Пленник двух врагов.

Белое. Это было первое, что ощутил Драко Малфой, когда сознание вернулось к нему сквозь плотную вату боли и зельев. Белые занавески у кровати, белые простыни, белые стены больничного крыла. Даже свет, лившийся из высоких окон, казался стерильно-белым и безжалостным. Вторым ощущением была боль — тупая, ноющая, сконцентрированная в левом плече и ключице, и острая, пульсирующая в висках. Он попытался пошевельнуться, и тело ответило протестующей скованностью. — Не двигайся. Голос был тихим, женским, но не принадлежал мадам Помфри. Он был слишком... чётким. Слишком интеллектуальным. Драко медленно повернул голову, и боль пронзила шею. Рядом с кроватью, в простом деревянном кресле, сидела Гермиона Грейнджер. У неё на коленях лежала раскрытая книга, но она не читала. Она смотрела на него с тем же выражением, с каким изучала сложное заклинание — аналитично, без осуждения, но и без тепла. — Ты... что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал хрипло и слабо. — Наблюдаю, — ответила она просто. — Мадам Помфри попросила кого-нибудь посидеть, пока она готовит очередную порцию болеутоляющего. Твои... друзья... не сочли это занятие достойным своего времени. Он фыркнул, и это движение отозвалось болью в сломанной ключице. — А ты сочла? Чтобы посмотреть, как страдает Малфой? Насладиться зрелищем? — Чтобы убедиться, что твои когнитивные функции не пострадали от удара, — парировала она, закрывая книгу. — И, судя по тому, что ты сразу перешёл к нападкам, всё в порядке. Между ними повисло молчание. Драко изучал её. Она была без мантии, в простой школьной блузке и юбке, её буйные каштановые волосы были убраны в тот самый неистовый пучок. Она выглядела усталой. И... серьёзной. Не так, как обычно, когда она готова была вступить в спор. Скорее, отрешённой. — Зачем на самом деле? — спросил он, и в его голосе прозвучала неожиданная усталость. Играть роль надменного слизеринца было слишком энергозатратно в его состоянии. Гермиона вздохнула, её пальцы провели по корешку книги. — Потому что ты упал. И это было... страшно. Не важно, кто ты. Это могло закончиться гораздо хуже. — И ты, вся в белом свете добродетели, пришла предложить сочувствие своему заклятому врагу? — он попытался вложить в слова привычную ехидну, но получилось плохо. — Я пришла, потому что была там, — сказала она резко. — Я держала твою голову, пока Гранде вправляла тебе кость. Я видела, как твоё лицо исказилось от боли, даже когда ты был без сознания. Это... стирает границы. Ненадолго. Драко замер. Он помнил обрывки: удар, холод земли, а затем... тепло. Чьи-то колени под головой. Тонкие, но сильные пальцы на своём лице. И голос. Не сладкий, как у Гранде, а собранный, командный: *«Держи его, не давай двигаться»*. — Это была ты? — спросил он тихо. Она кивнула. — А она... Гранде... она действительно сделала это без зелий? — Да. — Гермиона посмотрела на него прямо. — Быстро и профессионально. Я такого не умею. Не каждый семикурсник умеет. — Она не «каждый семикурсник», — пробормотал Драко, глядя в белый потолок. — Она... она другая. Она всё видит. Иногда кажется, что слишком много. — Она видит тебя, — неожиданно сказала Гермиона. — И она беспокоится. В своей манере. Драко резко, насколько позволила боль, повернул к ней голову. — Что ты сказала? — В библиотеке. Она сказала мне, что ты проявляешь ко мне «нездоровый интерес». И что это отвлекает тебя от... ну, от твоих слизеринских обязанностей, полагаю. Она назвала это опасным. В палате стало тихо. Драко лежал, переваривая её слова. Эмили Гранде обсуждала его с Грейнджер? Предупреждала её? Это было... невыносимо. — Она не имеет права, — прошипел он, но в голосе было больше растерянности, чем злости. — Она имеет, — возразила Гермиона. — Потому что она твой стратег. А стратег должен видеть угрозы для своей команды, даже если эта угроза — твоё собственное любопытство. Она сказала, что я — головоломка для тебя. И что головоломки тебе нравится ломать. Она произнесла это без страха, скорее с холодным интересом. — И что ты на это ответила? — спросил Драко, его серые глаза сузились. — Что