Пленник двух врагов.

Утро после матча наступило серое и кислое, как после похмелья. В Гриффиндорской башне царило приглушённое, но радостное возбуждение. Победа над Слизерином, пусть и добытая с кровью, всё равно была победой. Разговоры в Большом зале за завтраком крутились вокруг гола Поттера и странного манёвра Малфоя. Гермиона Грейнджер сидела, уставившись в тарелку с овсянкой, но её ум работал в десять раз быстрее, чем обычно. Она видела, как Оливер Вуд, обычно поглощающий еду с аппетитом грузчика, сегодня лишь ворочал вилкой. Его взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то вдаль, к слизеринскому столу. Точнее, к тому месту, где сидела Эмили Гранде. Эмили была безупречна. Её волосы цвета бледного льна, заплетённые в тугую косу, лежали на плече, как всегда. Она ела маленькими, аккуратными кусочками, изредка обмениваясь парой слов с соседкой. На её лице не было ни тени поражения, ни злости. Только спокойное, холодное достоинство. Но Гермиона, научившаяся читать мельчайшие сигналы, заметила, как тонкие пальцы Эмили чуть сильнее, чем нужно, сжимали нож, и как её взгляд, скользнув на секунду в сторону Гриффиндора, задерживался на Оливере с той же секундной, почти неуловимой тяжестью, что и у него. Они не смотрят друг на друга как враги, — пронеслось в голове у Гермионы. Они смотрят как... как сообщники после провальной миссии. Или как заговорщики, чей план дал трещину. Внезапно её наблюдения прервал звук тяжёлых шагов. Маркус Флинт, лицо которого было похоже на грозовую тучу, подошёл к столу Слизерина и, не говоря ни слова, грубо схватил Драко Малфоя за плечо. Он наклонился, прошептав что-то на ухо. Драко вздрогнул, его бледное лицо стало ещё белее. Он кивнул, почти незаметно, и Флинт, бросив последний взгляд на Эмили — взгляд, полный такого немого обвинения, что по спине Гермионы пробежали мурашки, — тяжело зашагал прочь. Эмили не подняла глаз от тарелки. Но её плечи под тонкой тканью блузки напряглись на долю секунды. Драко встал и, не глядя ни на кого, вышел из Зала вслед за Флинтом. Гермиона почувствовала ледяной ком в желудке. Началось. Запасной класс зельеварения в подвале был холодным, сырым и пахло столетней плесенью и сгоревшими ингредиентами. Флинт привёл Драко сюда, в это безлюдное место, где даже эхо казалось приглушённым влажными стенами. — Закрой, — бросил Флинт через плечо, отойдя к дальнему столу, заваленному пыльными склянками. Драко щёлкнул пальцами, и дверь с глухим стуком захлопнулась. Он остался стоять у входа, чувствуя, как холодный пот выступает у него на спине под мантией. Флинт медленно повернулся, упираясь ладонями в стол. Его маленькие глазки, похожие на свиные, сверлили Драко. — Объясни, — прорычал он. Голос его был низким, опасным, лишённым привычного тупого высокомерие. В нём была чистая, неразбавленная ярость. — Объясни мне, Малфой, что это было вчера на поле. Этот... этот благородный жест. Ты что, решил поиграть в рыцаря с Поттером? — Я играл, чтобы выиграть, — ответил Драко, заставляя свой голос звучать ровно. Но внутри всё сжималось. — Сложный манёвр, чтобы сбить его с толку. Он сработал бы, если бы... — Если бы ты в последний момент не взмыл, как перепуганная птичка, давая ему дорогу! — перебил его Флинт, с силой ударив кулаком по столу. Пыльные склянки звякнули. — Я ВИДЕЛ, Малфой! Все видели! Ты струсил! Или... — он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Драко, — ...