Pater Noster

Где-то капала вода и что-то скрипело, а за стенами гудел ветер. Здесь никогда не было по-настоящему тихо, даже когда сгущались сумерки и наступала ночь. Неуютное ощущение чьего-то незримого присутствия подпитывало тревогу, навеянную подземельями, и даже в комнате без окон, которая, казалось бы, должна была стать тебе, пусть и временным, но домом, невозможно было избавиться от пронизывающего взгляда какой-то нечистой силы. Конечно, всё это было лишь фантазией воспалённого мозга. Но никогда нельзя было знать наверняка. Шут положил на стол увесистый узелок с каким-то неясным содержимым, добытый в последнем походе, — Парацельс сказала, что это могло бы ей пригодиться, так что какая разница, что в нём было, — перед этим отодвинув в сторону лежавшие там книги, пузырьки и прочие склянки. Как всегда ничего интересного, кроме заунывных фармакопей, написанных с особым себялюбем. Сама докторша, несмотря на любовь к порядку, небрежно скинула свою сумку на пол и опустилась на кровать. Не дожидаясь приглашения, Сарменти бесцеремонно сел рядом, закинув ногу на ногу. Это была долгая и нудная вылазка, измотавшая наёмников и морально, и физически — команда вернулась изрядно подбитой и сейчас разбрелась по углам зализывать раны. Несмотря на то, что смерть на этот раз миновала, на то, чтобы оправиться, всегда нужно время. — Ещё не поздно бросить это всё. Уехать назад. — голос из-за маски прозвучал глухо. Шут немедленно отпрянул. — Что? — Я много думала об этом с тех пор, как приехала. У меня осталось имение от родителей, я никогда его не продавала, хотя не думала возвращаться, и там до сих пор живёт одна моя овдовевшая родственница. И, если бы я вернулась, я снова могла бы жить как раньше. Забыв всех этих чудовищ, забыв то, что произошло в университете, забыв, может, даже, что я когда-то была врачом, — её монолог был тихим, но с каждым сказанным словом становился всё громче и увереннее, будто она убеждала себя в собственной правоте. Звучал он при этом неожиданно буднично, как планы на вечер или обсуждение последних новостей. — Ты рассуждаешь не как тот человек, которого я знаю... — И вполне можно было бы уехать в следующий же раз, как прибудет дилижанс, и оставить позади это проклятое поместье. — Да хватит же! — голос Сарменти отчего-то сорвался на гневный крик, — Какого черта, Парацельс?! К чему ты вообще начала этот разговор? — Просто с каждым днём я всё отчётливее осознаю, что справиться с тьмой этого подземелья может лишь такая же древняя и лишённая милосердия сила. И мне всё больше начинает казаться, что я для этого совершенно не подхожу. Она покачала головой. Воронья маска не выражала никаких эмоций. — Чепуха и вздор, решила прикинуться слабой — так и скажи, только не надо приплетать к этому аллегории. Ты сама-то слышишь, что говоришь? — О, я-то слышу, — теперь она тоже заговорила на повышенных тонах, — Зато ты даже не пытаешься понять, что я вообще пытаюсь донести. — Что ты дура. Я понял. Разговор оборвался на этой фразе. Ещё несколько долгих минут они сидели в тишине, в полумраке комнаты, разгоняемом лишь светом дрожащего огонька свечи. Сарменти не уходил, потому что понял, что совершил глупость ещё раньше, чем слова сорвались с уст, но признавать это не спешил, в ожидании, что она просто поймёт. Или выгонит его, наконец. Всё лучше, чем продолжать. Он и сам не мог себе объяснить, почему так противно было слышать, что Парацельс всерьёз думает о чём-то подобном. Уйти. Сбежать. Может быть, от того, что сбегать — это его прерогатива. Может быть из-за её значимости, как врача. Или это просто было слишком неожиданно на фоне того, что они только вернулись из не такого уж и неудачного похода. Или всё сразу. Да и вообще, по его нескромному мнению, к вещам надо было относиться чуть проще. К его удивлению, первой подала голос она, но, почему-то, не для того, чтобы его всё-таки послать. — Сарменти, я всегда мечтала стать врачом, потому как хотела победить смерть. Но здесь я поняла — смерть уже побеждена собственным же оружием. Пробуждённые скелеты восстают из могил, ведомые нечистой силой. Заражённые ею же, мы корчимся в агонии, в попытках сдержать их натиск. Я засыпаю и не вижу снов, я вижу кошмары наяву и брежу, не в силах остановить это. Каждый день я проживаю словно последний, потому что не знаю, что ждёт меня за следующим поворотом. Жертвы не бывают напрасны, но я чувствую, что все смерти моих близких