я не игрушка и не задача в учебнике, — сказала Гермиона, поднимаясь. — И что если ты хочешь меня «ломать», тебе придётся признать, что перед тобой — сила. А признание силы в том, кого ты презираешь... это, по её словам, подрывает твой собственный фундамент. Она процитировала слова Эмили почти дословно, и Драко почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была чистая правда, высказанная ему в лицо чужаком. Это было унизительно. И... освобождающе. — Она любит играть с огнём, — наконец выдохнул он. — Со всеми нами. — Не только она, — тихо сказала Гермиона. Она подошла к окну, глядя на уходящие вдаль школьные земли. — Оливер... капитан Вуд... он тоже. Вы все играете в какую-то сложную, опасную игру, где мы, остальные, — всего лишь пешки. Она обернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который Драко втайне находил невыносимо притягательным. — Но я не пешка, Малфой. И твоя стратежка это знает. И твой капитан это знает. Может, и тебе пора это понять. Она взяла свою книгу и направилась к выходу. У двери остановилась. — Выздоравливай. Настоящий матч ещё впереди. И я буду на трибуне. С моими цифрами. Она ушла, оставив его наедине с белизной, болью и странным, тревожным осознанием: игра изменилась. И он, пленник этой кровати, оказался в самом её центре. *** Эмили Гранде появилась в больничном крыле ближе к вечеру. Она шла бесшумно, её распущенные волосы были идеально гладки, а на лице — лёгкая, ничего не значащая улыбка. В руках она несла небольшую коробку шоколадных лягушек. — Посетительский час, — объявила она, отодвигая занавеску вокруг кровати Драко. — Как чувствует себя павший воин? — Как будто меня переехало стадо телок, — проворчал Драко, но в глазах его мелькнуло облегчение. Присутствие Эмили, даже в её стратегической ипостаси, было знаком привычного, контролируемого мира. — Грейнджер была здесь. — Знаю, — Эмили удобно устроилась в том же кресле, поставив коробку на тумбочку. — Мадам Помфри в восторге от её ответственности. И от её знаний в области анатомии маглов. Кажется, они проговорили полчаса о строении ключицы. — Она говорила, что ты с ней разговаривала. Обо мне. — Естественно, — Эмили пожала плечами. — Ты стал источником тактического риска, Драко. Моя работа — минимизировать риски. А её внезапная вовлеченность в твоё падение создала... интересную динамику. Её нужно было прощупать. — И что ты выяснила? — спросил он, пытаясь сесть и не подавая виду, как это больно. — Что она умнее, чем мы все думаем. И что она начинает видеть узор, — ответила Эмили, её голос стал тише. — Она подозревает, что между мной и Вудом не просто вражда. Она ещё не поняла масштабов, но она на правильном пути. Это делает её одновременно уязвимой и опасной. — Опасной для кого? Для нас? Для Слизерина? — Для игры, — поправила его Эмили. — Для красивого, сложного баланса, который мы все поддерживаем. Она, со своей прямолинейной честностью и жаждой справедливости, может всё обрушить. Или... стать самым ценным игроком. Она отломила голову шоколадной лягушке и протянула ему кусок. — Флинт доволен. Победа, пусть и в дружеском матче, укрепляет его авторитет. А твоя «жертва» добавила остроты и оправдала моё появление на поле. Всё идёт по плану. — По плану? — Драко не взял шоколад. Его лицо стало каменным. — Меня сбили с метлы, Эмили. Сбили. Это был не «лёгкий ушиб». Я мог сломать шею. Холодные голубые глаза Эмили встретились с его серыми. Никакой слащавости, никакой насмешки. Только чистая, ледяная оценка. — Риск был рассчитан. Но да, я просчиталась с силой удара и углом. Это моя ошибка. Я её признаю. И я её исправила, насколько смогла. Признание прозвучало настолько неожиданно и искренне, что гнев Драко на миг застрял в горле. — Зачем? — прошептал он. — Зачем вообще этот... этот цирк? — Чтобы проверить Вуда, — ответила она просто. — Чтобы посмотреть, сможет ли он вести игру, когда на кону не только Кубок, но и личные... привязанности. Он провалился. Блестяще. И теперь он знает это. И теперь он будет меняться. Станет сильнее. Хитрее. Настоящим противником. Она откусила кусочек шоколада, её взгляд был устремлён куда-то вдаль. — А ещё чтобы напомнить тебе, Драко, что ты — часть машины. Важная часть. Но часть. И твои личные увлечения не должны влиять на работу механизма. Грейнджер — блестящий ум. Но она не на нашей стороне. И чем раньше ты это примешь, тем лучше для всех. Включая тебя. Она встала, смахнув невидимые крошки с платья. — Отдыхай. Флинт хочет, чтобы ты был в форме к официальному матчу. И... — она сделала паузу у занавески, — ...