Увы и ах, и у, и еть

Просыпаться для Ландо оказалось несусветной пыткой. У него словно забрали пульт управления, и мозг не мог настроить управление конечностями. Кое-как разлепив глаза, первое, что увидел британец — это ослепительный луч света, заставивший его на секунду ослепнуть и с силой закрыть руками глаза. Британцу неимоверно хотелось пить, но наглые руки, блуждающие по его телу и гладящие любые свободные участки, не давали нормально расслабиться. — Только попробуй. — Доброе утро. — Пиастри ластится к тёплому плечу, оставляя невесомые поцелуи. — Ага, доброе. Я ног не чувствую, я в принципе двигаться не могу. — Ландо старался уйти от слепящего солнца и от активизирующегося младшего, но в конечном итоге он просто свалился с кровати. — Твою мать! Оскара такой поворот событий слегка сконфузил, но австралиец начал заливисто смеяться. — Я тебя убью! — Тебе помочь? — Оскар свесился с кровати, смотря, как Ландо, накрывшись с головой, насупился и кряхтел, как недовольный ёж. — Себе помоги. — Ну что случилось? Если ты хочешь спать, у нас ещё есть время. — Я бы хотел уйти вчера! — Норрис зло зыркнул на напарника, но влюблённый взгляд австралийца заставил проглотить все колкости. — Хватит на меня так смотреть. — Как «так»? — Оскар сполз на пол полностью и лёг перед старшим. — Вот так, я не знаю, просто хватит! — Ландо стал больше кутаться в одеяло, стараясь скрыть смущение. — Ну а как мне перестать делать то, чего я даже не понимаю? — А ты попробуй. — Ну, малыш. — Ты издеваешься!? — Честно, да. — Пиастри положил руку поверх кокона и притянул к себе. — Ты просто очень смешно злишься. — Иную сторону ты просто не видел. — Ах, значит наша принцесса может быть злым драконом. — Я тебе напоминаю, кто в Шреке любил дракона. — А вот это обидно. — Это констатация факта. — Ну значит я люблю самого прекрасного дракона в мире. — Оскар раскрыл одеяло, чтобы показалось лицо старшего, и поцеловал того в нос. Ландо замер, а после уткнулся лицом в шею напарника. — Какие мы идиоты. — Зато вместе. — Ну хоть это радует. Они продолжали так лежать, погружённые в тишину утра. За это время Ландо успел снова заснуть, даже забыв про жажду, ему было довольно комфортно вот так, в тишине, в мягких объятиях и уткнувшись в тёплое тело. Оскар же всё ещё не мог поверить, что это происходило в реальности. Но очень неприятное чувство, что он поступил как мудак, стало скрести душу. И если про утаивание небольшого инцидента — это одно, то вот то, что он практически заставил Ландо дойти до конца, стало убивать в нём всю уверенность. Австралиец не смог бы даже под дулом пистолета забыть то, с каким доверием Ландо прижимался к нему, несмотря на то, как именно Пиастри начал вчерашний вечер, и это было и прекрасно, и ужасно одновременно. А сейчас он лежит и не смеет пошевелиться, чтобы не потревожить чужой сон. — Ты ведь… соврал? — Что… — Ты ведь соврал, что ничего не было, верно? Из Пиастри, казалось, вышла душа, жизнь, и, похоже, он умер. — Почему ты так думаешь? — Потому что не заметить засос прямо посередине груди довольно сложно. — Из кокона выглянула кудрявая макушка, а после показалось слегка огорчённое лицо. — И… и когда ты это понял? — Спустя четыре дня. Я сначала думал, что ударился тогда на мероприятии, но уж больно странно-знакомо выглядел этот «синяк». — У нас ничего не было. — Как бы Оскар ни пытался, но придать голосу уверенности получалось крайне плохо. — Тогда объясни, откуда он у меня, учитывая, что перед этим всем уродством его не было. — Мы… — слова застряли в горле, а стыд залил светлое лицо. — Ты был не в себе. Я уложил тебя спать, но ты пришёл ко мне и сам начал приставать, а я… я не сдержался. Я слишком долго грезил тобой, а когда ты сам пришёл ко мне, то мне практически снесло крышу, но я тебе клянусь, ничего дальше дрочки не зашло. — Ты знаешь, что когда люди клянутся, то это, скорее всего, враньё. Но на твою радость я тебе верю. — Приму за милость. — Молчи лучше, я верю тебе только потому, что твоё тело и лицо говорят за тебя намного лучше, чем твой рот. — Ты первый человек, который призвал мою совесть. — Приму за комплимент. — И ты даже ничего не сделаешь? — Зачем? Чтобы отомстить за обесчестие? Малыш, я не святой. — Но ты сказал… — Мне двадцать пять лет, малыш, ты действительно думал, что я буду себя хранить для того самого эфемерного человека? — британец посмотрел на