утопают во мраке бездны. Я чувствую, что мы умираем напрасно, ничтожные перед болезнью. Я ехала сюда, опьянённая безнаказанностью, но знаешь что? Я просто убегала, обманывая себя, будто все мосты сожжены. — Она встала, отшвырнула от себя маску с нехарактерной ей неприязнью. Её лицо исказилось гримасой боли и отчаяния, а глаза, уставшие, тёмные глаза, были совершенно пустыми. Голос сорвался на шёпот, — Но это всё неправда. Я не заканчивала университет. Даже этот маскарад не может сделать меня врачом. Ведь лечить чуму очень просто — её не надо лечить, это безнадёжная болезнь, надо лишь убеждать себя, что ты что-то делаешь. И Парацельс... Этот великий учёный. Господи, это даже не моё имя. Я просто не хотела, чтобы меня нашли. Не хотела ассоциировать себя с той юной, эгоистичной девушкой. Господи... Pater Noster... — докторша обессиленно опустилась обратно на кровать, сгорбилась, подперев голову руками. Крупные капли слёз падали на колени, пропитывали плотную чёрную ткань, но лицо было недвижимо, будто фарфоровое, и Сарменти почти готов был поверить, что по нему сейчас пройдёт трещина, и Парацельс сломается под натиском собственной исповеди. Отчего-то она перешла на латынь, которой шут, не знал, но по её торопливому тоскливому тону мог понять, что это молитва. — Pater Noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum... Adveniat regnum tuum... Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra... — Женщина запнулась. Она не знала продолжения. Не знала, на самом деле, ни одной молитвы. — Amen. Наступила тишина. Тяжёлая, липкая, будто тьма подземелий сейчас настигла их, и даже слова из священного писания не способны были её отогнать. Будто весь этот груз иномирной проказы разом опустился на её плечи, этой вчерашней незнакомки, с которой шут успел разделить и отчаяние, и счастье, с которой они стали так близки в пылу нескончаемых сражений, и он никогда бы не подумал, что ему придётся находиться здесь, в этой маленькой тесной каморке, где вдруг стало так душно, что ему тяжело было дышать. Никогда бы не подумал, что увидит её такой, словно постаревшей на несколько лет в одно мгновение. Он не мог не думать о собственной жизни, о решениях, которые привели его сюда. В эту точку его печальной истории. В эту точку их печальной истории. Потому что она озвучила сомнения, которые так или иначе касались души каждого наёмника, однажды ступившего на эти проклятые земли. И шут тоже боролся с желанием бросить это всё, и, если не уехать, ибо идти ему было некуда, разве что скитаться по миру одиноким творцом, то хотя бы скоропостижно отойти в мир иной в бою за какую-то высшую недосягаемую цель, недоступную обычному человеку. — Мне жаль. Сарменти пробормотал слова утешения неуверенно и тихо, ибо они такими, на самом деле, не являлись. Нужно ли ему вообще что-то говорить? Она больше не плакала. Просто застыла в немом оцепенении. Он умел играть воодушевляющие, заунывные, прославляющие да даже заупокойные мелодии, но был бессилен пред чужим раскаянием, обращённым к самому себе. И сейчас он ощущал себя особенно ничтожным, наедине со своим талантом, наедине со своими мыслями. Парацельс наконец повернулась к нему. — Я глупа, да? Сарменти ухватился за этот вопрос, как за единственную возможность сказать что-то хотя бы отчасти внятное. — Нет. Нет, конечно, я так не думаю. И никогда не думал. Для меня всё, что ты делаешь, — тёмный лес, недосягаемое искусство. То, как ты создаёшь всевозможные лекарства и эликсиры, и с каким изяществом исцеляешь чужие раны. Ты ведь... Уже сделала так много. Вытаскивала людей буквально со смертного одра. Мы уже пережили столько чертовщины, продолжать без тебя видится немыслимым. И мне жаль, правда жаль. Она смотрела на него пустым вглядом. Секунду. Две. Затем улыбнулась. Сарменти улыбнулся в ответ, но Парацельс — или кем она там была — этого не видела, а потому он спешно стянул с себя маску и шутовской колпак, ибо маски — главные враги задушевных разговоров (или он только что придумал эту лаконичную истину). Тёмные непослушные волосы рассыпались по плечам. — Так... Как тебя зовут? — Изольда Сусанна Джульетта Андерсон, я дочь богатого барона, не преклонившаяся пред его волей. Докторша не изменилась в лице, говоря это, а потому глаза Сарменти расширились от удивления. — Что, правда?! — Конечно, иначе откуда, думаешь, у меня поместье во Франции? И он уже было поверил, но она рассмеялась. Смех