Док и его бешеный

             — Заходи, — приглашает Рацио без надежды на успех.       Авантюрин за приоткрытой дверью звучно шмыгает — и Рацио слышит удаляющиеся шаги.       Который это раз за вечер? Наверное, пятый.       Рацио не хочет расстраиваться, но он расстроен.       «Просто зайди и ляг в постель, ебу... докучливый картёжник», — так и рвётся с языка, но, если быть откровенным, максимально честным с самим собой, Рацио понимает.       Авантюрин даже меньше него склонен воспринимать что бы то ни было эмоционально. Если эмоции Рацио скрывает маска, то в Авантюрине всё живое придавлено камнем, слишком тяжёлым, чтобы хоть одно чувство могло двинуться без разрешения. Его покерфейс безупречен...       ...не сейчас. У него красные глаза, нос распух, он искусал пальцы, и он не хочет, чтобы Рацио видел его таким.       Двое котов спят поверх одеяла, третий грустит на пустом месте Авантюрина. Как только он ляжет, кот сбежит и устроится в кресле, будто вовсе и не ждал. Его Авантюрин любит капельку больше прочих. Они похожи, само собой. Сколько раз, поздно вернувшись из университета, Рацио обнаруживал, что небрежно брошенный на спинку кресла плед ещё тёплый, а стереосистема сохраняет настройки перед выключением. Сначала он не понимал. Не говорил Авантюрину, что он поступает глупо, притворяясь давно спящим, что Рацио.... что любой поймёт — не спал он, шатался из комнаты в комнату и не знал, чем себя занять.       Он мог бы лучше прятать улики, но...       Но потом Рацио понял.       Авантюрин не хотел ждать. Не хотел выдавать унизительное для обоих «я не могу заснуть без тебя в этой квартире», он же не ребёнок, он не хочет, чтобы Рацио чувствовал себя виноватым, задерживаясь на пару часов... почему он вообще должен спешить домой, когда Авантюрин здесь? Авантюрин не изменяет своим привычкам, даже когда не мотается по командировкам, ошалевший от смены часовых поясов...       Авантюрин вздыхает в конце коридора — рвано, всё ещё плачет. Топчется на месте. Вздыхает снова. Делает шаг в сторону спальни. И не идёт.       Да сколько же можно.       Рацио думает его окликнуть, но этим скорее спугнёт.       Котов приходится переложить на своё место. Один не просыпается, висит в руках как ватный, второй строптиво пытается отпихнуть. Третий подбирает лапки и жмурится — не спит.       Авантюрин запретил давать им имена, чтобы не привязываться. Всё ещё уверен, что однажды их кому-нибудь отдаст.       Прошло два года, безымянная троица, найденная в коробке под забором в Эонами забытом городе, всё ещё здесь. Рацио иногда путает первых двух, но всегда отличает третьего — недоверчивого, неласкового и самого преданного.       — Спите, я скоро вернусь, — говорит Рацио. Раньше он был скептически настроен по отношению к домашним животным, но коты определённо его понимают — интонации, по крайней мере.       Авантюрина они просто чувствуют, без слов, наверное, по тем не доступным человеческому уху звукам, которые он издаёт. — Ведите себя хорошо.       Задиристый кот тут же начинает сосать его подушку. Что за отвратительная тварь, — нежно думает Рацио.       Разумеется, Авантюрин исчезает, стоит сделать шаг из спальни. Затаивается где-то. Пока Рацио ходит из комнаты в комнату, щурясь в тёмные углы, хлопает дверь ванной.       Он правда думал, что Рацио не услышит?       ...не думал, — поправляется Рацио.       Он не думал. Не думает. Не может думать. Ссора... Рацио назвал бы это дурацкой размолвкой, не больше, он даже не был задет, просто посчитал нужным напомнить о своих границах и не выключил лекторский тон, и почему-то Авантюрину хватило этой малости, чтобы провалиться в эмоциональный хаос.       Рацио не знал, что Авантюрин на такое способен. Что его холодный рассудок так легко вывести из-под контроля.       Вероятно, Авантюрин думал так же.       Авантюрин не может думать, потому что слишком расстроен, он не привык расстраиваться так сильно, он не знает, что делать, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя униженным, растерзанным и обессиленным. Не способным на диалог. Нуждающимся в уединении и боящимся его, потому что чувство вины слишком сильное, и…       Рацио запутывается в собственных мыслях, сжимает переносицу в попытке сконцентрироваться.       Он, что, тоже расстроен? И даже не заметил?..       У безымянных котов больше связи с внутренними детьми, чем у него и Авантюрина.       Есть ли у котов внутренние котята?..              Он не говорит «я зайду» или «впусти меня», просто нажимает на ручку и тянет. Кран открыт — только чтобы создать шумовую завесу, потому что Авантюрин сидит на краю своей блестящей королевской ванны и хлюпает носом. Он замечает Рацио, подбирается, но не поднимает взгляд, не делает попыток вытереть щёки. Как будто затаиться поможет. Как будто, если не шевелиться, Рацио не увидит его и уйдёт.       «Авантюрин, — хочет сказать Рацио, — это глупо».       И снова придерживает язык.       