Рыцари тоже умеют любить

Пятый памфлет лежал на столе трактира «Слепой пёс», наполовину залитый дешёвым элем. Филипп сдвинул лист краем кружки, чтобы не испачкать рукав. Бумага размокла по углам, чёрные буквы расплылись, но заголовок ещё читался. «О гнили, поразившей корни Древа». — Поэтично, — заметил он. — У автора явно было тяжёлое детство и слишком много свободного времени. Капитан Пит не улыбнулся. Он сидел напротив, огромный, лохматый, с красным лицом человека, который всю жизнь воевал с ветром и проигрывал. Его пальцы нервно перебирали мешочек с гинеями, только что исчезнувший за пазухой. В трактире гремели кости, ругались матросы, где-то за перегородкой женщина хрипло смеялась так, будто кашляла. Пахло рыбой, мокрой шерстью, табаком и тем особенным отчаянием, которое всегда стоит возле доков. — В Остенде штормит, ваша милость, — проговорил Пит. — Если море поднимется, груз может задержаться. А если таможня сунет нос… — Груз — это несколько сундуков с барахлом моего полоумного братца, — перебил Филипп. — Там нет пушек, пороха, французских шифров и головы архиепископа. Пара книг, тряпки, камушки, которые он счёл слишком красивыми, чтобы оставить отцу. Ничего героического. — Всё равно деньги хорошие. — Именно поэтому ты их получаешь. Филипп наклонился через стол. Улыбка у него была почти приятная, но Пит почему-то отодвинулся. — Ещё пятьдесят гиней будут ждать тебя в Остенде, когда груз окажется на берегу. Если хоть один сундук «случайно» уйдёт на дно, если один камень окажется в кармане твоей жены, любовницы, боцмана или любимого попугая, я найду тебя. — Я не держу попугая, милорд. — Это разумно. Они слишком много болтают. Пит сглотнул. — Всё будет в целости. — Вот и хорошо. Видишь, как легко мы нашли общий язык? Ты везёшь груз. Я не превращаю тебя в корм для рыб. Настоящее сотрудничество. Капитан поспешно поднялся, опрокинул табурет и исчез в табачном дыму. Филипп допил эль, поморщился и поднялся следом. На улице ветер бросил ему в лицо ледяную крупу. Доки тонули в сером тумане; мачты кораблей торчали из него, как обугленные пальцы. Где-то скрипели блоки, орали чайки, и из-за реки доносился колокол. Англия и Испания были врагами. Формально — государствами в войне. На деле — странами, которые слишком долго ненавидели друг друга, чтобы перестать после одного подписанного договора. Если какой-нибудь патруль перехватит груз Минхо или, хуже того, самого Минхо по пути через море, скандал перестанет быть просто скандалом. Тогда наследника можно будет обвинить не только в грехе, но и в измене. Филипп не особенно переживал за политику. Ему нужна была развязка. Минхо должен был уйти. Отец должен был перестать смотреть на старшего сына так, будто тот ещё способен спасти их фамилию. А Ральфина должна была наконец перестать сидеть в чужом браке, как птица в клетке, которую забыли накрыть тканью. Он плотнее запахнул плащ и направился ко дворцу. По дороге ему попалась лавка, у дверей которой двое мальчишек пытались продать памфлеты прохожим. — «Гниль королевской крови»! — выкрикивал один. — Последнее слово о принце-богохульнике! — «Исповедь наследника»! Скоро будет суд! Филипп остановился. — Сколько? Мальчишка насторожился. — Пенни, милорд. — За это? — Филипп взял один лист, пробежал глазами пару строчек. — Здесь четыре ошибки в одном абзаце. Автор оскорбляет корону и заодно грамматику. Полпенни. — Милорд, это свежий выпуск. — Вот именно. Протухнуть ещё не успел, а уже воняет. Мальчишка смутился. Филипп бросил ему пенни, забрал все листы и, не читая, швырнул их в ближайшую лужу. — Купи себе суп, — сказал он. — И не продавай больше литературу. У тебя нет будущего в издательском деле.