напарника из-под лба, вскинув бровь в вопросе. — Нет… — Ага, ври больше. Просто секс — да, что-то такое — нет. Я не сильно большой любитель экспериментировать, на это нет ни сил, ни времени, да и нервов тоже, но и нимфоманией я тоже не страдаю. Я в принципе могу жить и без этого достаточно долгое время и особых страданий не испытываю. — Долго — это сколько? — В зависимости от того, что ты имеешь в виду. — Всё вместе. — Полноценный секс — два года, одинокое времяпрепровождение — год. Это, скорее всего, была как психологическая травма после того события на мероприятии, я боялся любых людей, от которых чувствовал превосходство надо мной, неважно, физическое или психологическое. Мне многие, и даже Карлос, говорили, что я достаточно наивный и в людях разбираюсь так себе. Я так загнался, что на протяжении полугода рыдал в углу номеров в ужасе от каждого слишком громкого шума за дверью, я боялся, что ситуация повторится или, того хуже. В принципе, я больше боялся, что не смогу никак ответить, и единственное, что останется, — это молча принять судьбу. Оскар, кажется, понял, что он не просто мудак, но ещё и моральный урод. Пусть знать этого австралиец никак не мог, но он всё-таки не камень. Но его всё ещё пугало безразличие на чужом лице. Если бы с самим Пиастри такое случилось, он не мог точно сказать, насколько бы он сходил с ума от насилия над собой в виде актёрской игры на камеру, а Ландо говорил об этом, как о чёртовой погоде. — Я могу спросить? — М? — Почему ты так спокойно об этом говоришь? В смысле, как ты так спокойно говорил тогда буквально о ситуации с максимально прозрачными намерениями? Я бы свихнулся от осознания. — То есть для тебя истерика на протяжении каждого дня и паранойя — это спокойно? Я свихнулся, малыш, мне было мерзко от понимания, что мне чисто физиологически нужно спать с кем-либо, телом я хотел близости, но головой я хотел и хочу покоя, мне поспать было важнее, чем трахаться до потери сознания, но время от времени это помогает расслабиться и очистить голову. — Лицо Ландо на протяжении этого диалога было пугающе умиротворённым и безучастным, словно он рассказывает очередную историю, которую услышал в интернете, но никак не о том, что его беспокоит. — Все привыкли, что я клоун, или нытик, или королева драмы, а вот то, что происходило на самом деле, никого не волнует, и это меня очень обижало. Я задавался вопросом, почему так происходит, но тихая безучастность дала понять, что лучше мне будет плевать, чем я со скоростью света сойду с ума и стану затворником. — Мне странно представлять, как ты ведёшь такой образ жизни. — Странно, потому что я просто заставлял себя социализироваться. Ты не пойми неправильно, я очень социальный и общительный, но иногда хочется уйти, посмотреть, каково это, когда ты просто есть, когда ты по факту никто и звать тебя никак, когда можно просто выйти на улицу и не ждать того, что любой неправильный шаг может стать причиной ненависти на годы. Я не смогу бросить гонки, не тогда, когда я столько потратил на это всё. — Пойти на принцип. — Именно, я зависим от этого адреналина, от чувства скорости и вкуса победы, но мне отвратительно, что в один момент тебя могут видеть как выгодный кусок мяса и инвестиций. — Прости, но меня пугает, насколько ты спокоен. — Удивительно, да? — Да. — Понимаю, поэтому запоминай, я редко так конкретно раскисаю. — Ландо широко улыбнулся и хихикнул, уж лучше так, чем плакать в очередной раз, выворачивая душу кому-то. — Учту. — Оскар погладил британца по щеке, убирая непослушный локон, что свалился на лоб. И именно сейчас Пиастри не знал, что конкретно будет дальше. Напарник не был настроен враждебно, но и какой-то конкретной эмоции не выдавал, а после этого короткого и неожиданного признания Оскар вообще захотел сбежать и никогда не попадаться старшему на глаза. — Ты думаешь, что делать дальше? — Да. — Ничего. — В смысле? — В смысле ничего не поменяется, всё будет так же, как и до этого. Довольно банально, не правда ли? — Норрис усмехнулся, но Оскар уловил странное искажение в этой улыбке. — Если тебе нужно время, я могу оставить тебя сейчас. — Мне ничего не нужно, в смысле я ничего сейчас не хочу, мне и так хорошо. — Хорошо. — Но Оск, почему именно я? — Я не знаю. — И он действительно не понимал, просто знал, что именно этот человек — его, и всё. — Ясно. — Ландо неспешно вывернулся из