или тебе стало жаль его? После того, как его подружка-всезнайка навестила тебя в больничном крылу? Принесла тебе шоколадных лягушек и книжечек? Ты что, размяк, как котёнок? Драко почувствовал, как по щекам разливается жар. Унижение и страх смешивались в нём, порождая едва сдерживаемую ярость. — Не смей так говорить, — прошипел он. — Это не имеет ничего общего... — ИМЕЕТ! — рявкнул Флинт, и его лицо исказила гримаса отвращения. — Всё имеет значение! Каждый твой взгляд, каждое слово! А ты, сынок своего папочки, думаешь, что правила для тебя другие? Что ты можешь позволить себе... СЛАБОСТЬ? Он рванулся вперёд и схватил Драко за воротник мантии, прижимая к стене. Дыхание Флинта, пахнущее дешёвым кофе и злостью, било ему в лицо. — Твоя стратежка, твоя холодная королева, — он выплюнул слово, — она уже давно ведёт свою игру. А ты стал её пешкой. Или, что хуже, ты заразился её гнилью. Её... сомнениями. И теперь ты — угроза. Не Вуду. Мне. Слизерину. Драко, задыхаясь, пытался вырваться, но хватка Флинта была железной. — Отпусти... — Слушай сюда, щенок, — Флинт придвинул лицо ещё ближе, и его шёпот был страшнее крика. — У тебя есть один шанс. Один. Следующий матч — против Когтеврана. Ты выйдешь, и ты сломаешь их ловца. Не «случайно». Не «почти». Ясно? Ты сделаешь так, чтобы он не полетел до конца сезона. И тогда, может быть, я поверю, что в тебе ещё течёт кровь Малфоев, а не какая-то розовая водичка. Если нет... — он отпустил воротник, оттолкнув Драко, и тот, пошатнувшись, прислонился к стене, — ...тогда твоё место в команде займёт кто-то, у кого хватит духу делать то, что нужно. А ты... ты станешь посмешищем. И твой папочка узнает, что его наследник — тряпка, которую переманили на сторону грязнокровок одной улыбкой умной девочки. Флинт развернулся и тяжёлой поступью направился к выходу. У двери он остановился. — И передай своей королеве, — бросил он, не оборачиваясь. — Её игры кончились. Слизерин больше не нуждается в стратеге, который проигрывает. Она либо становится солдатом, либо убирается с дороги. Дверь захлопнулась, оставив Драко одного в ледяной, вонючей темноте. Он скользнул по стене на пол, обхватив голову руками. Дыхание срывалось с рыданием, которое он подавил, впиваясь зубами в собственную ладонь. Страх был липким и всепоглощающим. Но под ним, как раскалённая сталь, зрела новая, чёткая ярость. Ярость на Флинта. На систему. На самого себя. И на ту женщину, которая втянула его в эту игру, а теперь не могла, или не хотела, защитить. Он должен был выбрать. Сломать невинного человека. Или быть сломанным самому. И где-то в глубине, под всеми этими слоями страха и гнева, жила крошечная, упрямая мысль: а что, если есть третий путь? Эмили нашла его спустя час в самом дальнем углу библиотеки, за грудами фолиантов по тёмным искусствам, которые никто не открывал десятилетиями. Он сидел, прижавшись лбом к стеллажу, его плечи дёргались в беззвучных, отчаянных рыданиях. Она подошла бесшумно, как тень, и опустилась на корточки рядом, не касаясь его. — Драко, — её голос был тихим, лишённым всякой слащавости. Только усталая, горькая правота. Он вздрогнул и резко вытер лицо рукавом мантии, не глядя на неё. — Уходи. Ты уже всё сделала. — Да, — согласилась она просто. — Втянула тебя. Не защитила. Оставила разбираться с последствиями. Я знаю. Он наконец повернул к ней лицо. Его глаза были красными, но в них горел огонь. — Он приказал мне сломать ловца Когтеврана. В следующем матче. Чтобы «доказать свою лояльность». Что я должен делать, Эмили? Стать таким же чудовищем, как он? Или позволить ему сломать меня? Ты же всё знаешь! Ты всё просчитываешь! Скажи! Она смотрела на него долгим, печальным взглядом. В её глазах не было ни расчёта, ни холодной оценки. Была только большая сестра, видящая, как её младший брат стоит на краю пропасти, в которую она сама его привела. — Я не могу сделать этот выбор за тебя, Драко. Это твоя душа. Твоя совесть. Мои схемы, мои игры... они хороши для полей сражений и школьных интриг. Но когда дело доходит до того, чтобы сломать человека... здесь кончается стратегия и начинается мораль. А я, кажется, свою где-то потеряла. — Тогда зачем всё это? — вырвалось у него, голос снова сорвался. — Зачем ты играла со мной? С Вудом? Зачем создала этот... этот лабиринт, если не знаешь выхода? — Потому что в лабиринте есть шанс, — прошептала она. — На улице, под открытым небом Флинта и моего отца, шанса нет. Там есть только