Союз поневоле

Идти в клуб одной — странный поступок. Но так нужно: её грехопадению не нужны свидетели. Она сделает это. А потом освободится от той язвы, что подтачивает её уже вторую неделю. И если Гермиона Грейнджер что-то решила — это будет исполнено.

***

Когда Джастин признался ей в измене, она сначала подумала, что ослышалась. Потом, что он шутит. И только с третьего раза поняла — он серьезно. Желудок будто сжали ледяной рукой, пока она пыталась справиться с поднимающейся изнутри желчью. — Детка, прости, это вышло случайно, — он отвёл глаза, не выдержав её пронзительного взгляда. Всегда так делал, если был в чем-то по-настоящему виноват. — Случайно твой член оказался в теле моей подруги? — неверяще спросила она дрожащим голосом. Горечь собралась колючим комом в горле. — Мы оба были не в себе, ты же знаешь. Ей было плохо, она плакала, — оправдательные интонации сводили с ума. Этому нет и не должно быть оправданий! Она скривилась, когда перед глазами непроизвольно замелькали моменты их близости. Мотание головой из стороны в сторону не помогло избавиться от этих образов. Мерзко. — Когда люди плачут, им предлагают платок, а не утешающий секс, — ей бы резать сталь таким тоном, да под рукой только мягкий подлокотник, в который она вцепилась изо всех сил. Гермиона вскочила и заходила по комнате. Взгляд наткнулся на их совместную колдографию, сделанную в парке развлечений. Ей захотелось разбить рамку вдребезги. — Почему ты молчал? Прошел целый месяц! Наконец-то на смену отвращению и боли пришел гнев. Спасительный, выжигающий напалмом картинку сплетенных постанывающих тел. — Лав сказала, что больше не может лгать своей лучшей подруге. Краем глаза она уловила его подрагивающие руки. — Она стала для тебя Лав до секса или после? — прошипела сквозь зубы девушка. — Детка, не драматизируй, это было всего один раз, и я сам рассказал тебе! Я люблю тебя и хочу искупить вину. Высокий брюнет вскочил и подошел к ней, пытаясь сгрести в охапку крепких объятий. Она резко отпрянула. — Ты рассказал, потому что Лаванда тебе пригрозила, — с отвращением сказала она. — Больше не смей говорить о любви и называть меня «деткой»! Гермиона отошла к окну и уставилась невидящим взглядом сквозь плачущее каплями дождя стекло. Пальцы вцепились в ребро подоконника. В горле жглись слёзы. — Уходи, — рыкнула она, сдерживаясь из последних сил. — Герм, дай мне шанс, прошу, — мольба резала тупым ножом, разрывая сосуды и ткани её сердца, которое, казалось, больше никогда не станет цельным. Его голос, такой любимый раньше, сейчас вызывал лишь раздражение и желание заткнуть уши. — Пошел вон! — Рявкнула она так, что окно срезонировало звоном. Тяжкий вздох. Бряцанье ключей об стол. Тихий дрожащий шепот: — Поживу в отеле, пока ты не остынешь. Я люблю тебя, Герм. Прости, если сможешь… Дверь за ним закрылась со щелчком, который стал словно тумблером для Гермионы. На пол полетели подушки, злосчастное колдо, лампа, книги, — всё, что попалось под руку девушки, чьи чувства попрали, а любовь — предали. Крик боли разнёсся по комнате.