рук и побрёл в ванную. — Ландо, я не имел в виду, что… — Оскар, я просто хочу в туалет и попить, расслабься, я не маленький, чтобы надумывать себе чего не нужно. Я прекрасно понимаю, что если люди любят, то не смогут сказать конкретно. — Норрис, дойдя до двери, на мгновение застыл, но после немного развернулся к младшему. — Я серьёзно, не грузись так, я не собирался тебя избегать или обвинять тебя, но и делать вид, что ничего не было, я не собираюсь. Можешь не переживать, я не буду кидаться на тебя прямо под камерами, ни тебе, ни мне не нужны проблемы. Но, Оскар, если это был просто импульс — скажи сразу, пожалуйста, не устраивай эти тупые качели, оно тебе не нужно. — И окончательно скрылся в ванной. Оскар остался один в этой странной тишине. Ландо озвучил то, чего он боялся вот уже несколько лет. Сейчас он хочет сказать, что уверен в своих намерениях, но то, что произошло между ними, пока напарник был в неадекватном состоянии, скорее всего, пошатнуло то хрупкое, что было в старшем. И сейчас, когда правда всплыла наружу, он боится предположить, что творится в голове у напарника. А Ландо в это время просто смотрел на себя в зеркало и находил всё больше следов. То на плечах, то под челюстью. И это всё не вызывало отвращения или страха, в голове было пусто, он просто воспринимал это как небольшой инцидент на тренировке. Норрис лишь покачал головой на очередные два укуса на бёдрах и просто зашёл в душ, надеясь, что он не забыл мазь от ушибов. В целом это было не обидно, ну было и было, но везде есть своё «но», и у Ландо это был сам Оскар. Почему-то именно от него этого абсолютно не ожидаешь. Ну это они выяснят позже, а пока можно тихонько постоять под тёплой водичкой и ни о чём не думать. Пиастри же измерил каждый миллиметр номера, пребывая в раздумьях, что об этом всём думает старший. Сам он думал выйти подышать и дать напарнику пространство, но после понял, что сделает только хуже. И когда Ландо вышел из душа, его лицо окончательно ввело младшего в смятение. То было спокойным, немного красным от жары и абсолютно не выражающим беспокойства. — Всё нормально? — Оскару нужен был ответ. — Да, а что должно было быть? — Ничего, я… Я просто задумался немного. — Ну ладно. Нам нужно поесть перед вылетом, я пока пойду к себе, соберу вещи, ты тоже не затягивай, как будешь готов — напиши, пойдём перекусим. — Хорошо. — И перестань врать, я слишком хорошо тебя вижу, чтобы не понимать, над чем конкретно ты грузишься. И всё, он снова остался один. Но австралиец всё же послушал старшего и стал собираться, да так активно, что уже через десять минут он был одет, обут и собран, готовый выходить. Он сидел так ещё минут пятнадцать, пока телефон не ожил и на дисплее высветилось сообщение от Ландо. Австралиец спустился к ресепшену и стал ждать. Когда лифт открылся, из него вышел Норрис в свободных, светлых льняных брюках и в оливковой рубашке. — Куда пойдём? — Недалеко есть хороший национальный ресторан, Карлос говорил, что там готовят прекрасную паэлью. — Но ты же не любишь морепродукты. — В основном рыбу, и только если она кусочками и я её вижу, остальное нормально, и там есть варианты с мясом. Ты пробовал местную еду? — Ну как раз паэлью я только и пробовал, но это было, мягко говоря, ужасно. — Оскар поморщился от воспоминаний. — До сих пор не понимаю, почему все думают, что ты холодный принц. — Эм, к чему это было? — Да так, мысли вслух. — Норрис улыбнулся, вспоминая, какие рожицы может строить младший. — Ээ, ладно. Может, такси вызовем? — Здесь идти минут пятнадцать. — Тут красиво. — Пиастри остановился, осматривая улочки. Цветочные горшки, бельё, что сушится на верёвках, несколько человек, стоящих на балконе и курящих сигареты. Откуда-то шёл запах домашней еды, и кошки нежились под солнышком на подоконниках. А сзади послышался затвор камеры, и, развернувшись, Оскар увидел улыбающегося напарника. Старший рассматривал кадр, всё больше и больше улыбка становилась мягче и глубже, словно британец погружался с головой в саму суть. Оскар поймал себя на том, что он не хочет уходить, что хочет продлить этот момент. — Я могу посмотреть? — Конечно, но в нём нет ничего особенного. — Норрис протянул телефон младшему, ожидая реакции. Оскар заметил, как старший немного покраснел, и, переведя взгляд на дисплей, увидел то же самое, что видел и он: действительно, ничего особенного, но не