cute bones

***

Внутри склада хлебозавода воздух был таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Здесь не просто пахло химией — здесь стоял густой, приторный дух разваренной хвои, дешевого спирта и какой-то тошнотворной, лекарственной горечи. Ромка и Антон, затаившись за ржавыми, покрытыми конденсатом цистернами, видели всё. В центре зала, под единственной голой лампочкой, горевшей вполсилы, стоял длинный стол, сколоченный из гнилых поддонов. На нем рядами лежали маски, но теперь, вблизи, они выглядели жутко: грубое папье-маше, обклеенное кусками облезлого меха и настоящими зубами животных. Дед Харитон стоял спиной к ним. Его сутулые плечи под старым ватником подергивались в такт какому-то внутреннему ритму. Он бережно, почти с любовью, разливал из стеклянной четверти мутную, розовую жидкость по жестяным кружкам. — Пейте, маленькие... пейте, лесные, — шелестел он, и его голос эхом бился о бетонные своды. — Обиды пройдут, кожа сменится, маска прирастет. В лесу хозяин один, он не выдаст... Рядом со столом, в нелепых, грязных масках, стояли четверо. Они не двигались, их плечи были опущены, а пальцы мелко дрожали. Из-под маски белочки выбивались знакомые светлые хвостики Кати Смирновой — она стояла, покачиваясь, словно во сне. Рядом, в маске Медвежонка, потирал глаза маленький Вовочка; его детские всхлипы были едва слышны под нависшим потолком. Чуть поодаль, в маске Совы, замерла Сеня, прижимая к груди онемевшие руки. А самый рослый из них, в маске волка, сжимал в руках тяжелый обломок арматуры. Это был Семён Бабурин. Его дыхание за маской было тяжелым, животным. Вдруг тишину разрезал вибрирующий, высокий звук. Из густого пара, валившего из-под пола, вышла Полина. Она медленно вела смычком по струнам, извлекая мелодию, от которой зубы начинали ныть. — Дедушка, — тихо сказала она, не прерывая игры. Её взгляд, пустой и холодный, был направлен точно в ту щель между цистернами, где прятались ребята. — Зайчик пришел. И Ромка тоже. Они хотят поиграть. — Выходи, Пятифанов! — Харитон резко обернулся, и в его безумных глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Садись к столу! Последние места остались! Ромка поднялся в полный рост. Его лицо было бледным, но челюсть сведена так, что на скулах играли желваки. — Ты что с ними сделал, старик? — голос Ромки вибрировал от ярости. — Катьку, Вовку... Ты им мозги выжег этой дрянью? Ты их в скотину превратил?! — Я их спас! — взвизгнул Харитон, ударив кулаком по столу. — От ваших пьяных отцов, от мачех, от жизни этой собачьей! Здесь они — свободны! Здесь они не боятся! В этот момент железные ворота склада с грохотом разъехались. Тяжелые створки ударились о стены, и в помещение ворвались лучи мощных фонарей, разрезая пар. — Всем оставаться на местах! Работает милиция! — голос Алексея Кузнецова ударил по нервам как хлыст. Майор ворвался внутрь, сжимая в руке табельный Макаров. За ним — двое сержантов с автоматами наперевес. Света, нарушив приказ отца оставаться в машине, вбежала следом, ослепленная паром и страхом. — Лисичка, играй! — закричал Харитон, бросаясь к канистре. — Убей охотника! Рви его! Полина издала на скрипке оглушительный, режущий визг — это не была музыка, это был звуковой наркотик для её «зверей». Одурманенный до предела Семён в маске Волка, взревев, бросился на Алексея. Майор, ослепленный светом собственных фонарей, не успел вовремя развернуться. Бабурин уже заносил над его головой стальной штырь. — Папа, сзади! — закричала Света, бросаясь вперед, пытаясь перехватить руку Семёна. Ромка сработал быстрее всех. В этот миг в нем не осталось ничего от хулигана. Это был рывок профессионального бойца, движимого чистым инстинктом защиты. Он преодолел расстояние в три метра одним прыжком, врезаясь в Семёна всем телом. Удар арматуры пришелся Ромке по касательной — в плечо, прошив куртку и кожу, но Ромка даже не охнул. Он сбил «Волка» с ног, они повалились в липкую грязь. Ромка, чувствуя, как по плечу течет что-то горячее, жестко перехватил запястье Семёна и ударил его лицом в бетон. — Лежать, Сёма! Лежать, дурак, это я! — Ромка прижал его своим весом, выкручивая руку. Алексей, мгновенно сориентировавшись, прижал Харитона к столу, пока сержанты скручивали вывшую Полину и успокаивали забившихся в угол Катю и Вовочку. Света подбежала к отцу, а потом — к Ромке. — Рома! Плечо... у тебя кровь! — она дрожащими руками пыталась зажать рану. Задержание превратилось в хаос. Харитон выл, пытаясь дотянуться до канистры с «розовым соком», пока сержанты вжимали его лицом в грязный стол, заваленный масками. Катя Смирнова и Вовочка сидели на полу, вжавшись в бетон; они даже не сняли маски — просто смотрели в пустоту остекленевшими глазами, пока действие дурмана медленно шло на спад. Полина стояла в стороне. Её скрипка лежала у её ног, расколотая пополам в сутолоке. Она смотрела на всё это с пугающим спокойствием, пока на её тонких запястьях защелкивались наручники. — Это не конец, Тоша, — прошептала она, когда её вели мимо бледного Петрова. — Лес всё равно заберет своё. Но Антон не слушал. Он смотрел на Ромку. Ромка всё еще сидел на полу, прижимая здоровую руку к окровавленному плечу. Куртка была распорота железным штырем Семёна Бабурина, которого уже грузили в «воронок». Алексей Кузнецов, застегнув кобуру, подошел к парню. Вокруг суетились оперативники, вспыхивали огни фонарей, рация на поясе майора надсадно хрипела. Кузнецов присел на корточки перед Ромкой. Света тут же оказалась рядом, поддерживая Пятифанова за локоть. — Сержант! — крикнул Алексей в сторону выхода. — Аптечку из машины, живо! Он снова повернулся к Ромке. На лице майора боролись две эмоции: привычная строгость и глубокое, жгучее чувство вины. Он вспомнил, как в школе назвал Ромку «отбросом», которому светит только зона. — Пятифанов... — начал Алексей, и его голос, обычно стальной, на секунду дрогнул. — Ты зачем под железо полез? Мог же в сторону прыгнуть. Ромка поднял на него тяжелый взгляд. Губа была разбита, под глазом наливался синяк. — Света бы не прыгнула, — хрипло ответил он. — А вы — её отец. С кем бы она осталась? Алексей замолчал. Он посмотрел на дочь — она не сводила глаз с Ромки, и в этом взгляде было столько любви и гордости, что майору стало физически больно за свои слова в школьном кабинете. Он понял, что этот пацан в поношенной олимпийке сейчас оказался выше и благороднее многих его сослуживцев. — Света, — Алексей кашлянул, прочищая горло. — Ты... пригласи Ромку к нам в субботу. На ужин. Мать пирог испечет. Света замерла, не веря своим ушам. Она посмотрела на отца, потом на Ромку. — Папа... ты серьезно? — Серьезней некуда, — майор поднялся на ноги и протянул Ромке руку. Не для того, чтобы заломить, а чтобы помочь встать. — Ты прости меня, Ром... за те слова в школе. Я был неправ. Дурак был старый, в людях разучился разбираться. Ромка секунду колебался, глядя на широкую ладонь майора, а затем крепко пожал её. Это было неофициальное перемирие. Договор, скрепленный кровью и общей тайной этого склада. — Приду, — коротко бросил Ромка. — Если пустите. — Только попробуй не прийти, — Алексей слабо усмехнулся и обернулся к сержантам. — Так, Харитона в отдельный бокс. Полину — в изолятор. И вызовите скорую для детей, им капельницы нужны немедленно. Когда Ромку вели к милицейскому УАЗику, чтобы отвезти в больницу зашивать плечо, Света шла рядом, не выпуская его ладонь. Ветер трепал её волосы, пахло гарью и наступающим рассветом. — Слышал? — прошептала она. — В субботу. У нас. — Слышал, — Ромка улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней за всю его жизнь. — Только мне придется у Антона чистую рубашку одолжить. Не идти же к майору в этой рванине. Они стояли у машины, глядя, как над лесом встает холодное, но чистое солнце. Кошмар закончился. Впереди была суббота, домашний уют и жизнь, которую они наконец-то отвоевали у «черного рта».