Никто в этой ванной не дурак. Если бы Авантюрин мог сказать «это глупо, кстати» и выключить всё, что чувствует, он сделал бы это... мгновенно. Задолго до того, как Рацио заметит.       До того, как заметит он сам.       Сколько раз он так делал, прежде чем позволял себе всерьёз расстроиться?       Рацио неслышно переходит ванную, садится на бортик рядом. Не обнимает — не уверен, что можно.       Авантюрин шмыгает.       — Ты злишься? — спрашивает Рацио.       — Я что, дурак, — бурчит Авантюрин. — Не на что здесь злиться.       Да, Рацио ему так и сказал, когда он начал психовать без всякой причины.       То есть, снова поправляется он, без всякой, на его взгляд, причины.       — Я тебя обидел.       — Я не знаю, что такое «обидел». Можно встать у меня на пути, — он снова шмыгает, это уже нервное, — можно мне проиграть или выиграть нечестно, можно меня утомить, и как только мне перестанет быть весело, я сделаю так, что пожалеют все причастные. Очень, очень сильно пожалеют.       — Это был не вопрос.       Авантюрин зажимает нос рукавом. Шмыгает громче — дёргается всем телом. Рацио снова хочет обнять его — по привычке, но останавливает себя. Никогда раньше Авантюрин при нём не был таким расстроенным.       — Я не обижаюсь. Убиваю раньше.       — Ты не можешь меня убить.       — Спорим?!       Забывшись, он поднимает голову, перестаёт прятать лицо — и да, он опух от слёз и (на свой взгляд) выглядит ужасно. Наверное. Рацио на его месте предпочёл бы не смотреть в зеркало.       — Нет. Не хочу с тобой спорить, — медленно говорит Рацио. В мелодрамах в такой момент герои обычно целуются, и один падает другому на грудь с полным облегчения «я прощён!» — но Рацио подозревает, что Авантюрин скорее откусит ему нос, чем даст коснуться своих скользких и солёных губ, не тронутых уходовым бальзамом.       Рацио каждый раз приходится целовать его долго, очень долго, прежде чем его губы перестанут пахнуть какой-нибудь сахарной сливой.       Не то чтобы Рацио не нравились сахарные сливы. Просто настоящий Авантюрин нравится ему больше.       Сейчас Авантюрин настоящий — как никогда.       Настолько настоящий, что не нравится сам себе. У него кривятся губы — всегда слишком подвижные, всегда первыми его предают.       У него такой красивый рот. Харизматичная мимика. Не застывшая, вопреки его собственному мнению. Он тренировался управлять мимикой и жестикуляцией, Рацио знает физиогномику достаточно хорошо, чтобы видеть такие вещи, — но сейчас Авантюрин не может отвлечься даже на такой примитивный самоконтроль.       Как же сильно его задели брошенные вскользь слова.       — Прости меня, — говорит Рацио. Он умеет извиняться и делал это множество раз, иногда переступая через себя, сейчас — нет, он действительно виноват, и ему действительно жаль. — Я впредь буду аккуратнее со словами... я постараюсь. Я запомнил, что для тебя это триггер.       — Ты понятия не имеешь, что такое триггер, — огрызается Авантюрин. Глаза у него злые, он снова отворачивается, прячется за рукавом. У него на пижаме тёмные пятна от воды и на левое плечо течёт с волос. — Ты не был там.       Там.       Рацио даже не знает, где — там.       — Не был, — признаёт он.       Интуиция подсказывает, что он не хочет спрашивать, что проще обнять Авантюрина с какой-нибудь шаблонной фразой в духе «не злись» или «я знаю, как тебя утешить», закутать его в тёплое полотенце, унести в постель и замять разговор — в буквальном смысле замять, Авантюрин сейчас сплошной комок нервов, переплетение звенящих мышц, ему больно, он любит, когда Рацио его трогает, он сдастся, позволит, подставится под массаж, может быть, согласится на секс, — но он не забудет то, что сейчас заставляет его трястись, и если Рацио ступил в эту воду, то должен идти до конца, даже если течение переломает ему все кости.       Оно сделает это потом, если он струсит и сведёт разговор к шутке или лжи.       Может показаться, что всё это, размолвка, прятки, избегание, слёзы — сущий пустяк, мелочь, плохой день, сорвался, бывает, — но Рацио знает Авантюрина достаточно хорошо, чтобы понимать — пустяк не привёл бы их сюда.       Он знает, потому что Авантюрин позволил ему узнать, и он здесь, потому что Авантюрин позволил ему войти и сесть рядом. Авантюрин мог бы раскроить ему глотку лезвием из безопасной (ха) бритвы и позвонить одному из верных подданных... то есть, подчинённых, с вежливой просьбой забрать тело и сообщить в полицию о суициде. Его люди знают, что делать в таких случаях. Большая взятка, хороший грим, фальшивые медицинские заключения, великие Эоны, доктор Рацио так самоотверженно скрывал от мира свою борьбу с (болезнь подставить по вкусу) и проиграл, чтобы уйти с честью, оставив неоценимый вклад в дело изучения и лечения (того, что было подставлено по вкусу).       Рацио так ярко видит заголовки новостей, что ему становится самую малость не по себе (и смешно).       