для него. Ландо смог сфотографировать его так, что на его голове словно выросли кошачьи уши, так идеально был построен кадр. — Ты смог увидеть мою реальную суть. — Что? Какую суть? — Вот, — Пиастри указал на деталь, — у меня словно уши выросли. — А я и не заметил, это мило. — Встань туда. — Зачем? — Просто. Ландо встал на то место, куда ему сказал австралиец, и, развернувшись лицом к младшему, тот его сфотографировал. — Вот, теперь всё верно. — Что там? — Ландо забрал устройство и, присмотревшись, понял, что теперь и он с ушами. — Хахах, теперь у нас есть парные фото. С каждой новой минутой смех старшего заражал и его. Лицо Ландо словно стало моложе, исчезла та усталость и напряжение, что преследует каждого из пилотов. Оскар сам начинал посмеиваться, чувствуя, как в груди расплывается тепло. — Сможешь отправить мне их? — Угу, секунду. — Спасибо. — Австралиец ещё раз оглядел фото и улыбнулся тому, как идеально были пойманы кадры. — Очень мило. — Может, съездим сюда на следующем летнем перерыве? — Звучит неплохо. Можно в зимний перерыв полететь ко мне домой, в Австралию. — Неужели сам Оскар Пиастри будет знакомить меня, обычного смертного, со своей семьёй!? После такого можно спокойно умирать. — Ну с твоей неуклюжестью вероятность этого повышена всё время. — Оскар вспомнил недавний случай, когда британец на ровном месте упал с лестницы, благо отделался парой царапин и небольшой гематомой на бедре. — Эй! Я, между прочим, уже меньше пытаюсь себе навредить. — Надеюсь. Они шли ещё минут десять, и вот перед напарниками появился тот самый ресторан. — Наконец-то, я сейчас слона сожру. Давай сядем в уголок. — Хах, ты не переусердствуй, а то Стелла нам мозги проест. — Ну и пусть, они и так посадили меня на такую диету, словно я сто кило вешу, а не 70. — Ландо возмущённо фыркал, ему действительно надоел такой контроль, он ведь не ест полхолодильника за раз, а Киндер — это святое. — Просто с голодухи можно объесться, и потом будет плохо. — Зато умру счастливым. — Твои похороны дорого обойдутся, так что слишком нерационально. — А ты бы плакал, если бы я умер? Вопрос, кинутый просто в воздух. Вопрос, который гонщики не задают из-за суеверий. А Ландо, похоже, было плевать, ему был важен ответ, а не то, что думают остальные. Но Оскар сидел как приклеенный, в груди стало зарождаться липкое, похожее на дёготь чувство. Судя по Норрису, для него всё было нормально, это был просто вопрос, на который тот хотел ответ, а Оскар знал, что здесь нет правильного ответа. В их профессии рано или поздно становишься суеверным, а разговоры о смерти обходили, словно они были под законодательным запретом. И Пиастри не стал исключением: после одной аварии в Формуле-2, когда одного парня увезли на скорой, он старался даже не думать об этом. — Хотя вряд ли ты позволишь этому случиться. Ты выбрал? — Ты сейчас просто задал мне такой вопрос, а теперь спокойно собираешься есть? — Оскар иногда не понимал этого человека, сам австралиец даже до Формулы-1 не обсуждал такое с друзьями, а Ландо мог сделать вброс и уйти, оставив собеседника самому разбираться с мозговым штурмом. — А что в этом такого? Вопрос как вопрос, не вижу ничего страшного. — Ты же знаешь, что… — Помню, слишком хорошо. Но Оскар, это всё суеверия и бредни, вина будет не на судьбе, а на случае, что называется — человеческий фактор. Мы не боги и не можем уметь всё, а чем больше мы сомневаемся, тем больше шанс того, что что-то случится. — Ландо сложил руки на столе и после поднял взгляд на младшего. Сейчас Норрис выглядел как мудрец, которого встречаешь один раз за жизнь. Пиастри не нашёл, что ответить, ведь Ландо прав: вина будет либо на них самих, либо на самой машине. — Ладно, ты прав, я немного загнался. — Вот и молодец, а теперь выбирай, времени у нас не бесконечное количество. — Британец снова открыл меню и, выбрав гаспачо и картофельную тортилью, стал ждать напарника. — Я, наверное, попробую классическую паэлью. — Окей. — Ландо позвал официанта, и после парни стали ждать свой заказ. — Ландо. — М? — Ты… Ты действительно не злишься? — Зачем мне злиться? — Ну я поступил как мудак. — Очень хорошо, что ты это понимаешь. — И что теперь? — Я уже тебе ответил, ничего не поменяется. Ты и я, я и ты, и мы до сих пор напарники, ничего не развалилось, наоборот, мы… мы построили что-то новое, да, пусть и не совсем нормальным путём, но