правила. Жестокие, простые, неумолимые. А в лабиринте... можно заблудиться. Можно найти неожиданный поворот. Можно... встретить кого-то, кто заблудился так же. И вместе попытаться найти выход. Даже если это невозможно. Она опустила взгляд на свои руки, тонкие и сильные, руки стратега и костоправа. — Флинт прав в одном. Мои игры кончились. Он видит трещину. Трещину во мне. В тебе. И он будет давить, пока мы не развалимся. — Она подняла на него глаза. — У тебя есть выбор, Драко. Ты можешь стать тем, кем он хочет тебя видеть. Это будет больно, но это... привычно. Или ты можешь попытаться быть тем, кем ты становишься. И это будет в миллион раз больнее. Потому что мир, в котором мы живём, не терпит полутонов. Особенно для таких, как мы. Он молчал, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. — А ты? Что будешь делать ты? Эмили слабо улыбнулась, и в этой улыбке была вся её усталая, холодная красота и всё её отчаяние. — Я попытаюсь сделать то, на что у меня никогда не хватало духу. Перестать играть. Выбрать сторону. Настоящую. И заплатить за это цену. Она встала, отряхнула платье от невидимой пыли. — Флинт передал, что я больше не нужна как стратег. Он ошибается. Я нужна ему как козёл отпущения. Чтобы списать на меня поражение. Чтобы показать, что проблема была не в его тупости, а в моём «предательстве». Будь готов, Драко. Гроза приближается. И мы с тобой — самые высокие деревья в этом лесу. Она повернулась, чтобы уйти, но он окликнул её: — Эмили. Она обернулась. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что показала мне, что есть лабиринт. Даже если мы в нём заблудимся. Она кивнула, и на миг в её глазах блеснуло что-то влажное, что она тут же погасила. — Ищи выход, Драко. Не для меня. Для себя. И она ушла, оставив его одного с выбором, который жёг его изнутри, как раскалённое железо. Оливер Вуд провёл день, как в тумане. Победа не принесла радости. Мысли крутились вокруг одного: цены. Цены за его решение на поле. Цены, которую теперь заплатят Эмили и Драко. Он видел, как Флинт увёл Малфоя, и видел бледное, отрешённое лицо Эмили после этого. Он чувствовал себя беспомощным. Как капитан, он мог защитить своих. Но как Оливер... как человек, связанный с ней тайными узами... он не мог даже подойти. Вечером он не выдержал. Он пошёл к их нише у окна, не надеясь её там найти. Но она была. Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, её фигура в полумраке казалась хрупкой и невероятно одинокой. Коса была расплетена, и волосы водопадом ниспадали на её спину, скрывая лицо. — Пришёл за отчётом о потерях? — её голос донёсся до него тихо, без интонаций. — Пришёл, потому что не могу быть там, где должен, — ответил он, останавливаясь в шаге от неё. — Потому что знаю, что там, внизу, происходит что-то плохое. Из-за меня. — Не из-за тебя, — она обернулась. Её лицо было бледным, а глаза — огромными и тёмными в слабом свете из окна. В них не было привычного льда. Была усталость. Такая глубокая, что, казалось, она проедает её насквозь. — Из-за правил игры, в которую мы все наивно согласились играть. Флинт вызвал Драко. Приказал ему сломать ловца Когтеврана на следующем матче. Чтобы доказать, что он всё ещё «наш». Оливер почувствовал, как по спине пробежал холодок отвращения. — Боже... И что... что он будет делать? — Не знаю, — честно ответила Эмили. — Это его выбор. Его душа. А я... я лишила его защиты. Втянула в свою войну, а теперь не могу укрыть от последствий. Она сделала шаг к нему, и её руки, холодные и лёгкие, как крылья птицы, легли ему на грудь. — Он был прав, твой капитанский инстинкт. Ты не должен был отвлекаться. Теперь цена за твоё человечество — не твоё поражение. Это — его душа. И, возможно, моя. Оливер обхватил её руки своими, прижимая их к сердцу, которое бешено колотилось. — Я не мог поступить иначе. И ты это знаешь. — Знаю, — она прижалась лбом к его груди. Это был жест такой беспомощной нежности, что у него перехватило