***

Лондон гудел. — Никаких следов. — Слышал? Врач сказал, она пуста, как в день крещения. — Два месяца в одной постели, а толку ноль! — Говорят, Теодор разбил зеркало в кабинете. — А епископ? Епископ требует суда. Богохульство! — Жалко девку. Хотя… кто знает, какую дрянь он мог ей притащить от своих дружков. — Так не девственница же она осталась! Спали, значит. Может что и притащил. Шёпот полз по коридорам дворца быстрее слуг. Он просачивался под двери, прятался в поклонах, жил в паузах между разговорами. Даже стены, казалось, знали больше, чем им полагалось. Филипп вошёл в покои Ральфины не через главную дверь. Он воспользовался узким служебным коридором, который шёл за стенами старого крыла. Горничная, дежурившая у панели, получила две золотые гинеи и очень ясное объяснение, что произойдёт с её будущим, если она решит поделиться увиденным. Панель скрипнула. Ральфина сидела на полу у потухшего камина. На ней было домашнее платье без корсета, волосы спутались, а подол собрал пыль с ковра. Она выглядела не как принцесса и не как будущая королева. Она даже не повернула головы. — Вставай, — сказал Филипп. — Иди к чёрту. — Я только что оттуда. Там сыро и скучно. Вставай. Он снял с кресла плед и бросил ей на колени. Ральфина медленно подняла на него опухшие глаза. — Уйди. — Нет. — Филипп. — Нет — это полное предложение. Мне оно нравится. Он наклонился, подхватил её под руки и поднял на ноги. Она попыталась вырваться, ударила его ладонью по плечу — слабо, без всякой силы. — Отпусти меня. — С удовольствием. Как только ты сядешь на софу, а не на пол, будто тебя выгнали из дешёвой пьесы. Он усадил её у камина, сам устроился рядом и достал из внутреннего кармана завёрнутый в салфетку пирог с мясом. — Жри. Ральфина уставилась на пирог с откровенной ненавистью. — Ты принёс мне еду? — Нет, это новый вид украшения. Надень его на голову. — Я не голодна. — А меня не волнует. Твоя мать уехала час назад. Весь дворец знает больше о твоём здоровье, чем должен знать даже твой будущий духовник. Если ты ещё и упадёшь в обморок, эти стервятники решат, что ты умираешь от несчастной любви к Минхо. — Я не люблю Минхо. — Я знаю. Но они — нет. Поэтому ешь. Она взяла пирог и откусила маленький кусок. Филипп откинулся на спинку софы, наблюдая за ней с видом человека, который выиграл особенно упрямый спор. — Молодец. — Не разговаривай со мной как с собакой. — Я никогда не разговариваю с собаками так много. Они хотя бы слушают с первого раза. Ральфина сердито посмотрела на него. И это было хорошо. Злость ей шла больше, чем пустота. — Минхо заперт, — сказал Филипп уже спокойнее. — Двое гвардейцев у дверей. Теодор так орал, что у одного лакея дрогнула рука, и он разбил фарфоровую чашку. Полагаю, это единственная пострадавшая отцовская собственность за сегодня. Ральфина перестала жевать. — Они его казнят? — Да прям, разбежались. Не сейчас. — Ты уверен? Филипп помолчал. — В том, что отец не хочет казнить собственного наследника? Да. В том, что Совет не захочет сделать это за него, — гораздо меньше. Она положила пирог на салфетку. — Что будет со мной, если он не сбежит? Вопрос прозвучал тихо. Без привычной колкости. И от этого Филиппу вдруг стало не по себе. Он повернулся к ней, взял за подбородок. Его пальцы были тёплыми, грубыми от шпаги и поводьев. — Тогда я тебя заберу. Ральфина нахмурилась. — Куда? — Хоть в Шотландию. Хоть на край света. Хоть в дом, где я буду каждое утро просыпаться и сожалеть, что позволил тебе выбрать обои. — Ты не можешь просто забрать меня. — Могу. Я очень способный. — Мои родители тебя убьют. — Твой отец попробует. Твоя мать сперва задаст мне десять вопросов, на которые я не захочу отвечать. Потом тоже попробует убить. Твои предки точно будут не в восторге от того, что ты поменяла одного принца на другого, более бракованного. Так что просто перекину через седло и увезу. Плевать на скандал. Переживём. Ральфина смотрела на