начали. Может, именно это не уничтожит нас в борьбе за титул и с тем давлением, что сейчас есть, но вряд ли Марк будет доволен. — Ты думаешь, что мне есть дело, что он будет думать? Он мне менеджер, а не отец. — Просто, зная его бзик по той истории с Себастьяном, он устроит разбор полётов с продолжением с ядерной бомбой в мою сторону. — Ландо засмеялся, вспоминая, как выглядело лицо старшего австралийца в момент осознания, кого ему напоминает Норрис. — Это да, но мне плевать, он и так слишком давит этим на меня. Я вообще не понимаю, как можно мариноваться в этом столько лет, словно ему пять, а не сорок. — Оскар провёл руками по лицу, прекрасно зная, что если Марк узнает, что он с Ландо гуляли, то опять устроит урок о том, что нельзя дружить с напарником. — Даже моему папе главное, чтобы человек был хороший, а на остальное плевать. — Оск, а как… как твои отреагируют на такую новость? — Британец нахмурился и стал царапать пальцы. — Ну мама, мне кажется, будет в восторге, она тебя обожает, Хэтти, скорее всего, сначала насторожится, но часа через два её отпустит, а вот мелким будет пофиг, ты, можно сказать, уже член семьи. — А отец? — Скорее всего, поговорит с тобой, но ты не бойся, он просто в силу издержек ведения бизнеса относится ко многим вещам скептически и с подозрением. — Ну буду надеяться, что всё пройдёт нормально. — Британец разорвал от короткой вспышки стресса всю салфетку на лоскутки. — А твои как? — Я… Я не знаю. Мама, наверное, так же, как и твоя, будет только рада, мелкие тоже, Циске нравятся твои шутки. — Ну наконец-то их кто-то оценил! А брат и отец? — Оли только скажет быть осторожнее и не делать глупостей, о вчерашнем мы умолчим, а вот папа… Я не знаю, как он отреагирует, он не знает о моих предпочтениях, так сказать, а когда я хотел сказать, у него были серьёзные проблемы с бизнесом, и в итоге я просто испугался дальше пробовать. — Ландо. — Что? — Тише. — Оскар положил руку на чужие ладони, чтобы остановить терзание бедной салфетки, но через секунду убрал. — Всё будет хорошо, тебе уже не двенадцать, чтобы контролировать тебя и твою жизнь, я думаю, что вряд ли будет очень всё плохо, он вообще может догадываться об этом всём, Адам очень проницательный человек, поэтому, думаю, он отреагирует нормально. — Надеюсь. Их беседу прервал официант. Ребята поблагодарили мужчину и начали трапезу. Оскар поднёс вилку к лицу и вдохнул манящий аромат специй, и, наконец попробовав, он мог уверенно сказать, что почувствовал, как расширяются зрачки. — Это божественно! — Хахах, а я говорил. — Делая ещё один глоток супа, британец расплылся в улыбке, наблюдая, как младший старается не смести всё блюдо за секунды. — Я готов теперь питаться этим вечно. — Ну за это тебе Стелла открутит голову. — А мы ему не скажем. — Да вы прирождённый гангстер, мистер Пиастри. — Ландо улыбнулся так широко, что стали видны игриво выглядывающие клычки. — А вы настоящий Прометей, мистер Норрис. — Засчитано. Ты на эту неделю улетишь в Австралию? — Нет. У меня появилось несколько важных дел в Монако. — Тебе помочь? — Да, ты мне как раз и нужен. — Я внимательно слушаю. — Ну тогда расскажи, что тебе больше всего нравится делать в свободное время. Я имею в виду, какие места тебе больше всего нравятся. — Ты, ты хочешь позвать меня на… — и, наклонившись чуть вперёд, продолжил шёпотом, — свидание!? — Хах, да, я хочу показать тебе, что у меня достаточно серьёзные намерения. — Да ты настоящий романтик, малыш. — Ландо. — Молчу. Дальше они ели молча, лишь изредка переглядываясь. Закончив и оплатив счёт, они практически выкатились из заведения, но место под несколько шариков мороженого всегда находилось. И вот, пройдя метров пятьдесят, гонщики встречают вагончик с желанным лакомством. — Ты какое хочешь? — Ландо повернул голову на Оскара, что рассматривал разные вкусы, словно анализировал телеметрию. — Давай шоколадное с кусочками и амарено. — Хорошо, а я тогда буду фисташку, кофе и лимонное. — Вам в стаканчик или рожок? — Стаканчик. — Рожок! Женщина отдала им заказ, и, расплатившись, парни направились к набережной. Они нашли свободную лавочку и, сев, стали наблюдать за открывшимся пейзажем. — Это прекрасное завершение уикенда. — Да. Давно не чувствовал себя так спокойно. — Иногда после такого хочется думать, что мы люди. — А мы кто тогда? — Картинка, просто хорошая, до поры до времени инвестиция. А