будь осторожнее с головоломками. Иногда, чтобы их решить, нужно сломать не их, а собственные представления. А это больно. Она ушла, оставив после себя запах дорогих духов и тяжёлое, гнетущее чувство. Драко остался один, с белой пустотой вокруг и тёмным, беспорядочным водоворотом мыслей внутри. Он был пешкой. Они все были пешками в чьей-то большой игре. И самые опасные ходы делались не на квиддичном поле. Гермиона встретила Эмили в коридоре недалеко от библиотеки. Казалось, она её поджидала. — Навестила своего пациента? — спросила Гермиона, шагая рядом. — Произвела смотр стратегического ресурса, — парировала Эмили, не замедляя шага. — Он жив, невредим и пребывает в философском настроении. Твои посещения пошли на пользу. — Вы с ним говорили обо мне, — это было утверждением, а не вопросом. — Мы говорили о факторах риска, — поправила её Эмили. — Ты, моя дорогая, на данный момент — главный из них. Ты слишком много видишь. — А вы слишком много скрываете, — отрезала Гермиона, останавливаясь. Они были в пустом переходе между башнями. — Что происходит между вами и капитаном Вудом? Эмили тоже остановилась. Она медленно повернулась к Гермионе, и её распущенные волосы, как серебристая мантия, обвили её плечи. — Вражда. Соревнование. То, что должно происходить между Слизерином и Гриффиндором. Разве не так? — Нет, — Гермиона качнула головой. — Не так. То, что я видела на поле... это было личное. Слишком личное. И то, что я видела в его глазах после матча, когда он смотрел на вас... это была не просто злость проигравшего. И то, как вы смотрели на него... — она сделала шаг вперёд, — ...вы играете в какую-то свою игру. И мне кажется, правила этой игры понимаете только вы двое. Эмили смотрела на неё несколько долгих секунд. Никакой насмешки, никакого раздражения. Только холодная, пронизывающая оценка. — Ты права, — наконец сказала она, и её признание было подобно обрушившейся стене. — У нас есть свои правила. Своя территория. Своя война. И это — наше дело. Твоё дело, Грейнджер, — помочь своей команде выиграть Кубок. Сфокусируйся на этом. Не лезь в чужие битвы. Ты можешь обжечься. — Или могу всё испортить? — уточнила Гермиона. — Ваш хрупкий баланс? Ваши тайные встречи? В глазах Эмили на миг вспыхнуло что-то острое, почти животное. Но оно тут же погасло, сменившись усталой покорностью судьбе. — Ты не испортишь. Ты либо примете правила, либо отвернёшься. Третьего не дано. Но знай... — она приблизилась, и её шёпот был подобен лезвию, — ...если ты решишься играть, игра будет вестись не на жизнь, а на смерть. Не физическую. Ту, что гораздо страшнее. Где проигрыш означает не потерю очков, а потерю себя. Ты готова к такому, маленькая львица? Она не ждала ответа. Развернувшись, Эмили пошла прочь, её волосы колыхались за спиной, как знамя королевы, уходящей с поля боя, которое она только что обозначила. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как холодок пробежал по коже. Она была на пороге чего-то огромного, тёмного и невероятно притягательного. И часть её, та самая, что всегда жаждала знать всё, рвалась вперёд. Другая часть, разумная, кричала об опасности. *** Оливер Вуд нашёл её поздно ночью там же, где они расстались накануне, — в нише у окна с видом на озеро. Эмили стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, её отражение в нём было призрачным и размытым. Она не обернулась, когда услышала его шаги. — Пришёл за уроками, капитан? — её голос прозвучал устало, без обычных колкостей. — Пришёл проверить, жива ли моя «отдушина», — ответил он, останавливаясь в шаге от неё. Он был без мантии, в простой футболке и тренировочных штанах, его волосы были всклокочены, как будто