***

Она пыталась справиться с разъедающей пустотой десять дней. Десять чертовых дней, в каждый из которых ей звонила Лаванда, а Джастин присылал цветы. Белые лилии. Их удушливый запах вызывал у неё рвотные позывы. Гермиона не хотела идти на контакт. Эта измена… она вывернула её мир наизнанку — лишила близкой подруги и молодого человека. Как любитель всё анализировать, она понимала, что переспи Джастин с абстрактной девушкой, которую она в глаза не видела, ей было бы проще. Намного легче стереть из памяти незнакомку, чей цвет волос и глаз ты не знаешь. Но забыть о предательстве подруги, которая вместе с её любимым целый месяц скрывали сам факт измены? Звучит как что-то нереальное. Проводя очередной одинокий вечер в обнимку с бокалом вина и книгой, Гермиона пыталась вникнуть в расплывающийся перед глазами текст. Безуспешно. Слишком много вопросов атаковали её сознание. Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему простить Джастина? Останутся ли их отношения прежними? Есть ли у них будущее? Она боролась сама с собой, малодушно отказываясь признавать правду, но на все эти вопросы ответ был один. Гермиона не заметила, как слезы безостановочно покатились вниз, прочерчивая влажные дорожки на впалых щеках. Под ребрами колола боль разбитого сердца. Судорожный вдох. Праведный гнев бурлил в грудине. Короткий выдох. Поруганное доверие ёжилось на кончиках пальцев. Она прижала ладонь к губам, сдерживая рыдания. Жгучая обида отравляла смрадом своего гниения всё её естество. Лаванда… Как она могла?! Они познакомились в Хогвартсе. Вместе попали на львиный факультет. Сдружились. Со временем детская дружба превратилась в настоящую: взрослую, поддерживающую, понимающую. Гермионе казалось, что их ничто не сможет разлучить! Зря. Она дружила чисто, отдавая всю себя, предпочитая не замечать косых взглядов Лаванды, едких замечаний и саркастичных подтруниваний. «Просто у неё такой характер», — убеждала она себя после какой-нибудь ссоры, вновь делая примирительный шаг первой. И вот теперь та самая лучшая подруга оказалась главной участницей скандала, из-за которого жизнь Гермионы поменяла привычный уклад, потеряла опору, а прямо сейчас летела со скоростью света в трубу ненависти и жажды мести. Она ощущала себя ребенком, чью веру в Санта-Клауса попрали отвратительной правдой, не церемонясь с её чувствами. Хотелось глупо, совершенно по-детски утереть обидчикам нос. Мысли о возмездии стали занимать всё большую часть свободного времени. Она представляла, как встречает своего бывшего, Виктора Крама, и он вытрахивает из неё все эти поганые образы, что до сих пор крутились на подкорке сознания. Грязно — под стать самой ситуации. Жаль, что он так далеко. Но мысль уже пустила пагубные корни, мозг сумбурно подкидывал идеи. А почему именно он? Я ведь могу использовать для этих целей любого. Важен сам факт… Око за око. Это открытие вызвало приступ лихорадочного веселья. Вскочив и поставив бокал на столик, она совершила победный танец, который всегда шутливо исполняла в моменты, когда ей что-то отлично удавалось. Через силу — она всё же заставляла себя радоваться. Идея воодушевила. Впервые с момента как она узнала об измене любимого, ей стало легче дышать. Из-за него она потеряла равновесие, но очень скоро вновь обретёт, положив на чашу своих весов точно такую же измену. Вот только она будет гораздо милосерднее: никаких близких друзей, никакой откровенности. О том, что они квиты, будет знать только она. Гермиона не долго думала об осуществлении плана. Уже через день натягивала свое самое откровенное платье: серебристое, ультра-мини, на тонких бретелях. Высоченные каблуки дополняли образ, а также придавали уверенности: без них она была чуть больше пяти футов. Используя для волос разглаживающее заклинание, собрала их в высокий зализанный хвост. Броский макияж глаз с насыщенными бордовыми губами был сигналом для всего противоположного пола — «я готова к приключениям». Она собиралась в популярный магловский клуб, а потому палочку оставила дома, зато взяла телефон и деньги. Предвкушение вперемешку с жаждой мести обжигало кровь.