сейчас, на этой лавочке, можно понять, что быть никем иногда лучше. — Ландо упёрся пяткой в скамейку и лёг щекой на колено, неспеша набирая пластиковой цветастой ложечкой холодное лакомство. — Тебе так претит статус? — Скорее то, что я не могу нормально быть собой без возможности увидеть ненависть в свою сторону. Хочу наггетсы и колу, с сахаром, и Киндер. — Мы же только что поели. — Вот! Именно в этом и проблема, а я хочу обожраться и блевать потом, но зато я буду счастлив. — Ты будешь плакаться, что тебе очень херово. — И то верно. Молчание после стало затягиваться, но не давить. Начал дуть лёгкий ветерок, и жара стала казаться не такой ужасной, а вид бескрайних вод успокаивал душу. Доев свою порцию, Ландо опустил ногу на землю и, аккуратно продвинувшись ближе к напарнику, положил свою голову тому на плечо. Оскар, пребывавший где-то не здесь, вздрогнул от появившейся тяжести на плече. Он не повернул голову, не положил её на чужую, австралиец лишь поднял руку и зарылся ею в шоколадных вихрях. — Ммм. — Британец от такого только сильнее зарылся в чужую шею, наслаждаясь ощущениями. — Нравится? — Угу. Мороженое кончилось, люди словно исчезли, а сонливость стала набирать обороты. Ландо уже откровенно клевал носом, Оскар широко зевал, вытер капельки слёз, он включил телефон и увидел, что до вылета у них осталось два часа. — Ландо. — М? — У нас осталось два часа, нам нужно ехать в аэропорт. — Не хочу. — Я тоже, но дома мы сможем поспать нормально. — Ты совсем меня не любишь. — Ландо поднял голову, проведя кончиком носа под челюстью австралийца. — Люблю, очень сильно люблю, поэтому и говорю, что лучше будет спать на мягкой кровати, а не на лавочке. — Ты прирождённый доктор, Оска. До отеля они шли нехотя, а в аэропорту Норрис практически уснул в ожидании рейса. Оскар же разговаривал с сестрой, тактично умалчивая о неожиданной новости. Уже в самолёте, сидя в удобном кресле, двоих сморил сон практически до Монако. Первым проснулся Ландо, он тихонько, чтобы не разбудить напарника, выудил из сумки кофту, коробочку с любимой сладостью и бутылку воды. Британец смотрел в иллюминатор, иногда просматривая ленту в Инстаграме. Через два часа стали объявлять посадку, и Ландо начал будить младшего. — Оскар. Оззи, просыпайся, мы уже садимся. — Британец гладил Пиастри по волосам, стараясь мягко привлечь внимание. — Ммм, уже? — Ага. — А ты когда проснулся? — Часа два назад, не хотел тебя будить. — Такое ощущение, что я вообще не спал. — Оскар тёр глаза и пытался проморгаться. — Дома ещё поспишь, а я есть опять хочу, можно сначала ко мне заехать, ты поспишь, я поем, а потом по домам. Дома Оскара хватило только на душ и на то, чтобы дойти до кровати, а Ландо практически сразу исчез на кухне. Целый день проходил максимально лениво, Норрис отписался руководителю, написал Максу с предложением погонять, спустя два часа голландец ушёл гулять с дочерью, а британец ушёл в спортзал. Вернувшись, он понял, что младший до сих пор спит, вечер уже вступал в свои владения, и на британца напала небольшая хандра. Ландо вышел на балкон и достал из небольшого тайника одну единственную сигарету. Та привычно легла в руке, она была совсем лёгкой, но вес её влияния висел над ним как огромный пресс. Он не закуривал её, только смотрел на неё, словно она имела ответы на все вопросы. Ландо ненавидел запах сигарет, ненавидел то, что люди сходили с ума от этих палочек, не любил, как от этих людей пахло, но в один момент его заинтересовал сам процесс, Норрису казалось, что именно от него будет весь кайф, но последствия были очень сильным сдерживающим фактором. Вечерний Монако был в этот раз спокойным, лишь крик чаек и шуршание волн разрывали тишину. — Ты куришь? Ландо настолько погрузился в размышления, что не заметил тихие шаги за спиной. — Нет. Просто… смотрю. Оскар встал рядом, смотря на сигарету, после поднял голову и уставился на вечерний город. — А я огонь люблю. Мне нравится запах пороха и горящего дерева. — Уголки губ австралийца дрогнули в подобии улыбки. — Это успокаивает. — Странное увлечение для тебя. — Ты так говоришь, словно это я устраивал там пожары. — Просто у тебя появился какой-то странно довольный взгляд. Ландо лишь хмыкнул, но после достал зажигалку и вручил её младшему. — Держи, кайфуй. Оскар посмотрел сначала на Ландо, а после на зажигалку. Он взял в руки тяжёленькую металлическую