В когтях у кролика

«Протокол А» был безупречен на бумаге. Специалисты – лучшие в стране. Диета – сбалансированная, разработанная нутрициологом с учетом особенностей омеги-хищника. График осмотров, анализов, УЗИ – расписан по минутам. Чонгук был готов. Он просчитал все, от оптимальной влажности в спальне до маршрутов в клинику, исключающих пробки. Он не просчитал Тэхёна. Точнее, он не просчитал, как беременность ударит по самой сути пантеры – по ее нервам, обонянию и необъяснимым капризам. «Протокол А» треснул по всем швам уже на шестой неделе. Все началось с запахов. Чонгук, всегда пахнувший для Тэхёна безопасностью и сандалом, внезапно стал «пахнуть разочарованием и офисной пылью». От его дорогого одеколона Тэхёна рвало. От запаха свежесваренного кофе, который раньше был ритуалом, он закатывал истерику, шипя, что «этот смрад убивает его детеныша». Вместо этого он требовал, чтобы в доме постоянно пахло мокрым гранитом, зеленым манго и… машинным маслом. Чонгук в бессилии смотрел, как служба доставки привозит на виллу канистры с синтетическим моторным маслом 5W-30, которое Тэхён заставлял наливать в аромалампы. Планирование питания превратилось в фарс. В три часа ночи Тэхён будил его рыданиями, потому что ему смертельно, до спазмов, захотелось жареных кальмаров в кляре из розовой глазури для пончиков. И не каких-нибудь, а именно из той забегаловки в порту, которая работает с 1962 года. Чонгук, сонный, в растерзанном халате, звонил своему водителю и посылал его в ночной рейд по городу, чувствуя себя полным идиотом. А наутро Тэхён, съев один кусочек, заявлял, что это «отравленная предательством пища», и требовал мороженого со вкусом васаби. Истерики были эпическими. Однажды Тэхён час просидел в гардеробной, глядя на свои некогда любимые яркие костюмы, и рыдал, потому что «фиолетовый предал его, а изумрудный смотрит осуждающе». Другой раз он устроил сцену на видео-совещании с японскими партнерами, обвинив директора Чона в том, что тот «моргает слишком агрессивно и подавляет его творческую ауру». Чонгуку пришлось экстренно отключать камеру и микрофон, пока Тэхён, уже сменив гнев на милость, не требовал, чтобы ему чесали за ухом (ухо в человеческой форме, что было сложно и сбивало с толку). Но самой пугающей стала новая, неучтенная переменная – хищный инстинкт. Он проснулся внезапно, глубокой ночью. Чонгук спал чутким, тревожным сном, как всегда в последнее время. Его разбудило не рыдание и не требование. Его разбудило ощущение. Острый, пристальный взгляд в темноте и тихое, едва слышное рычание, исходящее из глубины чьей-то груди. Чонгук открыл глаза. В лунном свете, падающем из окна, он увидел Тэхёна. Тот сидел на корточках на кровати рядом с ним, не сводя с него горящих в полумраке золотистых глаз. Его поза была неестественной, угловатой, полной скрытой пружинистой силы. Губы были приоткрыты, обнажая сжатые зубы. И он… нюхал воздух. Медленно, глубоко, как зверь, улавливающий запах крови. – Тэхён? – осторожно позвал Чонгук, не двигаясь. Тэхён не ответил. Он медленно наклонился ближе, его нос почти коснулся шеи Чонгука. Тот почувствовал, как волосы на его затылке встают дыбом. Это был не его Тэхён. Это была пантера. Голодная, инстинктивная, оценивающая добычу. – Ты пахнешь… по-другому, – прошипел Тэхён, и его голос был низким, чужим, без следов истерики или каприза. В нем была чистая, животная концентрация. – Тепло. Сила. Зайка… мой зайка. И в этом «мой» прозвучало не ласковое прозвище, а утверждение права собственности хищника на свою жертву. Его язык, быстрый и шершавый, как у кошки, лизнул Чонгука по горлу, по тому месту, где пульсировала артерия. Это был не поцелуй. Это была проба. Оценка вкуса. Чонгук замер. Каждая клетка его альфа-естества кричала об опасности, требовала оттолкнуть, обезвредить, показать, кто сильнее. Но его разум, его связь с этим человеком были сильнее. Он увидел не угрозу. Он увидел Тэхёна, захваченного древним, первобытным инстинктом, который был сильнее их обоих. Инстинктом, который смешал воедино желание, голод, защиту будущего потомства и потребность… поглотить источник безопасности, сделать его частью себя. – Твой, – тихо, но четко сказал Чонгук, глядя прямо в эти горящие в темноте глаза. Он не сопротивлялся. Он подставил горло. Это была самая рискованная и самая правильная ставка в его жизни. Тэхён издал странный, вибрирующий звук – нечто среднее между рычанием и стоном. Его зубы сомкнулись на коже Чонгука у ключицы, но не укусили. Сжали, пометили. Его руки впились в его плечи, пальцы впились в мышцы так, что стало больно. Он терся о него всем телом, как кот, помечая запахом, его дыхание стало частым, прерывистым. – Хочу… съесть тебя, – прохрипел он, и в его голосе была агония, борьба между человеческим сознанием и зверем внутри. – Весь. Чтобы ты никогда не ушел. Чтобы всегда был внутри. Моя сила. Моя. Это было пугающе и невероятно эротично. Чонгук почувствовал, как его собственное тело откликается на эту дикую, первобытную игру. Но он не двигался. Он позволял. Он был скалой, о которую