***

Время спустя Летний вечер в поселке был тихим. Больше никто не пропадал, а старый хлебозавод обнесли колючей проволокой и признали аварийным. Харитон доживал свои дни в закрытой лечебнице, как и Полина. Ромка сидел на крыльце у дома Кузнецовых, вертя в руках фуражку курсанта школы милиции. Форма сидела на нем идеально — широкие плечи и прямая осанка выдавали в нем человека, который нашел свою цель. — Долго еще будешь любоваться? — Света вышла на крыльцо в легком платье, улыбаясь той самой улыбкой, ради которой он когда-то пошел в «черный рот». — Привыкаю, — усмехнулся Ромка. — Батя твой сказал, если завалю практику в этом месяце — лично погоны сорвет. — Не завалишь, — Света подошла ближе и взяла его за руку. — Он в тебя верит больше, чем в себя. Вчера даже спрашивал, когда мы уже заявление подадим. Ромка спрыгнул с забора и притянул её к себе. Больше не было нужды прятаться в каморках или убегать от патрулей. — Сначала диплом, Светка. А потом... я тебе обещаю: в этом поселке больше ни одна скрипка не будет плакать. Теперь здесь я порядок держу. Он посмотрел на заходящее солнце. Путь от кастета в кармане до кобуры на поясе был долгим и кровавым, но глядя в глаза Светы, Ромка знал — он стоил каждого шага.