***

Сегодня он Дакс. Плебейское имя, но ему плевать. Просто не хочется повторяться. Всё, что ему нужно, это развлечься с очередной малышкой, которая заставит его хотя бы на краткий миг перестать думать о своей никчемности. Отец никогда не позволит ему забыть, что всё, чем он обладает, это благодаря его усилиям. Место в Совете директоров, акции компании, пентхаус в престижном районе, тачка… Всё это подачки отца. Ему 25, а он уже упакован по полной. Идеальный наследник бизнес-империи, который днем уважительно молчит, а ночью снимает очередную пассию. От этого контраста разит пошлостью. Сегодня ему ясно дали понять, что несмотря на внушительный пакет акций, он не имеет права голоса в принятии серьезных решений. Весь Совет знал об истинном положении дел, воспринимая его как декорацию… и относясь соответствующе. И от этого так тошно, что хотелось выть. Он вышел из кабинета, словно оплеванный, с перекошенным лицом и сжатыми кулаками. В голове молотом стучала брошенная вскользь фраза одного из держателей акций: «Давайте каждый будет заниматься тем, в чем он действительно хорош. Вы — оттягиваться в клубах. Мы — строить бизнес». Слова ледяным душем прошлись по коже, ставя волоски дыбом. Будь он чуть менее сдержан, зарычал бы — словно загнанный в угол вонючей клетки зверь, которого продолжали тыкать остриём, а он всё жался, пытаясь съежиться до размеров атома. И в чем он, сука, был неправ? Всё обстояло именно так. Он — фасад. Отец — настоящая сила. И до определенного момента его ведь всё устраивало. Нескончаемый поток галлеонов в Гринготтсе и фунтов в Барклайз Банке. Фамилия, дающая доступ даже в самые элитные мужские клубы. Вот только там ему были не рады: смотрели свысока, кривили губы. Его идеи отметались даже не будучи услышанными. Любые предложения по оптимизации бизнес-процессов встречались снисходительной улыбкой. Он чувствовал себя марионеткой: открывай рот — улыбайся — пожимай руку — кивай. Вот твоя единственная значимая роль. Роль, набившая оскомину. Отдающая горечью на языке. И в сердце. «На большее ты неспособен», — сказал ему как-то в пылу ссоры отец. Именно после этих слов клапан его внутреннего терпения оказался сорван. Словно выброшенная на берег рыба, он застыл с распахнутым ртом. Воздух не шел в легкие — только выходил со свистом. Это была его первая паническая атака. И далеко не последняя. Он все эти годы пытался оправдать возложенные на него ожидания: отличная учеба в Хогвартсе, лучший ученик Лондонской школы бизнеса, примерный сын, идеальный исполнитель. Он был готов на всё, лишь бы отец его заметил и признал как равного. Ждал. Надеялся. Даже, стыдно признаться, мечтал, что однажды он прислушается к его мнению. Одобрительно пожмет руку. Хлопнет по плечу. Напрасно. Та ссора сломила его — он перестал бороться. И весь свой потенциал, всю бурлящую энергию направил на гедонизм в самом низменном своем проявлении. Он понимал, что падает, но моральных сил затормозить уже не было. Хоть где-то он мог принимать решения без оглядки на фигуру отца. И пусть эти решения сопровождались светом неона, алкоголем и фальшивыми, слишком громкими стонами, его это только подстёгивало. Он не помнил даже имен тех, с кем проводил ночь. И никогда не хотел запоминать. Будто в отместку самому себе — молодому, с горящими энтузиазмом глазами — он остервенело убивал свою наивность, бетонируя грязью несбывшиеся мечты. Его пальцы потеребили серебряную запонку с вкраплениями опала. «В цвет твоих невероятных глаз», — однажды сказала мама, преподнося их в подарок. Он горько усмехнулся. Только она видела в нём хоть что-то особенное. Он критично осмотрел свое отражение в зеркале, взмахом палочки сменил цвет волос: ни к чему его узнаваемой блондинистой макушке привлекать излишнее внимание. Последнее время в прессе его и так слишком много. Будто кто-то вознамерился окончательно смешать с грязью имя наследника бизнес-империи. Глубокий вдох. Выдох. Натянутая маска холеного аристократа, довольного своей жизнью. Он готов.