него, и тревога в её глазах понемногу отступала. — Ты правда думаешь, что всё закончится хорошо? Филипп хотел сказать что-нибудь лёгкое. Что-нибудь дерзкое. Например: «Конечно. Я же здесь, а значит, катастрофа будет стильной». Но вместо этого наклонился и поцеловал её. Резко, жадно, без осторожности. Потом отстранился. — Нет, — сказал он. — Я думаю, что будет ужасно. Но мы переживём. Ральфина выдохнула и уткнулась лбом ему в плечо. Филипп обнял её одной рукой. — И ещё, — добавил он спустя минуту. — Прими ванну. Она подняла голову. — Что? — Ванну. Горячую. С мылом. И попроси горничную принести тебе чистое платье. — Ты серьёзно? — Меня выворачивает от мысли, что этот старый хрыч-доктор трогал тебя своими пальцами. Это, между прочим, только моя привилегия. Ральфина несколько секунд смотрела на него. Потом тихо, почти против воли рассмеялась. — Ты невыносим. — Да. Но ты всё равно собираешься за меня замуж. — Я ещё могу передумать. Филипп приподнял бровь. — Рубин на твоём пальце говорит убедительнее, чем ты. Час спустя Филипп вошёл в покои Минхо без стука. Двое гвардейцев у дверей попытались было остановить его, но он посмотрел на них так, будто сам был старше обоих по званию, возрасту и праву на воздух. — Я его брат. — Его Величество приказал… — Да, да, не выпускать, не принимать гостей, не давать ему ножей, верёвок, книг о свободе и подозрительно длинных шнурков. Я всё понял. Я иду проверить, не превратился ли он в летучую мышь. Один из гвардейцев растерянно моргнул. Филипп уже открыл дверь. Минхо сидел на полу у камина. Вокруг него валялись скомканные листы бумаги. На столе стояли чернила, перья, свечи и графин с водой, к которому он, судя по всему, не притронулся. — О, — произнёс Филипп. — Ваше Высочество пишет мемуары? Минхо поднял голову. — Я пытаюсь составить письмо. — Тогда ещё хуже. Мемуары хотя бы можно написать после смерти. А письмо придётся читать живым людям. Филипп закрыл дверь на засов, пнул один бумажный комок и поднял его. — «Не могу более нести бремя…» — прочёл он. — Господи, Минхо. Ты уходишь от престола или собираешься выйти замуж за монастырь? — Отдай. — Нет. Это ужасно. И я обязан тебя спасти. — Я не просил. — Самые нуждающиеся редко просят. Филипп сел в кресло, достал трубку и принялся набивать её табаком. — Ну? Что у тебя? — Я не могу подобрать формулировку. Если я напишу слишком эмоционально — Совет объявит меня невменяемым. Если слишком сухо — решат, что письмо продиктовал кто-то другой. Если начну оправдываться — отец порвёт бумагу и скажет, что я поддался шантажу. — Тогда напиши правду. Минхо медленно поднял на него глаза. Филипп чиркнул огнивом. — «Я, Минхо Ли, предпочитаю мужские задницы государственным делам. Женщины нагоняют на меня скуку, а посему отказываюсь от короны. Прошу не искать. Благодарю за внимание». Минхо не улыбнулся. Пошлость брата даже не задела его — броня уже отросла. Филипп затянулся. — Что? Коротко. Честно. Епископы будут в восторге: наконец-то документ, который они смогут читать на проповеди. Или может они даже пустят слезу умиления. — Это должен быть юридический отказ, а не твоя последняя реплика перед дуэлью. — Хорошо. Добавь: «С уважением». — Филипп. — Ладно, ладно. Он выдохнул дым в сторону камина и вдруг стал серьёзнее. — Тебе нужно признать то, что они уже решили считать правдой. Не спорить. Не защищать себя. Не давать отцу возможности сказать, что тебя оклеветали и потому надо вернуть. Ты должен написать так, чтобы он сам захотел от тебя избавиться. Минхо опустил взгляд на пустой лист. — Именно это я и делаю. — Нет. Сейчас ты пытаешься написать красиво. А красота — твоя главная болезнь. Ты всё время думаешь, как сделать боль благородной. Не надо. Сделай её полезной. Минхо несколько секунд молчал. Потом тихо произнёс: — Иногда ты говоришь разумные вещи. — Не привыкай. Это испортит мою репутацию. Филипп достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист. — Руна