коробочку и открыл крышку. Огонь мягкой и приятной оранжевой волной осветил их лица. Оскар чувствовал единение и покой, смотря на этот маленький, но смертоносный кусочек тепла, сердце стало биться спокойнее, а дыхание становилось тише. Ещё с детства его тянуло к этой стихии: сидеть у костра, зажигать спички или свечки, смотреть, как воск стекает по подсвечнику, он обожал салюты за запах пороха и красочность, его любимым был тот, что похож на пузырьки шампанского. У него была своя, сделанная на заказ зажигалка, но он где-то её потерял, а сделать новую времени не находилось. — Спасибо. — Да не за что. Внезапно тишина стала давящей. Оскар смотрел то на город, то на огонёк, но покой куда-то улетучился и возвращаться, похоже, не собирался. Оскар не выдержал этого вакуума и ушёл вглубь квартиры. Ландо слегка развернулся, но после продолжил своё занятие. Он понял, что его начало накрывать — медленно и уверенно, показывая, что то, чего он боялся, произошло. Мозг активно отказывался понимать, что по факту ничего страшного не произошло, но психика, и так находящаяся в натяжении, уверенно воевала со своим хозяином. Ландо ненавидел это, ненавидел, что вместо того чтобы выпустить пар сразу, он может мариноваться в этом от недели до месяца или даже двух, и сейчас его руки слегка подрагивали, грозясь выпустить сигарету в свободный полёт. Когда младший вернулся, рядом с Ландо материализовался стакан с виски. Норрис перевёл взгляд на напарника в недоумении. — Я немного нервничаю. — Лучше поешь, он крепкий, и тебе будет плохо, если выпьешь на голодный желудок. — Я поел. — От тебя пахнет только порошком для стирки и моим гелем для душа. — Я просто хочу выпить. — Тогда вылей это, его обычно пьёт Макс, я не очень люблю Чивас. Я сделаю тебе коктейль, но перед этим ты поешь. — Я не маленький. — Ты как раз последнее время ведёшь себя как ребёнок. Поэтому послушай меня и не выкоблучивайся, я же не желаю тебе плохого. Ландо выхватил из рук младшего стакан и унёс его на кухню со вторым. Оскара эта забота обезоружила, и он, как послушный болванчик, поплёлся за британцем. На кухне Ландо копался в планшете, что-то выискивая. — У тебя есть какие-то предпочтения или аллергия? — Нет. — Ок. Пиастри сел на барный стул у кухонного островка и, как ребёнок, стал болтать ногами в ожидании. Через сорок минут на столе лежало несколько блюд из итальянского ресторана. — Приятного. — Чувствую себя ребёнком, который ночью пытается записать печенье. — Для них мы и есть дети. Для Андреа особенно. — Теперь ты сделаешь мне коктейль? Ландо поднял голову на напарника и рассмеялся в голос. — Что смешного? — АХАХАХАХА! Ты действительно малыш! — Норриса согнуло пополам от смеха. — И не скажешь, что ты творил в воскресенье. — Ландо! — Что Ландо? Я двадцать шестой год Ландо. — Мне всё ещё стыдно! — Нет, тебе не стыдно, ты просто ещё в шоке от моих слов. — И это тоже. — Ну не дуйся, малыш. Последнее слово было произнесено с явной издёвкой. — Хватит, пожалуйста! — Оскар положил голову на стол, пытаясь скрыть горящие щёки. — Всё-всё, больше не буду. Вот, держи, полегчает. — Ландо протягивает напарнику сделанный коктейль. — Только не пей зал... — Спасибо. — Оскар берёт стакан и выпивает всё содержимое залпом. — Залпом. — Вкусно. — Да, а ещё тебя будет медленно уносить. — Я хочу ещё. — Нет, я налил бы ещё, если бы ты пил аккуратно. — Ну пожалуйста! — Оскар. Ландо смерил младшего строгим взглядом, и Пиастри лёг головой на стол, проводя пальцем по краю стакана. — Спасибо. — За что? — За то, что не отверг. — М. — Я серьёзно. Я поступил с тобой как мудак целых два раза, и мне ужасно стыдно за это. Ты относишься ко мне нормально, заботишься и переживаешь, чтобы мне не было плохо, а должен ненавидеть. Почему? — Оск, тебе от одного стакана мозги вышибло? — Ну действительно, почему? Я же тебя практически... — Замолчи! Не смей это говорить, или я тебя ударю! — лицо Ландо исказилось в чистом ужасе и гневе за то, как о себе думал напарник. — Ты ничего плохого не сделал, не смей о себе так думать! Я пришёл к тебе добровольно, я остался, даже когда была возможность, поэтому не смей даже на секунду думать о себе в таком ключе! — Но после мероприятия я не имел права пользоваться тобой, я должен был увести тебя спать, успокоить, но не это. — Оскар, хватит, ты ничего не сделал. Прекрати, пожалуйста, всё хорошо, я не злюсь