Авантюрин косится на него с недоверием.       — Я подумал, что ты очень мне доверяешь, раз позволяешь сейчас быть рядом, — объясняет Рацио. Авантюрин чуть хмурится, и Рацио торопливо добавляет: — Иначе ты бы устроил мне роскошные похороны.       Это хорошая шутка — Авантюрину нравятся шутки про смерть. Он хмыкает, и ему... легчает. Заметно.       Он не изгой.       Рацио по-прежнему его любит.       Они здесь, чтобы обсудить случившийся конфликт. Без обвинений.       Очевидные истины, которые Рацио сейчас не назвал бы очевидными для самого себя — у него дрожат руки, а он даже не пострадавшая сторона.       — Если собираешься сказать, что не хотел, заткнись прямо сейчас, — обрывает его Авантюрин, стоит открыть рот. Рацио так и замирает, чувствуя себя слегка глупо, потому что... он не знает, что собирался сказать, может быть, именно это, а Авантюрин держит поднятую ладонь перед его лицом и частит, сосредоточенно глядя в стену: — Ты здоровый человек, выросший в адекватном социуме, у тебя отсутствует необходимый пласт знаний, чтобы предполагать, на что у такого как я может сработать триггер, я не хочу, чтобы ты выбирал слова, как будто общаешься с калекой без ноги и всячески избегаешь упоминания ног, я проходил реабилитацию, это уже не ранит меня как раньше, и я...       Он останавливается, чтобы набрать воздуха, и Рацио вклинивается в крошечную паузу со своим:       — Это?       Авантюрин снова дёргается, на этот раз без всхлипа, и ещё бодрее, как будто ведёт тимбилдинг, продолжает:       — ...так вот, меня научили рефлексировать, док, и я могу сказать с полной уверенностью, я умел рефлексировать и до того, как ко мне прилепили всякие умные буквы из энциклопедии для психиатров. Да, ты сейчас скажешь, что это не называется «энциклопедия», но мне абсолютно поебать, я ведь не такой умный, правда? — Рацио записывает на свой счёт ещё пару унизительных шуток, которые стоило смягчить; справедливости ради, такие шутки прекратились сами собой вскоре после начала его с Авантюрином близкого общения, где-то между стадиями «надутый павлин» и «бестолковый прожигатель жизни», потому что Рацио слишком быстро для себя оказался в шаге от «человек, которого я хочу видеть рядом» и почти сразу сделал этот шаг. — Я знаю, где кончается моя ответственность и начинается твоя. Никто не обязан залезать мне в голову и знать то, что могу не знать я... то есть, не помнить... то есть...       Он прямо перед носом у Рацио щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить слово, и Рацио подсказывает:       — Вытеснить.       — Да, — с облегчением продолжает Авантюрин, — я не знал, что так будет. Что у меня на скорости двести в час вывернется из рук руль, и я вылечу хуй знает куда сам не понял как, и я так... глупо...       Он хватает воздух ртом и всё равно задыхается, трёт грудь, его встряхивает, у него брызгают слёзы, он пытается скрючиться, сжаться, спрятать лицо, и вот теперь вместо любых, даже самых важных слов Рацио выбирает обнять его — скорее, схватить, — притянуть к себе, позволить — не заставить — уткнуться себе в грудь. Сколько бы Авантюрин ни шутил про подушки безопасности и комфорт плэйс, Рацио знает, что возможность прижаться и оказаться в объятиях его утешает. На физическом уровне.       Страх Авантюрина — физический. Рацио не позволит ему разгореться сильнее, захватить разум. Для Авантюрина эта эмоция — разрушающая. И потушить её как можно скорее — самое важное. Даже если бы Рацио был смертельно обижен, он всё равно сделал бы то, что делает сейчас. Не потому что он умнее, сильнее или в более выгодном положении, он просто... должен. Как человек. Как представитель разумной расы, обладающей эмпатией и состраданием.       — Не глупо, — говорит он жёстко — не Авантюрину, а тому, кто заставил его стыдиться своего страха. И, вероятно, тому, кто своими руками и вбил в него этот страх. — Ни ты, ни я не знали, чем всё это закон...       Он замолкает на два слога позже, чем должен был.       Авантюрин каменеет в его руках. Даже становится холоднее — по субъективным ощущениям.       — Я понимаю, док. — Он пытается отпрянуть, и раньше, чем «отпрянуть» превратится в «отшвырнуть и двадцать два раза ударить затылком о каменную стену», Рацио обхватывает ладонями его голову, зажимает ему уши, давит большими пальцами на виски, на вздувшиеся желваки. У Авантюрина проясняется взгляд, зрачки панически взлетают — взглядом он как крючком пытается вытащить из Рацио правду, прямо из разума, нет, из подсознания, ему нужны убедительные доказательства.       — «Закончится» относится только к нашему разговору, — медленно, рассудительно говорит Рацио. Авантюрин распахивает глаза ещё шире. Они такие огромные. Такие безгранично красивые. Как атмосфера планеты, которая убьёт тебя раньше, чем успеешь как следует рассмотреть. — Он уже закончился. Сейчас мы говорим о другом. Я не подразумеваю, что с тем разговором закончатся наши отношения. Наша дружба. Наше сотрудничество. Ты важный для меня человек. Я дорожу тем, что появилось между нами. Теплом, которое ты мне даёшь. Твоим доверием. Твоим юмором.       — Даже ужасным? — тут же вклинивается Авантюрин.       — У тебя всё ужасное. И стиль в одежде, и стиль руководства, и манеры, и юмор, и шампанское, которое ты пьёшь из горла, и выбор аксессуаров, и твой последний одеколон тоже.       У Авантюрина поникают уголки губ.       — Ты не говорил, — обиженно бурчит он.       — Мне нравится, потому что он твой и на тебе пахнет по-особенному, — вздыхает Рацио. — Терпимо. Прошлый мне нравился больше. Но если ты хочешь сейчас пахнуть так, не вздумай оглядываться на моё мнение. Ароматы — то, что диктует наше состояние.       — У меня был плохой год, — печально говорит Авантюрин. — Я хотел отравить всех вокруг. Даже тебя.       — Чтобы я не ушёл? — Это тоже не вопрос, поэтому Авантюрин снова дёргается — прочь, снова вздрагивает, снова шмыгает и обхватывает себя руками.       — Захочешь уйти — я не держу! — рявкает он, и его голос отскакивает от стен звонко, как стеклянная галька. — Мы оба свободные люди! Мы так договаривались!       Он трясётся как загнанное животное, потому что у него ПТСР, но Рацио не понимает, почему трясётся вместе с ним.       Ах да, потому что он эмоционально вовлечён в конфликт, точно.       Он не знает, что должен сделать как человек, эмоционально вовлечённый в конфликт, потому что во все конфликты в своей взрослой жизни он старался эмоционально не вовлекаться. Максимум — вовлекаться физически. Поэтому у него хорошо поставлен удар правой и не очень хорошо развит навык улаживания конфликтов.       Навык ведения научных диспутов Рацио не помогает, хотя...       ...уцепись за то, что дал тебе собеседник, и используй это.       — Мы оба свободные люди, — повторяет Рацио, пробуя каждое слово на вкус; в устах Авантюрина звучит так безнадёжно горько. — Именно поэтому я здесь. Я выбрал быть с тобой. Я решил, что здесь быть правильно. Я хочу быть рядом, когда ты во мне нуждаешься. Когда ты нуждаешься в поддержке. Мне нравится быть с тобой. Я предпочитаю провести время с тобой, а не с кем-то другим или в одиночестве. Ты знаешь, что я не заскучаю один.       Размеренная речь успокаивает, почти гипнотизирует, и этого достаточно, чтобы Авантюрин задышал ровнее, чтобы его добела сжатые на плечах пальцы расслабились, а слёзы стихли.       — Авантюрин, — тихо зовёт Рацио, и Авантюрин, зыркнув на него из-под чёлки, всё-таки двигается ближе. На этот раз Рацио не дотрагивается первым, ждёт, пока Авантюрин обнимет сам.       Авантюрин не обнимает. Он устало приваливается к Рацио и размазывается щекой по его плечу.       — Да, док, — лениво вздыхает он. Вымотан. Но всё равно стоит спросить.       — Что стало триггером?       — Обязательно говорить?       — Нет, но я хотел бы знать, чтобы не сказать это снова.       Авантюрин вздыхает. Усмехается. Утыкается лбом ему в грудь. У Рацио распахиваются полы пижамной рубашки, и от дыхания Авантюрина прямо в солнечное сплетение становится... неуместно хорошо. Не стоило бы сейчас...       Авантюрин по-хозяйски сгребает его между ног, и Рацио шипит. Боль отрезвляет... и Авантюрина тоже, но руку он не убирает, только ослабляет хватку. Не чтобы стало приятно — чтобы стало никак.       Это серьёзный разговор. Наверное, Рацио только сейчас понимает, насколько серьёзный. Насколько глубоко он копнул. Конечно, он не хотел, но это не имеет значения, когда всё уже случилось.       Ему остаётся только слушать.       — Та глупая фразочка, — Авантюрин шмыгает всухую, уже не так дёргано, — для бешеной собаки сто вёрст не крюк...       — Дело было в слове, а не в смысле, — глухо говорит Рацио, понимая... начиная понимать. — В каком-то из слов.       — Я думал, это прошло.       Авантюрин вздыхает, успокаиваясь, трётся о грудь Рацио лицом, сам себя притягивая ближе, его объятие соскальзывает на талию, и Рацио больно кусает себя за губу: то, как Авантюрин играет с его яйцами через тонкие брюки, наверное, успокаивает так же, как шарики для релаксации, но сохранять здравый смысл не помогает.       — Меня называли бешеной псиной, когда я жил в клетке, — говорит Авантюрин буднично. — Я и забыл. Мне казалось, что забыл. Оно... одно наложилось на другое... мне объясняли, как это работает, доктор даже показывал слайды для примера... Он шарил, единственный из всех, у кого я был. Нормальный мужик. Мы потом переспали, но всего один раз, ничего особенного, со слайдами было интереснее, чем с его членом. Я даже не старался. Не знаю, зачем я это говорю. Зачем? — спрашивает он у самого себя. Рацио давно перестал считать странные моменты своего с Авантюрином общения, когда у него вопреки здравому смыслу случалась эрекция, но этот момент точно должен войти в топ пять «у вас не должен был встать». — Чтобы доказать, что это для меня ничего не значит? Что мне плевать, с кем я сплю, и что ты для меня очередная игрушка, которая однажды надоест? — Слова режут больно, подло, наискосок по брюшине, но Рацио заставляет себя сжать зубы и молчать, потому что Авантюрин перед ним вскрывает себя заживо. Ему больнее, пусть он и отстранился от этой боли настолько, что почти ничего не чувствует. Защитный механизм, адаптация ради выживания. Рацио показывали, как это работает, тоже на слайдах, возможно, тот же самый психиатр, и Рацио тоже с ним переспал, и точно так же не был впечатлён. — Чтобы верить в это самому, да? Потому что в слове «привязанность» я слышу только «привязь», а у меня аллергия на ошейники.       