передала черновик. Минхо развернул бумагу, прочёл первые строки и поморщился. — «Не желая осквернять священный венец…» Нет. Она пишет так, будто я добровольно иду на эшафот с венком из лилий. — А разве не идёшь? — Я иду на корабль. — Поэтично. Когда тебя повесят за измену, обязательно уточни это судье. Минхо бросил на него тяжёлый взгляд. Филипп пожал плечами. — Что? Я не говорю, что тебя повесят. Я говорю, что нам всем нужно поторопиться, пока кто-нибудь не решил, что это разумная идея. Он наклонился вперёд. — Отец завтра созовёт Совет. Через несколько дней они могут отправить тебя в Тауэр — не потому что уверены в твоей вине, а потому что хотят показать толпе, будто контролируют положение. Тебе нужно оставить письмо, поставить печать и исчезнуть до того, как они начнут действовать. Минхо поднялся. Он выглядел измученным, но в его лице появилось то упрямое спокойствие, которое Филипп ненавидел в нём с детства. — В четверг, следующей недели, я уйду. — Ночью? — Ночью. — Через какой выход? — Не твоё дело. — Замечательно. Я рискую головой, помогая тебе вывозить сундуки, но узнать, через какую дверь ты собираешься покинуть страну, — слишком большая честь? — Да. Филипп усмехнулся. — Узнаю, как всегда, из трагической записки. Отлично. Он направился к двери. У самого выхода бросил через плечо: — Дописывай свою дрянь. И постарайся не сдохнуть от морской болезни по дороге в Андалусию, братец. Когда дверь закрылась, Минхо ещё долго стоял неподвижно. Потом посмотрел на листы вокруг себя. На черновик Руны. На пустую бумагу. На собственные руки. В голове снова вспыхнуло имя Джисона. Снова. А если он не примет? А если уже поздно? А если всё это — огромная, страшная ошибка? Мысли полезли одна за другой, как крысы из щели. Одна тянула другую, другая — третью, и скоро в груди стало тесно от страха. Минхо резко сжал пальцы в кулак. — Перестань, — сказал он себе. Тишина не ответила. — Перестань. Он провёл рукой по волосам, стиснул виски. Джисон всегда говорил: решай одну проблему за раз. Не всю войну. Не весь путь. Не то, что будет через месяц. То, что перед тобой сейчас. Сейчас перед ним был лист бумаги. Не Джисон. Не Испания. Не море. Не страх. Лист бумаги. Минхо сел за стол. Обмакнул перо в чернила и написал сверху одно слово. Признание. С глубочайшей скорбью, но по собственной твёрдой и непринуждённой воле обращаюсь я к Его Величеству, Королевскому совету, Парламенту и всем верным подданным короны. Слухи, разнесённые по Лондону в летучих листках и памфлетах, не являются, как я прежде утверждал, одной лишь клеветой. Я долго пытался скрыть истину — не из злонамеренности к короне, но из страха, слабости и нежелания подвергнуть позору тех, кто не заслужил подобной участи. Я признаю перед Богом и людьми, что не способен исполнить долг супруга перед законной женой и не способен дать королевству наследование, которого требует мой сан. Мои склонности, противные законам Англии, нравам христианского общества и ожиданиям, возложенным на меня рождением, делают меня недостойным ни брака, ни престола. Ни леди Ральфина Берри, моя супруга, ни её род, ни кто-либо из придворных не знали об этом до заключения нашего брака и не участвовали в моём обмане. Леди Ральфина была введена мною в заблуждение, проявила ко мне неизмеримое терпение и не должна нести ни малейшей части вины за мои поступки или за отсутствие наследника. Посему я добровольно, окончательно и без права последующего отзыва отказываюсь от всех своих прав на престол, титулов, привилегий и притязаний, которые принадлежали мне по рождению как старшему сыну короля. Я не прошу о снисхождении и не пытаюсь оспорить суд общества. Я лишь прошу, чтобы моё падение не стало падением невиновной женщины. Сего числа я покидаю пределы Англии и отказываюсь от имени, которым был наделён при рождении. Пусть дальнейшая судьба короны будет определена теми, кто достойнее меня нести её тяжесть.

