, глядя отцу прямо в глаза. — Казните меня. Невелика потеря, правда? Разве не к этому всё шло? Ты так отчаянно избавлялся от Джисона, ты угрожал ему, ломал меня через колено, лишь бы я надел кольцо на нужную тебе девицу. Всё ради того, чтобы теперь толпа требовала моей крови. Пожалуйста. Отдай им её. Теодор замер. Из его груди вырывалось тяжёлое, свистящее дыхание. Он сам грозился уничтожить сына, если тот сорвёт свадьбу, но теперь, когда реальная петля замаячила над династией, его ярость смешалась с паникой. — Ты совсем лишился рассудка? — прошипел он. — Нет. Я просто устал. — Минхо чуть склонил голову. — Что ты прикажешь мне делать? Выйти на балкон и кричать толпе, что я чист? Доказывать, что безумно люблю жену? А если завтра выйдет шестой памфлет, и этот безымянный трус назовёт точные даты и места? Что тогда? Вам всё равно придётся меня судить. — Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно. Мы не можем просто ждать, пока нас разорвут на куски! Я не всевластен! — Мне плевать, — Минхо произнёс это по слогам. Холодно. Так, будто отрезал. — На этом всё? — Во-первых, убавь свой тон, — прорычал Теодор, тяжело выпрямляясь. — Ты слишком много о себе возомнил, щенок. Во-вторых... есть ещё один вопрос. Минхо едва заметно напрягся, но лица не изменил. — Я жду. Король брезгливо сдвинул бумаги в сторону, открывая толстую счётную книгу. — Куда ушло столько золота из казны? Я видел выписки за последний месяц. Суммы колоссальные. Минхо знал, что этот вопрос прозвучит. Оплату услуг Эшфордов он брал напрямую, понимая, что любые сложные вексельные переводы займут слишком много времени. — На то, с чем не справляются твои ищейки, — солгал он так легко, будто репетировал эту фразу неделями. — Ты тратишь деньги на то, чтобы подкупать моих слуг и следить за мной по ночам. Я же трачу их на то, чтобы найти этого ублюдка с пером. Тебе составить подробную опись? Расписать поимённо каждого осведомителя в лондонских трущобах? — Перестань препираться! — А ты перестань на меня орать! — Минхо впервые повысил голос, и эхо ударилось о каменные стены кабинета. — Я делаю то, что должен. Я ухожу. Он резко развернулся к выходу. — Ральфину осмотрят завтра утром, — бросил Теодор ему в спину. Минхо остановился, не оборачиваясь. — Старший епископ и несколько герцогов из Совета изъявили желание присутствовать при оглашении результатов. Это вопрос государственной важности. Есть что-то, что я должен знать заранее, Минхо? — Они ничего не найдут, — глухо ответил он. Теодор тяжело рухнул в кресло, будто из него разом выпустили весь воздух. Разочарование на его лице было почти жалким. — Такое простое дело, — с презрением выплюнул король. — Пять минут. Прийти к жене и сделать ей ребёнка. А ты и с этим не справился. Сиди во дворце и не смей высовываться. Никаких галерей, никаких прогулок и званых вечеров. Пока Совет не решит, что с тобой делать, ты не покинешь этих стен. Минхо ничего не ответил. Лишь вышел, плотно закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Утро пахло лавандой и камфорой. В будуаре принцессы собрались те, чьё присутствие превращало обычную медицинскую процедуру в публичную казнь. Доктор Уильям перебирал свои инструменты, тихо переговариваясь с двумя пожилыми герцогами и мрачным, поджавшим губы епископом. Ральфина стояла у окна, бледная настолько, что её кожа сливалась с белым кружевом утреннего платья. Когда дверь открылась и в комнату вошли ещё двое лордов из Совета, она невольно сделала шаг назад. Минхо стоял рядом с ней. Он почувствовал, как её ледяные, дрожащие пальцы впились в рукав его сюртука. Она вцепилась так крепко, что он ощутил её ногти сквозь плотное сукно. Она подняла на него глаза, полные неподдельного, животного ужаса. — Я не хочу... — прошептала она одними губами. — Минхо, я не хочу, чтобы они были там. Это же унизительно. Они будут стоять и наблюдать. Она не играла. Девушка, которая так хотела корону, теперь с ледяным ужасом осознавала: эта корона даёт кучке стариков полное право копаться в её белье. Минхо накрыл её руку своей. Мягко. Без фальши. — Я всё решу, — тихо ответил он. — Твоя мать и доктор. Этого будет достаточно? Она судорожно кивнула. Минхо отпустил её руку и шагнул в центр комнаты, преграждая путь епископу, который уже направился к дверям спальни. — Ваше Высочество, мы готовы начать, — скрипуче произнёс старший герцог. — Время не ждёт. Общественность требует подтверждения... или опровержения слухов о состоянии вашего брака. — Начинайте, — холодно ответил Минхо. — Но вы, милорды, останетесь здесь. Вернее, вы вообще покинете эти покои. Герцог нахмурился. — Ваше Высочество, по закону мы обязаны... — По какому закону? — голос Минхо оставался тихим, но в нём зазвенела сталь, которую от наследника слышали редко. — Перед вами не государственная казна, которую нужно пересчитать. Это моя жена. И я не позволю кучке мужчин стоять у её