разбивалась эта буря инстинктов. – Я никуда не уйду, – повторил он, его голос был якорем в этом шторме. – Я здесь. Всегда. И постепенно, очень медленно, дикое напряжение начало спадать с тела Тэхёна. Звериный блеск в глазах померк, сменившись усталостью и растерянностью. Он разжал челюсти, отстранился, смотря на темный след своих зубов на коже Чонгука. На его лице появился ужас. – Я… я чуть не… – он задрожал. – Ты ничего не сделал, – твердо сказал Чонгук. Он сел, взял Тэхёна за лицо, заставил посмотреть на себя. – Это просто… новые условия. Еще одна переменная. Мы с ней справимся. Он обнял его, прижал к себе, и на этот раз Тэхён обвился вокруг него не как хищник, а как утопающий, дрожа от остаточного адреналина и стыда. – Прости, – прошептал он в его грудь. – Не за что, – ответил Чонгук, целуя его в макушку. – Но, пожалуй, добавлю в список «Реактивных мер» пункт о… безопасности жизненно важных артерий в ночное время. С тех пор приступы хищного голода случались еще несколько раз. Всегда неожиданно. Чонгук научился их распознавать по особому, остекленевшему взгляду и меняющемуся аромату. Он научился с ними справляться – не сопротивлением, а полной, добровольной капитуляцией. Он подставлял шею, позволял себя «помечать», говорил тихие, успокаивающие слова, пока дикий огонь в глазах Тэхёна не гас, сменяясь изнеможением и потребностью в ласке. Планы, графики, протоколы – все окончательно летело в тартарары. Чонгук, человек, который составлял excel-таблицы для отпуска, стоял на кухне в четыре утра и в отчаянии пытался испечь вафли в форме единорогов, потому что Тэхён увидел их во сне и заявил, что без них «все бессмысленно», и при этом краем глаза следил за ним, готовый в любой момент подставить горло. Сандаловый, невозмутимый директор пах теперь смесью детской присыпки, странных эфирных масел, отчаяния и едва уловимой, постоянной готовности быть «съеденным». Пиком всего стало УЗИ на двенадцатой неделе. Когда врач вывел на экран размытое изображение и указал на быстро бьющееся маленькое сердце, Чонгук замер. В его голове, обычно забитой цифрами и планами, воцарилась тишина. Он смотрел на это пятнышко, на сжатые в кулаки руки Тэхёна (который пять минут назад рыдал, что не вынесет вида геля для УЗИ, а час назад принюхивался к его запястью с опасным интересом), и все его безупречные схемы рухнули. Он не мог спланировать это. Не мог проконтролировать. Он мог только… быть здесь. Быть скалой, пищей, зайкой и партнером во всем этом безумии. И когда после осмотра Тэхён, измученный и капризный, ворча, что «все против него», вдруг потянулся и уткнулся носом в его шею, ища привычный запах, который еще час назад ненавидел, Чонгук понял. Он обнял его, осторожно прижал к себе и закрыл глаза. – Все в порядке, – прошептал он, и это была не отчет. Это была молитва. – Мы справимся. Даже если придется закупать моторное масло оптом, искать глазурь для пончиков в промышленных масштабах и носить защитные ошейники. Тэхён хмыкнул, слабо ткнув его кулаком в грудь, прямо над свежим, едва зажившим следом от зубов. – Ты пахнешь… терпением. И немного моим. Мне это сейчас нравится. Это был момент капитуляции для них обоих. Чонгук капитулировал перед хаосом, перед непредсказуемостью жизни, которая оказалась сильнее любых его планов. Тэхён – перед собственной уязвимостью, перед диким зверем внутри и перед тем, что даже когда он становился этим зверем, этот человек был его портом, его скалой, его… добычей, которая добровольно отдавала себя. Даже если от него пахло не сандалом, а ночными бдениями, испорченным тестом на единорожьи вафли и его, тэхёновым, собственным хищным запахом. В ту ночь Чонгук удалил «Протокол А» с жесткого диска. Вместо этого он создал новый файл. Он назывался «Реактивные меры». В нем был только один пункт, который он печатал снова и снова, как мантру: П.1. Быть рядом. Адаптироваться. Обеспечивать требуемое (в пределах разумного/законного/физической сохранности). Любить (несмотря на шипение, истерики, запах машинного масла и инстинктивные попытки поглощения). И под этим, уже от руки, он дописал: Примечание: Закупить годовой запас розовой глазури, найти поставщика аромамасел «Мокрый гранит», проконсультироваться с зоопсихологом о хищных инстинктах у беременных омег-пантер. И купить более прочный халат. Он посмотрел на спящего Тэхёна, который, наконец, умиротворенно посапывал, прижимая к животу подушку в форме гигантского авокадо (очередная странная потребность), а его рука бессознательно лежала на горле Чонгука, как бы охраняя свою «добычу». И впервые за долгие недели на лице директора Чона появилась не маска контроля, а простая, человеческая, слегка обессиленная улыбка. Его самая сложная сделка, его самый ценный актив, вступил в фазу полной непредсказуемости, где планы были бессильны. И он, великий стратег, был счастлив просто стоять на палубе этого безумного корабля, быть его якорем, его пищей и его партнером. Потому что курс, каким бы сумасшедшим он ни был, вел к ним троим. И это был единственный план, который теперь имел значение.