у неё был тихим, немного хриплым и искренним. — Господи Боже, нет, нет конечно, не смотри на меня так! Ты правда поверил? — Не-е-ет. Да ладно, ты делаешь такое заумное серьёзное лицо, не тебе меня осуждать. И всё же? Их взгляды встретились. Собеседница мгновение колебалась, прежде чем ответить. — Парацельс. Уже давно Парацельс. Она выпрямилась, будто силы снова вернулись в её измученное тело. Как глупо было полагать, что что-то способно будет сломать её, но Сарменти простил себе эту мысль, потому что она была мимолётной и лихорадочной. Было это присуще всем докторам, каждодневно отчаянно борющимся со смертью, или просто эта женщина была такой особенной, ей всегда хватало духу, чтобы взять себя в руки, когда она была нужна другим или даже самой себе. Это было доступно не каждому человеку. А потому, когда шут смотрел на черты её лица, на короткие каштановые волосы, убранные за ухо заколкой, он пытался уловить в её образе что-то потустороннее, может, божественное, что-то от возвышенных муз, но никогда не мог. В конце концов перед ним всегда сидел совершенно обычный человек, которого даже не удалось бы признать в толпе, ибо намного привычнее было видеть Парацельс в её маске с длинным клювом и чёрном одеянии. И от этого становилось неприятно в груди — как можно потерять среди однообразного люда человека, с которым они разделили участь быть запертыми в лабиринтах подземелий? — Парацельс, — голос Сарменти дрогнул. На самом деле, он не хотел продолжать этот разговор. Проще было обернуть всё шуткой, оставить недосказанным. Но тогда настал бы день, когда эта комната опустела б с рассветом, и скрип колёс дилижанса унёс всякие воспоминания о некогда бывшем здесь враче. — Скажи. Ты ведь не собираешься воплотить это в жизнь? Странно было бы говорить, что похождения по проклятым подземельям сделали нас семьёй, но они определённо нас сплотили, и сложно сказать, был ли у какой-то другой шайки наёмников похожий опыт. И ты... Ты мой друг. Я не знаю никого, кто был бы таким же сильным духом и благородным, как ты. Твоё присутствие вселяет надежду, что от любого недуга можно исцелиться, что любой удар можно пережить. И с тобой я знаю, что всегда есть кто-то, кто прикроет спину. Мне страшно подумать, что... Тебя не будет. Не будет рядом, чтобы защитить в бою, или чтобы залатать, когда я вернусь из очередного похода. Или просто... Быть рядом. Ты даже понятия не имеешь, насколько мне дорога, эгоистичная. — На этих словах он замолк на секунду, смутившись, что вообще произнес что-то настолько громкое, — Просто... Сарменти заглянул в её лицо, отчаянно пытаясь найти ответ, хотя чувства этой докторши всегда были для него загадкой. — Просто скажи, что моя речь что-то значит для тебя. Что я не зря тут распинаюсь, пытаясь вернуть тебя с небес на землю. Мне страшно... Страшно просыпаться по утрам, страшно вглядываться во тьму. Может, я даже вижу в ней знакомые когда-то силуэты... Чёрт. Или что-то вроде того, что люди с бо́льшим ораторским талантом называют призраками прошлого. И мне страшно потерять тебя. Мы же больше никогда не встретимся. Он зажмурился на мгновение, убрал навязчивую прядь волос за ухо. Она взяла его руку, и их пальцы переплелись. Прежде, чем Парацельс успела бы передумать, она наклонилась к Сарменти и поцеловала краешек его губ. — Спасибо, это было отрезвляюще. Учитывая, сколько всего произошло... К чёрту, ты всё итак уже озвучил. Поцелуй остался невесомым, почти мимолётным ощущением, и всё же шут почувствовал, что краснеет. Это было так неловко и очень, очень глупо. Несмотря на это, он только сильнее сжал её руку, и отвернулся. Окинул взглядом комнату, ни на чём особо не задерживаясь. Ему вдруг начало казаться, что всё это произошло не по-настоящему, и что, если он повернётся обратно, то никого не увидит, потому что уже давно опоздал, всё упустил и нечего было спасать. — Сарменти, — её голос всё-таки вынудил шута взглянуть на неё. Живую и невредимую. — Никуда я не денусь. Обещаю. — Вот и как тебе верить, коварная? Он положил голову на её плечо, прислушиваясь к ровному размеренному дыханию. И вода продолжала капать, и доски скрипели. А ветер утих, наконец оставляя месте спокойствию, которое здесь было как счастье — неуловимым и мимолётным. — А ещё я люблю тебя, — произнесла Парацельс, прильнув щекой к его волосам. — Упаси Господи тебя от этого, — немедленно ответил Сарменти. Но она знала, что он её тоже.