постели или дежурить под дверью в ожидании подробностей её женского здоровья, чтобы потом обсуждать это за картами. — Принц, ваше поведение лишь подтверждает подозрения! — вспылил епископ. — Если вам нечего скрывать... — Если вы сделаете ещё один шаг к спальне моей жены, Ваше Преосвященство, — Минхо посмотрел на него сверху вниз с убийственным презрением, — я прикажу гвардейцам вышвырнуть вас на лестницу. Доктор Уильям, леди Берри и камеристка. Больше в комнату не войдёт никто. Вон отсюда. Все. Повисла звенящая тишина. Лорды переглянулись; их лица исказила смесь оскорблённой гордости и торжества. Они получили то, что хотели — разъярённого принца, которому явно «есть что скрывать». Оскорблённо кланяясь, мужчины покинули будуар, оставив после себя ядовитое предвкушение скорой расправы. Леди Берри, всё это время стоявшая в углу ни жива ни мертва, бросилась к дочери. Осмотр проходил за закрытыми дверями. В спальне царила гнетущая медицинская тишина. Ральфина лежала на широкой кровати, натянутая простыня доходила до самого подбородка. Она неотрывно смотрела в расписной потолок. Доктор Уильям действовал профессионально, но каждое его холодное прикосновение, каждый деликатный вопрос заставляли её внутренне сжиматься. Камеристка ровным голосом отчитывалась о циклах принцессы, о пятнах на белье, о её аппетите. Леди Берри сидела у изголовья. Она не задавала вопросов — просто держала дочь за руку, поглаживая ледяные пальцы. В её глазах горело отчаяние: виконтесса видела, как её амбиции и мечты о дочери-королеве прямо сейчас оборачиваются для Ральфины страшнейшим позором. — Признаков понесённого плода нет, — наконец тихо произнёс доктор, отходя к умывальнику. — Принцесса здорова, но... семя не проросло. Беременность отсутствует. Ральфина закрыла глаза. Одна-единственная слеза скатилась по её виску, затерявшись в волосах. Не от горя по нерождённому ребёнку. От облегчения что этот осмотр наконец-то закончен, смешанного с абсолютным, выжигающим унижением. Когда доктор Уильям вышел в галерею, где его уже дожидались выгнанные лорды, он лишь коротко покачал головой. Епископ криво усмехнулся. Эта холодная улыбка быстро передалась остальным. — Ну вот, — вполголоса произнёс герцог, поправляя кружевной манжет. — Теперь всё окончательно ясно. Брак пуст. Памфлеты не лгут — этот богохульник даже не прикасался к ней. Его слова разлетелись по коридорам быстрее, чем доктор успел спрятать свои инструменты. В ту же февральскую ночь Минхо начал исчезать из собственной жизни. Теперь, когда он сидел во дворце под вечным наблюдением, а его судьбу якобы решали все кому не лень, последние недели до развязки тянулись бесконечно долго. Он исчезал по ночам, в абсолютной тишине своей спальни. Дворец спал, лишь редкие шаги караульных раздавались за тяжёлыми дверями. Минхо стоял на коленях на ковре перед небольшим кожаным саквояжем, который должен был отправиться со второй контрабандной партией. Он брал с собой только то, чью пропажу никто не заметит до самого марта. Тонким лезвием ножа он аккуратно, стараясь унять дрожь в руках, вырезал из деревянной рамы принесённую из мастерской картину: ромашковое поле и офицер в красном мундире. Минхо столько раз смотрел на неё, когда невыносимо скучал по Джисону. Этот холст значил слишком много, чтобы оставить его здесь. Картина с тихим шорохом отделилась от дерева, он свернул её в тугой рулон и положил на дно саквояжа. Он хотел взять и тот самый первый портрет Джисона, но для маленького сундука тот был слишком велик. Сомнения разрывали его на части. А вдруг Джисона не окажется рядом, и эта картина — единственное, что поможет не забыть лицо любимого? Но голос разума твердил иное: Джисон будет с ним, и Минхо напишет ещё сотни его портретов. В итоге большой холст остался в мастерской, а в сундук легли лишь те самые первые карандашные наброски лица рыцаря. Туда же отправились несколько любимых книг, потёртый серебряный компас, доставшийся от старого учителя, и два письма от Джисона — оставлять их на растерзание отцу было слишком опасно. Комната вокруг оставалась всё такой же роскошной: бархатные балдахины, золочёные канделябры, шёлк и хрусталь. Но для Минхо она уже была мёртвой. Он смотрел на свои руки, укладывающие вещи, и чувствовал странную лёгкость. С каждым спрятанным предметом принц Минхо становился всё прозрачнее, а испанец Лино де Сильва обретал плоть и кровь. Из-за слежки второй сундук пришлось передавать через Филиппа, который на удивление охотно согласился помочь. Когда брат забрал саквояж, Минхо остался в спальне один и тяжело выдохнул. За окном завывал ледяной ветер, швыряя снег в стекло. Часы на каминной полке неумолимо отбивали секунды. Тик. Так. До марта оставалось совсем немного. С каждым ударом маятника Лондон всё глубже увязал в яде слухов, не подозревая, что взрыв, готовящийся в этой тишине, навсегда перевернёт историю королевства.