Минхо Ли.

Он перечитал написанное. В другой жизни, ещё некоторое время назад, каждое слово могло бы раздавить его. «Противные законам». «Недостойный». «Падение». «Грех». Когда-то он, действительно думал бы о себе именно так. С отвращением. С ужасом. С желанием вырвать из груди чувство, которое было сильнее любых приказов. Но тогда был Джисон. Убедивший его в обратном. Так что теперь это были просто слова. Оружие, которое он отдавал в руки врагам, потому что знал: они слишком жадно схватят его, чтобы заметить, как открывают ему дверь. Он взял второй лист. Это письмо не предназначалось для Совета. Его должны были вручить семье Берри вместе с официальным признанием — отдельно, под печатью, чтобы родители Ральфины могли предъявить его в любой момент, если двор попробует сделать дочь виноватой. Минхо писал медленнее.

Лорду и леди Берри.

Я не вправе просить у вас прощения, ибо никакие слова не исправят того, что я сделал с вашей дочерью. Я вступил в брак с леди Ральфиной, зная, что не смогу дать ей ни супружеской близости, ни спокойствия, ни будущего, которое ей обещали. Вся ответственность за этот союз лежит на мне одном. Леди Ральфина не знала о моих склонностях, не принуждала меня к браку и не должна быть связана с грядущим скандалом ни словом, ни подозрением. Я отказываюсь от всех супружеских прав, которые могу иметь по отношению к ней, и прошу Королевский совет признать наш союз расторгнутым либо недействительным в той форме, какую сочтут законной. Я также подтверждаю, что приданое, личные средства, вещи и имущество леди Ральфины остаются безусловно принадлежащими ей и её семье. Никто из дома Ли не вправе предъявлять на них притязания от моего имени. Если после моего ухода леди Ральфина решит вернуться под вашу защиту, она должна быть принята как невинная дочь вашего дома, а не как женщина, которую оставил муж. Оставил её я — и только я. Берегите её.

Минхо Ли.

К утру перья были испачканы чернилами, пальцы болели, а под глазами Минхо залегли тени. Но наконец-то было то самое чувство. Готовности.