Он медленно, очень медленно поднимает голову, и Рацио боится увидеть его лицо. Боится услышать «всё кончено, док, между нами всё кончено, понимаешь? я к тебе привязался, а я ненавижу поводки, я прирежу тебя, отдам котов в приют и сожгу эту квартиру и всё, что напоминает о тебе, чтобы остаться свободным, потому что свобода важнее всего остального, и ты поймёшь меня, если хоть сутки-двое проведёшь в клетке».       Авантюрин улыбается, его лицо мокрое от слёз, ресницы слиплись, и он так неуклюже сдувает чёлку набок. Она выглядит дурацки без укладки. Наверняка его бе... Раздражает.       Пожалуй, Рацио стоит избегать упоминаний бешенства. Но не собак, Авантюрин любит собак.       — Авгины только и делают что лгут, — говорит Авантюрин, и его руки становятся ласковыми. Рацио втягивает воздух через закушенную губу. Он, блядь, становится как пьяный, когда Авантюрин трогает его так. — Все или только я — кто знает, если остался всего-то один авгин, а?       Он подмигивает, и это ужасно. Рацио хочет взять его за шиворот, умыть, закапать ему в глаза охлаждающие капли, обмазать лицо кремом, а искусанные губы — так и быть, заживляющим бальзамом с сахарной сливой, уложить его в постель и влить в рот пару ложек коньяка, потому что Авантюрина успокаивает крепкий и сладкий алкоголь. А потом чай, тоже крепкий и сладкий. И сидеть, устроив его в своих объятиях, пока он не уснёт, потому что привычные тени под его глазами превратились в синяки, он слишком бледный, и возможно у него стоит взять кровь на микроэлементы и проколоть ему курс недостающих витаминов. Запихать в него таблетки нечего и пытаться, не в коньяк же подмешивать.       Но вместо всего этого (разумного) Рацио (эмоционально вовлечённо) стонет и толкается ему в кулак.       — Авантюрин, — выдавливает он сквозь зубы, — пожалуйста...       Авантюрин любит, когда он просит, даже если сам не знает, о чём. Сейчас он совершенно точно не хочет, чтобы Авантюрин прекратил, и не хочет сворачивать разговор сексом в тот момент, когда подошёл ближе всего к истине, какой бы она ни была, и...       — Я хочу тебя оттрахать, — сообщает Авантюрин тоном исповедующегося и засовывает руку Рацио в штаны, — прямо здесь, поставив на колени перед унитазом. Последнее место, где у нас ещё не было секса...       — Был уверен, что мы обтрахали мной каждый сантиметр в этой квартире, — отвечает Рацио и только теперь понимает, что у него до сих пор стиснуты челюсти. И напряжены плечи. И стянуты мышцы лица. Обычно он хорошо контролирует своё тело, почему...       — Не каждый, — хмыкает Авантюрин и целует его грудь в вороте рубашки, ведёт языком к ключицам. У Рацио слабеют колени. Не время умирать от возбуждения, но его тело реагирует на прикосновения так, как привыкло, и...       ...так же делает рассудок Авантюрина, когда кто-то причиняет ему знакомую боль. Так безжалостно просто работает, так сложно лечится.       — Я не люблю тебя, — шепчет Авантюрин ему под подбородок и с силой двигает рукой по его члену, от головки к основанию, — я обожаю то, что ты ёбаный жаворонок, я поручил своему менеджеру найти приют для котов. Три из трёх ложь. Авгины всегда лгут, док.       О, этот ликующий тон, за которым чаще всего следует выстрел на поражение. Авгины не считают нужным предупреждать. По крайней мере, единственный авгин, которого Рацио повезло знать.       Авантюрин последний, кому Рацио хотел бы солгать, но... вы когда-нибудь пробовали обмануть лжеца? Спойлер: даже если захотите, у вас не получится.       — Однажды в три часа ночи я задушу тебя подушкой за смех над идиотскими мемами, — искренне говорит он, глядя Авантюрину в глаза, его гипнотические, смеющиеся, безумные глаза, глаза человека, который часть жизни провёл в клетке, и цивилизованная часть Рацио корчится от этой мысли, а часть дикая, тёмная, непроглядно жестокая восхищённо гонит кровь к члену, — и пристрелю всех менеджеров, которые попробуют прикоснуться к моим котам.       — К твоим? — скептически переспрашивает Авантюрин.       — К моим, — воинственно кивает Рацио, — если ты отказываешься быть их хозяином, отлично, я отвезу их в клинику, оформлю им паспорта и впишу туда свой телефон.       — Это я их нашёл! — Авантюрин хватает его за воротник и наклоняет к себе. Краем сознания Рацио успевает удивиться, что Авантюрин при этом ласкает его всё так же нежно... кхм.       — Ты положил их на свою подушку и уехал на два месяца, а когда я потянулся тебя поцеловать, мне прокусили палец! И, кстати, это был твой любимый... без имени! Ты, — Рацио комкает пижаму у Авантюрина на пояснице, — бываешь здесь едва ли неделю в месяц, балуешь их и привозишь лакомства, а всё остальное время с ними вожусь я! Я слежу за их питанием и гигиеной, я вожу их на груминг, я глажу их, когда им снятся кошмары, я спотыкаюсь о них по утрам и когда прихожу домой, и после этого ты запрещаешь мне давать им имена! — заканчивает он, тяжело дыша от возмущения.       — Не могу устоять, когда ты злишься, — усмехается Авантюрин, касаясь зубами его приоткрытых губ, и целует так страстно, будто это их первый раз, они в тёмном кабинете одни, и пистолет Рацио всё ещё упирается Авантюрину под рёбра.       Рацио всё ещё бе... негодует, когда Авантюрин стягивает с него штаны, фыркает в ответ на нежное похлопывание по ягодице, высокомерно отвергает предложение подложить полотенце и гордо становится на колени сам.       Подумать только! Менеджеру!       ...какая же цепляющая ложь, если он разозлился всерьёз, хотя...       — Ну, давай, — шёлково шепчет Авантюрин и, просунув ладони Рацио под рубашку, гладит спину и бока, чуть зажимает пальцами кожу. Так безумно приятно. У него слишком нежные руки. Такие нежные, что если жизни Рацио суждено окончиться насильственным путём, пусть её оборвёт Авантюрин. — Скажи это. Ты не закончил.       — Что я пристрелю твоего менеджера ещё у лифта? — ворчливо отзывается Рацио. У него тянет в паху, лёгкие рвутся от возбуждения, он хочет, чтобы Авантюрин взял его за волосы, прежде чем вставит, и чтобы потом отнёс в постель, потому что теперь он ни за что не позволит, чтобы Рацио его нёс, даже чтобы поднял... грёбаный гиперконтролирующий маньяк! — Вот, пожалуйста.       — Я тоже люблю загадки, док, — дразнит Авантюрин, вылизывая его спину. Его член уже в смазке, Рацио растраханный, потому что Авантюрин вернулся из командировки в три утра и как всегда плевать хотел на то, что Рацио жаворонок и ему осталось два часа до будильника; вместо двух часов они кувыркались три, и внутри до сих пор немного саднит, поэтому смазку Авантюрин взял заживляющую, и Рацио ненавидит этот факт, самого Авантюрина и то, что так сильно хочет трахаться, стоя на коленях перед унитазом.       Он слишком сильно пихается задом, Авантюрин охает, смеётся (так искренне весело, что Рацио позорно тает и выдыхает от облегчения), обхватывает его за талию, гладит лобок, зажимает основание члена между указательным и средним пальцами.       — Скажи, — шепчет он и почти вставляет — отстраняется в последний момент. Рацио рычит. — Я буду тебя шантажировать, пока не закончишь свою часть шарады. Ты же хочешь, чтобы я поверил?..       Он становится слишком серьёзным, и тень тоски в его голосе... подталкивает к озарению.       От нереализованного возбуждения характер у Рацио делается мерзкий, но не настолько мерзкий, чтобы игнорировать... это.       (Зов из глубин, несказанные слова, не прописанные истины, то, что нельзя называть, иначе явится и украдёт твою душу.)       — Три из трёх — правда, — говорит он сверкающей белой крышке, прежде чем на неё облокотиться и прогнуться в спине.       Они с Авантюрином знают, почему первое из трёх не было озвучено... и не будет. Ещё долго. Возможно, никогда. Нет нужды сотрясать воздух. Он знает, Авантюрин понял ещё раньше...       Они оба ненавидят поводки и обожают злой секс, потому что от него Рацио вмазывает, и он становится... допустим, распущенным, а Авантюрин сходит с ума от факта, что бремя распущенности в их паре лежит не на нём, а Рацио...       Рацио длинно стонет, потому что Авантюрин сгребает его за волосы и натягивает на член, и после спонтанного ночного секса сейчас это так по-особенному хорошо, что Рацио притягивает руку Авантюрина к своему члену, заставляет сжать головку и эгоистично трахает его кулак, пока не кончает (и немного после этого, глядя, как у Авантюрина между пальцами просачивается сперма).       — Док, — лихорадочно шепчет Авантюрин и, выпустив его волосы, прихватывает за горло, не сильно, но достаточно, чтобы чуть поплыло перед глазами сразу после оргазма, — Веритас...       Он называет Рацио по имени только... так, почти по слогам, на особенный, напевный манер, и из всех слов он произносит похоже только «Гаятра», и это всегда случается во время секса и никогда вне его, и...       Рацио сжимает мышцы, пока Авантюрин с силой толкается внутрь, держа его за глотку и за бедро. Его пальцы липкие от спермы, и от мысли, что никакая сексуальная фантазия не покажется Авантюрину слишком грязной, Рацио ещё приятнее, чем если бы это был просто хороший секс.       Авантюрин стискивает его горло слишком сильно, когда кончает, но сразу спешит отпустить, закидывает руки ему на плечи, скрестив запястья над ключицами, трётся грудью о его спину. Текучий, разнеженный, счастливый, как будто не рыдал полчаса назад в тисках ужаса.       — М-м-м... — Рацио перехватывает его ладони, прижимает к губам. — Итак, эта квартира обтрахана целиком.       — Обожаю твой сарказм, когда у тебя ещё капает с члена, — воркует Авантюрин ему между лопаток. — Ты знаешь, что стояк делает твои шутки особенно едкими?       — Что, если у меня встаёт от едких шуток?       — О нет, док, тогда я соблазнил бы тебя раньше. — Авантюрин гладит его по щекам, прежде чем вытянуть руки из его хватки, обнимает его под грудью, трёт ладонями соски. Рацио делается... томно, и, пока объятия не перешли в секс на полу, он кошмарно ворчливым тоном требует:       — Отнеси меня в постель.              Вместо подушки задиристый кот присасывается к рукаву его пижамы и с оглушительным урчанием принимается мять лапами бок. Рацио вздыхает — для вида. Он давно привык. Возможно, он не сможет уснуть без этих отвратительных звуков и когтей, впивающихся в кожу.       Авантюрин впивается ему в бедро, заставляет поднять ногу. Изнутри вяло вытекает сперма, и Рацио снова плывёт от возбуждения, когда Авантюрин заталкивает её обратно пальцами, а потом членом, снова стонет, снова требовательно толкается задом. Недовольно фыркнув, кот сползает с кровати и распластывается на полу. Недоверчивый кот следит за ними из кресла, привычно поджав лапки, его зрачки ярко светятся в полумраке. Третий крепко спит; удивительно, насколько он доверчивый.       — Подожди, — бормочет Авантюрин и, наклонившись через Рацио, перекладывает соню в лежанку на тумбе у изголовья. Его член входит так глубоко, что Рацио скребёт ногтями по подушке и скомканному одеялу и заваливается на живот. — Я собираюсь трясти кровать.       — Я заметил, — ядовито отзывается Рацио. У него выбивает дыхание, когда Авантюрин ложится сверху и задирает ему голову.       — Что ещё ты заметил? — Когда он на взводе, его лихорадочный шёпот становится злым, и у Рацио встаёт до боли. Он так возбуждён, будто никакой оргазм не поможет ему успокоиться. Даже если Авантюрин затрахает его до нервного истощения, он всё равно будет хотеть больше.       Он сжимает внутренние мышцы, выжимая из Авантюрина стон, с удовлетворением чувствуя, как вздрагивает член. И увеличивается ещё немного, ровно настолько, чтобы заполненность ощущалась… идеально.       До первого секса он был уверен, что у Авантюрина слишком маленький, и всерьёз собирался решать эту проблему игрушками, но…       — Что ты меня хочешь, — усмехается Рацио и заводит руку назад, чтобы зарыться пальцами Авантюрину в волосы. Над ухом вибрирует довольный стон. — И что…       Авантюрин рывком ставит его на колени, сжимает член, давит пальцами на уздечку. Это так сладко — на грани боли. Так невыносимо приятно, что Рацио хочет и не хочет кончить. Хочет, чтобы Авантюрин оставался в нём, даже когда они оба насытятся. Хочет, чтобы…       — Нет, док, не так, — выдыхает Авантюрин ему в шею и кусает до дрожи в ногах, — я блядски сильно тебя хочу.       У Рацио сами собой закрываются глаза. Когда Авантюрин сверху, он… он не отказался бы стать куклой для секса. Странная — для него — мысль, но так хорошо ни о чём не заботиться.       — И блядски обожаю то, какой ты эгоистичный боттом. — Его руки скользят по бокам, по бёдрам, ложатся на плечи, и Рацио стонет, когда Авантюрин дёргает его на себя, со звучным шлепком насаживает до упора и дёргает снова.       Кроме того, что у Авантюрина слишком маленький член, Рацио был уверен, что секс будет слишком ванильным, чтобы действительно его возбуждать. Люди, демонстративно ведущие себя как извращенцы, чаще всего оказываются скучными, когда дело доходит до постели.       — Хочу, чтобы ты мне отсосал, — Авантюрин касается его затылка дыханием и краешками губ, а у Рацио слишком чувствительный затылок, и по всему телу рззливается дрожь. — Нагнул меня где-нибудь в офисе под камерами… Снял китель и остался в одной рубашке… Хочу тебя в форменной рубашке, чтобы смотреть на твои бёдра, пока трахаю между них, и чтобы ты её закончал… и кончил мне на грудь… и…       Рацио кончает на его подушку и падает лицом в одеяло, дыша так тяжело, будто лёгкие вот-вот порвутся. Авантюрин разводит ему ягодицы, вбивается ещё глубже, немного, но достаточно, чтобы Рацио продолжал стонать. К счастью, после оргазма неприятно чувствительным становится только член, в зад можно трахать ещё долго, и он хочет долго, очень долго…       Он вскрикивает, когда Авантюрин снова ложится ему на спину, тискает соски и дёргано толкается внутрь, дрожа и постанывая. Когда не нужно притворяться, он тихий, даже слишком, но Рацио умеет его читать.       Опираясь на плечо, он перехватывает руки Авантюрина у себя на бёдрах, нежно гладит пальцы. Руки у них обоих дрожат. Рацио весь дрожит. И он так устал.       