на тебя, прекрати себя винить. Ландо слез со стула и стремительно подошёл к напарнику, обнимая того и утыкая голову Оскара себе в плечо. — Ну, чего ты, Оскар, посмотри на меня. — Нет. — Пожалуйста. Австралиец только помотал головой и сжал в руках чужой торс сильнее. Ландо всем сердцем ненавидел, когда так говорят, но, похоже, это будет первый и последний раз, когда он это делает. — Оскар Джек Пиастри, если ты сейчас на меня не посмотришь, я выпровожу тебя за дверь и больше не впущу в свою жизнь даже как напарника. Оскар вздрогнул, словно на него вылили раскалённый металл, он сжал напарника в руках, будто тот действительно исчезнет, если австралиец хоть на секунду ослабит хват. Он медленно поднял голову и ожидал увидеть лицо, искажённое в недовольстве, а в итоге наткнулся на смесь переживания, страха и непонимания. — Почему ты думаешь, что сделал что-то ужасное? — Потому что так и есть. — Знаешь, что ты забыл сделать перед этой мыслью? — Что? — Спросить меня. Я повторю последний раз: я не держу на тебя зла. Да, может, ты и сделал не совсем социально приемлемую вещь, но я здесь, с тобой, сижу, ем пасту и пытаюсь убить в тебе мысль, что ты надругался надо мной. Оскар, я не говорю, что этот поступок от и до правильный, но и не тот, из-за которого нужно звонить в полицию. Хуже было бы, если бы ты не пришёл вовремя, неизвестно, что он сделал бы и неизвестно, успели бы Зак с Андреа среагировать. То, что ты чувствуешь стыд и вину, — это нормально, ты человек, а не робот. Если тебе тяжело от этого, то просто давай найдём способ, как это исправить. Если тебе нужно искупить вину, то начни с обычных ухаживаний, делай то, что посчитаешь нужным, мне понравится даже кусочек гравия с трассы, как бы слащаво это ни звучало. Но, пожалуйста, не смей, даже не пытайся думать, что ты сделал мне больно, не ты, только не ты. Ты один из немногих, кто видит во мне то, что я сам закопал глубоко под землю и забыл адрес, и это самый большой подарок, что ты мог мне подарить — понимание, простое и человечное. Сколько бы я ни шутил и ни стебался над тобой, я не позволю тому, что льётся на меня, переброситься и на тебя. Я безумно рад быть твоим другом и напарником, и если ты дашь мне хотя бы месяц, то я с уверенностью скажу, что готов встретить с тобой старость. Я не собираюсь просто смириться, но и ты пойми, я хочу просто осознать всё происходящее, что я могу быть тоже человеком, пусть эти отношения и будут самой сложнейшей гонкой в нашей жизни. Мне с тобой очень комфортно, и мне не нужно рядом с тобой контролировать ситуацию, а это для меня более говорящее чувство, чем чёртовы бабочки. Их я когда-то почувствовал, в итоге они изрезали меня изнутри, внушив, что я никогда не буду для кого-то кем-то особенным. Выдохни, малыш, у нас всё будет хорошо, и дом купим, и собаку заведём, и домик на дереве построим. Ландо держал лицо младшего, не давая тому спрятаться. Его собственное сердце билось, как форсунки двигателя, а сердце Оскара, кажется, пропустило несколько ударов. — Ты... ты действительно не злишься на меня? — Нет. — И ты не уйдёшь? — Нет. — Даже если я съем весь Киндер и тебе не скажу? — Боже, Оскар! Я тут распинаюсь, а ты шутки шутишь. — Ты не ответил. — Ну если Киндер, то я уйду, удалю и заблокирую твой контакт и напишу заявление за нанесение психологической травмы. Ландо закрыл рот рукой, состроив многострадальное лицо, явно начиная посмеиваться. — Ты невыносим. — И кто это мне говорит, м? — Норрис зачёсал чужие светлые пряди, что в мягком жёлтом свете торшера казались воздушным облаком. Оскар лишь млел от почёсывающих движений, сквозь ресницы смотря в обожаемые глаза. Он взял правую руку старшего за кисть и, поднеся ту к лицу, поцеловал прямо в середину ладони, после прижимаясь к ней щекой. Ландо только провёл большим пальцем по нижнему веку, щеке, пригладил волоски на брови и, наклонившись, поцеловал прямо в макушку, вдыхая запах собственного шампуня и чего-то того, что является самим Оскаром. Вот так, где-то тихо, где-то слишком громко, и начался их путь — местами сложный и опасный, но, как оказалось, нужный и завершающий весь этот пазл. Им ещё многое придётся обсудить и решить, но самое главное — они поняли, что они просто люди, для которых жизнь — момент, а смерть — лишь переменная, что неизменно ждёт только тех, кому пришло время решить последнее, самое важное уравнение.