***

Ральфина пришла к нему на следующий день без предупреждения. Гвардейцы у дверей уже знали, что её пропускают. Один из них отвёл взгляд, второй слишком усердно разглядывал потолок, пока она входила. Минхо сидел у стола и запечатывал письмо семье Берри. — Что это? — спросила она. — Твоя свобода. В той форме, в какой я могу её оставить. Ральфина подошла, взяла со стола первое письмо, прочитала несколько строк. Затем ещё. Её лицо становилось всё более непроницаемым. — Ты умеешь быть драматичным, когда захочешь. — Это не драма. Это епископский язык. Они любят, когда грешник сам приносит им верёвку. — А ты приносишь. — Я приношу им бумагу. Верёвку пусть ищут сами. Ральфина ещё раз взглянула на письмо. — И что требуется от меня? Минхо подвинул к ней второй лист. Она прочла его медленнее. На строке «Берегите её» остановилась. — И что мне с этим делать? Написал — молодец. Я здесь при чем? — При том, что это твой реквизит, — спокойно пояснил он. — По плану Руны, в пятницу утром ты должна войти сюда и «найти» эти бумаги. Впасть в истерику. Растрепать волосы, пустить слезу и пулей лететь к родителям. Не идёшь к Теодору. Не идёшь к Шарлотте. Не бежишь к придворным дамам, которые тут же решат, что имеют право обнять тебя и выяснить подробности. Ты едешь к родителям. — И плачу у них на ковре? — Если сможешь, плачь убедительно. Ральфина прищурилась. — Не перегибай. — Я серьёзно. Ты говоришь, что не знала правды. Что я уверял тебя, будто памфлеты лгут. Что холодность между нами была, но ты не подозревала причины. Что письмо и исчезновение застали тебя врасплох. Он шагнул к ней, его голос звучал ритмично, как у дирижера. — Пока ты будешь разыгрывать этот спектакль перед леди Берри, копии моего признания уже разойдутся по Лондону. Когда вы с родителями вломитесь к Теодору и швырнете ему оригинал, толпа уже будет осаждать ворота. У отца не будет ни секунды, чтобы порвать бумагу и замять дело. Капкан захлопнется. Ясно? Ральфина хмыкнула, бросив листы обратно на стол. — Предельно. А дальше что? Минхо заложил руки за спину, легкомысленно пожав плечами. — А дальше ты переходишь в руки своего любовника. Моя партия окончена. Я ухожу, оставляя тебя в глазах общественности святой мученицей. Абсолютно чистой. Он наклонил голову, лукаво сверкнув глазами: — Хотя мы оба знаем, что это не так. Но титул снимут с меня, а твое приданое останется при тебе. Тебе выбирать — Филипп или кто-то другой. Ральфина скривила губы, направляясь к двери. — Мне Филипп предложение сделал, если ты вдруг запамятовал. — Она демонстративно покрутила рукой, чтобы рубин поймал свет. Минхо искренне улыбнулся. — Не забыл. Просто надеялся, что у тебя проснется инстинкт самосохранения. Но если ты в него веришь — дерзай. Моя совесть перед тобой чиста. Ральфина остановилась в дверях. Она внимательно, с подозрением оглядела мужа. Ни капли напряжения. Никакого страха перед побегом. — Ты обкурился опиума? — прямо спросила она. — Чего ты такой сияющий? Тебя завтра могут повесить, а ты лыбишься, как дурачок. Минхо подошел к ней. Взял ее лицо в ладони — без грубости, мягко, почти по-братски — и оставил невесомый поцелуй на ее макушке. — Я не обкурился, Ральфина, — тихо ответил он, отступая. — Я просто вижу дверь. Она прямо передо мной. Еще пара шагов — и я закрою этот бесконечный, душный коридор навсегда. Я уже не здесь. Он махнул рукой в сторону коридора. — Свободна. Иди готовься к спектаклю. Ральфина посмотрела на него, как на сбежавшего из сумасшедшего дома. Покрутила пальцем у виска. — Точно спятил. Но она не вышла. — Если ты ещё раз скажешь мне, что Филипп ничего не стоит, я напомню тебе, что твой избранник исчез из страны, после того как ты клялся ему в любви и готов был бежать с ним. Он поморщился. — Удар ниже пояса. — Учусь у лучших. Ральфина вышла. Минхо остался один. Он подошёл к окну, распахнул его настолько, насколько позволяла рама. В комнату ворвался ледяной воздух, пахнущий снегом, дымом и Лондоном. Он вдохнул полной грудью. Впервые за последние месяцы ему не хотелось закрыть окно обратно.