Авантюрин вместе с ним перекатывается на бок, натягивает на него одеяло, прижимает к себе, трётся щекой между лопаток. Рацио жмурится — это чувствительное место. Сладко чувствительное. Ещё пять минут — и он будет готов выебать Авантюрина сам. Завести ему руки за голову, прижать к изголовью и трахать его, пока не заскулит. А Авантюрин не заскулит, пока его хорошо не попросят. Это был бы долгий, очень долгий секс…       Справедливости ради, Рацио в ближайшие пару часов не протянет и пяти минут, потому что у него болит член и, пожалуй, нужна охлаждающая смазка.       — Веритас.       «Почему все важные разговоры случаются, когда во мне твой член?» — думает Рацио, но отвечает только ленивым:       — М-м?       — Давай ты дашь им имена.       — Это твои коты.       — Ты правда проводишь с ними больше времени, и я… — Авантюрин тяжело вздыхает и утыкается носом ему в волосы. Глаза у него снова мокрые, но Рацио, конечно, делает вид, что не замечает. — Я смухлевал.       «Я не сомневался», — думает Рацио и накрывает пальцами его ладонь у себя на груди. В знак поддержки и готовности слушать дальше.       — Я надеялся, что даже если ты захочешь бросить меня, то не сможешь бросить их.       Звучит обидно, и любому другому Рацио бы съязвил, или рассадил котов по переноскам и уехал с ними в другую квартиру, или… много что «или», у него противный характер и богатая фантазия, но он слишком хорошо помнит клетку и то, как Авантюрин рыдал, сидя на бортике ванной.       Манипуляции непростительны, но для Авантюрина Рацио делает исключение. В связи со специфическим бэкграундом.       — Ты правда думаешь, что я люблю котов больше, чем тебя?       — Не сравнивай! Коты это другое! — возмущается Авантюрин. — Коты… они не смогут уехать, даже если разлюбят меня! У них лапки!       — И у тебя лапки, — устало вздыхает Рацио и прижимает его ладонь к губам. — Когда ты думаешь, что я могу тебя разлюбить, у тебя лапки, Авантюрин.       Авантюрин недовольно сопит ему в спину, но всё равно целует под лопаткой. У Рацио приятно тяжелеет в паху. Он бы не отказался от ещё одного захода, короткого, но…       — И если бы коты могли уехать, они бы уехали с тобой в командировку.       Вздрогнув, Авантюрин громко шмыгает и тут же задерживает дыхание.       — А ты? — осторожно спрашивает он.       Рацио переворачивается на спину, чтобы видеть его лицо. Его глаза, расширенные от страха. Его дрожащие губы. Его, такого красивого и такого смелого.       — Я бы отправил тебя в отпуск. У тебя нервное истощение, переутомление и, подозреваю, выгорание, ты хронически плохо спишь, нерегулярно питаешься и держишься на мысли о том, что отдохнёшь здесь. Но здесь ты не успеваешь отдохнуть.       — Секс это отдых! — возмущается Авантюрин.       — Двух дней секса не хватит, чтобы восстановиться после двадцати дней работы без выходных.       — Зануда!       — Я выпишу тебе больничный.       — Ты не мой лечащий врач!       — Ну и что.       Авантюрин поджимает губы. Смотрит на него испытующе. Щурится.       — И давно ты считаешь дни, когда мы не видимся?       — С самого начала. — Смягчившись, Рацио добавляет само собой, на его взгляд, разумеющееся: — Это ни к чему тебя не обязывает. Мне есть чем заняться, когда тебя нет. Но мне нравится, когда мы вместе.       Помолчав, Авантюрин утыкается ему в шею, рвано выдыхает. Он нервничает и снова дрожит, и Рацио прячет его в объятиях. Страх отступит. Он уже отступает.       — Это ни к чему тебя не обязывает, — шепчет Авантюрин так тихо, что ещё немного, и придётся читать по губам, — но я к тебе привязался. И это… это про сердце, а не про поводок. Меня не триггерит. Ну, почти. Если только немного. Я над этим поработаю. Отрефлексирую. Когда получится. Может, мне правда нужен отпуск. И секс. Много секса. Давай всё сведём к сексу… пока. Мне так легче. Легче думать, что мы просто трахаемся. Пока у меня лапки.       Он шутит и сам смеётся, чтобы сбросить напряжение, а Рацио лежит в его объятиях и думает: впервые увидев Авантюрина, он решил, что этот человек не способен полюбить никого, кроме себя.       Как же сильно он ошибался.       — Иди сюда, — улыбается он, подставляясь под поцелуй. У него мокро между ягодиц, и когда Авантюрин вставляет три пальца, у Рацио снова слабеют колени, а тело пронизывает острый, но всё ещё приятный нервный импульс.       Стоило бы немного подождать, но он правда не в силах, и он хочет Авантюрина, хочет быть с ним лицом к лицу, смотреть, как его взгляд тяжелеет от возбуждения, какими нежными становятся губы перед оргазмом, и как чувственно он их кусает, и…       Они целуются, не давая друг другу вздохнуть, и трахаются как в последний раз, Авантюрин запускает пальцы ему в волосы и массирует голову, и от одного этого Рацио мог бы кончить; он кончает быстрее, чем случалось даже в юности, член начинает болеть ещё до того, как из него вытекут последние капли спермы, Авантюрин выцеловывает и ласкает языком его рот, и, кажется, они оба очень, очень сильно друг к другу привязались.       

      8.11—18.12.2025