дыхание. — И это самое ужасное. Что в мире, где надо быть жестоким, чтобы выжить, ты остаёшься человеком. И заставляешь меня помнить, что я тоже могу им быть. А это невыносимая роскошь. И невыносимая боль. Он обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как её стройное тело дрожит. — Мы найдём выход, — прошептал он ей в волосы, которые пахли дождём и чем-то неуловимо горьким. — Вместе. Мы не позволим ему сломать Малфоя. Мы не позволим ему сломать нас. — Как? — её голос прозвучал приглушенно. — У Флинта власть. У него право сильного. А у нас... что у нас есть, Оливер? Тайна, которая, если раскроется, уничтожит нас обоих. И хрупкая надежда, что где-то там, в правилах этой проклятой школы, есть справедливость? — У нас есть мы, — сказал он твёрдо, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. Его руки переместились на её щёки, удерживая её лицо. — Два упрямых, глупых идеалиста, которые отказались играть по чужим правилам. Мы придумали свои. И мы будем играть до конца. Даже если конец — это падение. Он наклонился и поцеловал её. На этот раз поцелуй был не борьбой, не перемирием, не обещанием. Это было причастие. Разделение общей боли, общего страха, общей безнадёжной решимости. В нём была горечь слёз, которые она не проливала, и солёный привкус его собственной вины. Когда они разъединились, дыхание у обоих было сбившимся, а на щеках Эмили блестели мокрые дорожки. Она не отводила взгляд. — Флинт объявил, что я больше не стратег команды, — сказала она тихо. — Я — проблема. Предательница, из-за которой мы проиграли. Он будет изолировать меня. Настраивать против меня остальных. А потом... потом найдёт способ вышвырнуть меня из Слизерина. Или хуже. — Тогда мы бьём первыми, — сказал Оливер, и в его голосе зазвучали те самые стальные нотки, которые раньше были предназначены только для Кубка. — Если он хочет войны не на поле, а в тени — что ж. У нас есть опыт. У нас есть Грейнджер, которая начинает видеть слишком много. И у нас... — он потянулся и поднял с пола её распущенную прядь волос, — ...у нас есть твой ум. Тот самый, который напугал Флинта. Мы используем его. Не чтобы выиграть матч. Чтобы выиграть войну. Эмили смотрела на него, и в её глазах медленно, как ледник, начинал разгораться знакомый, холодный огонь. Огонь стратега. Но на этот раз он был направлен не на победу в игре, а на выживание. — Ты предлагаешь объединить наши фронты? Официально? — в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с дикой, запретной надеждой. — Я предлагаю перестать скрываться, — поправил он. — Не публично. Не сразу. Но мы начинаем действовать. Ты узнаёшь, что именно Флинт планирует против тебя и Драко. Я — обеспечиваю тебе алиби, поддержку, если понадобится, через Гермиону, через... — он на секунду задумался, — ...через тех, кому можно доверять. Мы находим его слабое место. И мы бьём. Так, чтобы он не смог подняться. Они стояли, сцепившись взглядами, в лунном свете, проникавшем через высокое окно. Два заговорщика против всей системы. Два пленника, которые решили сломать не только свои клетки, но и сами решётки. — Это безумие, — прошептала Эмили, но в её голосе уже звучало согласие. — Вся наша история — безумие, — парировал Оливер. — Но это наша история. И мы пишем её конец сами. Он обнял её снова, крепко, как будто боясь, что её унесёт ветер перемен, который они сами подняли. А за окном, в чёрной глубине ночи, назревала гроза. Настоящая. И они больше не были детьми, играющими в опасные игры. Они стали солдатами, решившимися на мятеж. И первая битва в этой новой, самой страшной войне, была уже не за Кубок, а за души. За душу испуганного мальчика в подвале. За душу холодной королевы, которая разучилась плакать. И за душу капитана, который понял, что иногда защитить ворота — не главное. Главное — защитить тех, кто внутри крепости. Даже если крепость эта — всего лишь хрупкое, неправильное, единственно возможное чувство между двумя врагами.