он провёл рукой в раздумьях не один раз. — После сегодняшнего представления можно было ожидать чего угодно. — Я крепкая, — она обернулась, и в лунном свете он увидел на её лице ту самую чистую растерянность, что была вчера. Она не пыталась её скрыть. — Твоя тактик сегодня устроила мне допрос. Оливер нахмурился. — Гермиона? О чём? — О нас. О нашей «игре». — Эмили слабо улыбнулась. — Она видит, Оливер. Она ещё не знает деталей, но видит суть. Трещину в фасаде. — И что ты сказала? — Что если она решит играть, игра будет не на жизнь, а на смерть души, — Эмили вздохнула и откинула голову назад, глядя в потолок. — Я, кажется, сама начала в это верить. Оливер подошёл ближе. Он не прикасался к ней, но пространство между ними сжалось, наполнившись знакомым напряжением. — Это и есть смерть души? — спросил он тихо. — То, что между нами? Она посмотрела на него, и в её голубых глазах плескалась целая буря — усталость, ярость, страх и то самое запретное влечение, которое сводило их с ума. — Нет. Это... единственное, что делает эту душу живой. Но для всех остальных... да. Это будет выглядеть как предательство. С обеих сторон. Флинт никогда не поймёт. Твоя команда... твои друзья... — Они не должны понимать, — резко сказал Оливер. — Это не их война. Это наша. Только наша. — Она становится слишком большой, Оливер, — прошептала она. — Мы втянули в неё Малфоя. Теперь Грейнджер на пороге. Кругом одни острые углы и хрупкие пешки. Одна ошибка — и всё рухнет. И нас сомнёт обломками. Он наконец поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы, грубые от захвата метлы, были неожиданно нежны. — Ты боишься? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Был лишь интерес. — Да, — призналась она, прикрыв глаза и прижавшись щекой к его ладони. Это был жест такой внезапной уязвимости, что у него перехватило дыхание. — Я боюсь, что в погоне за совершенной игрой мы потеряем всё, ради чего её затеяли. Себя. Друг друга. — Мы не потеряем, — сказал он твёрдо, его другая рука обхватила её талию, притягивая к себе. — Потому что правила устанавливаем мы. И проигрыш не для нас. Ты научила меня хладнокровию, Гранде. Теперь научись сама. Не бояться последствий. Он наклонился, и их губы встретились. На этот раз это не была битва. Это было перемирие. Признание. Общая слабость, превращённая в силу. Поцелуй был долгим, медленным, горьковатым от страха и сладким от запретности. Когда они наконец разъединились, дыхание спуталось у обоих. Эмили прижалась лбом к его плечу. — Что будем делать? — её голос прозвучал приглушенно. — Будем играть, — ответил он, его губы коснулись её виска. — На публике — враги. Здесь... здесь — мы. А остальное... мы разберёмся. Вместе. Но сначала... — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, — ...ты научишь меня той своей хитрости с блокировкой пространства. Той, что ты использовала против Поттера. Удивление, а затем медленная, настоящая улыбка тронула её губы. — Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы я, стратег Слизерина, учила тебя, капитана Гриффиндора, как обыгрывать твоего же ловца? — Я хочу знать, как мыслит мой противник, — сказал он, и в его глазах снова загорелся тот самый фанатичный огонь, но теперь он был направлен не на разрушение, а на познание. — Чтобы стать сильнее. Чтобы выиграть у Флинта. Чтобы... чтобы быть достойным тебя в этой игре. Она смотрела на него, и растерянность в её глазах постепенно сменилась тем самым холодным, блестящим расчётом, который он так хорошо знал. — Хорошо, Вуд, — сказала она, и в голосе её снова зазвучали стальные нотки. — Урок первый: чтобы победить, нужно сначала понять, чего боится твой противник. А Гарри Поттер, при всём его таланте, боится подвести тех, кто в него верит. Это его сила. И его слабость. Они стояли в лунном свете, враги и сообщники, капитан и стратег, пленники своей тайны и своей страсти. Вокруг них сгущались тени новых угроз, новых игроков. Но здесь, в этой тихой нише, был только их хрупкий, опасный мир. И они были готовы защищать его любой ценой. Даже если эта цена — вечная война на два фронта. Внешнем и внутреннем.