***

Клуб находился в самом сердце Лондона, за неприметной стальной дверью. Внутри — полумрак, пропитанный дорогим алкоголем и запахом духов. Её накрыла роскошь, повисшая в воздухе. Басы ударяли в грудь так, что казалось, они синхронизированы с сердцем каждого, кто осмеливался переступить порог. Стробоскопы дробили темноту. Она застыла на мгновение, впитывая атмосферу. Сегодня она не Гермиона Грейнджер, примерный работник Министерства магии. Она девушка-магл. Грейс. Она пришла грешить. И только взмокшие ладони выдавали её волнение с головой. Чувствуя на себе липкие взгляды, она шла в сторону бара. Бармены наливали напитки с точностью хирурга — каждый жест выверен и грациозен. Зубы жадно прикусили нижнюю губу в поисках жидкой уверенности. — Джин-тоник, — перекрикивая музыку, заказала она, бросая фиолетовую купюру через барную стойку. Бармен приподнял бровь: — Уверена? Может всё-таки Cosmo? Или Мартини? Щеки залило румянцем, но она не подала вида. — Двойной, — прищурившись и глядя своим самым строгим взглядом, сказала она, — с кориандром. Бармен сменился в лице и торопливо начал смешивать ингредиенты. Спустя минуту он подал ей запотевший круглый бокал на высокой ножке. Долька лайма украшала поверхность полупрозрачной жидкости, семена кориандра бились о колотый лёд. Торопливый глоток. Гортань обожгло горьковатой жидкостью. В желудке разлился холод. Повернувшись спиной к бару, она оглядела танцпол, выискивая свою жертву. Её губы растянулись в кошачьей улыбке, а бедра покачивались в такт битов. Чем больше глотков она делала, тем увереннее себя чувствовала. Повсюду мелькали люди, чьи наряды кричали о деньгах, а взгляды — о самоуверенности. Музыка вибрировала в воздухе, заставляя головы трястись в такт. Каждое движение казалось ритуалом — ритм был жестким, почти агрессивным, и тот, кто не чувствовал его, просто терялся в хаосе света и звука. Воздух был плотным от ароматов дорогих сигар и лёгкого сладковатого дыма кальяна, доносящегося из VIP-зоны. Она глубоко вдохнула этот запах, стараясь заполнить им себя до отказа. Её глаза прицельно скользили по лицам, отмечая для себя понравившиеся варианты. И тут она увидела его. Он шел с грацией дикого зверя, и толпа будто чувствовала это — расслаивалась, давая путь. В отблесках неонового света его фигура мерцала то в пурпурном, то в синем — высокий, уверенный, в идеально сидящей черной рубашке. В руках — стакан с янтарной жидкостью. Она не сразу смогла разглядеть лицо — лишь профиль, вспышки света на скуле, холодный изгиб губ. Но что-то в его походке было таким притягательно опасным, почти вызывающим. Гермиона — нет, Грейс — поймала себя на том, что смотрит слишком пристально. Он тоже почувствовал взгляд. Медленно, лениво повернулся, словно не спешил подтверждать, что интерес взаимный. Их глаза встретились через хаос танцующих тел — на долю секунды, но мир будто потерял фокус. Её дыхание сбилось. Что-то кольнуло под рёбрами. Его прямой взгляд не заискивал, не спрашивал, а сканировал. Он чуть приподнял бокал, как тост — ни улыбки, ни слов. Просто движение, как вызов. И этого хватило. Решение пришло мгновенно. Она сделала глоток, смакуя холод и горечь джина, и направилась к нему. Каблуки уверенно стучали по полу в такт басам, каждый шаг — выстрел. Когда между ними осталось меньше метра, он чуть склонился, перекрывая шум музыки: — Не часто вижу, чтобы девушки заказывали джин-тоник с кориандром. — А я не часто встречаю тех, кто замечает детали, — ответила она, вздёргивая подбородок. Он усмехнулся краем губ. — Значит, сегодня редкий вечер, — сказал он, наклоняясь ближе. Впиваясь в неё взглядом, он изучал: отвязно короткое платье, едва прикрывающее точеную фигуру, острые плечи, тонкую шею, высокие скулы. Мазнул по бордовым губам и встретился с глазами. Между ними заискрило. Она не собиралась отводить взгляд первой. Он тоже. Словно находясь в своем собственном вакууме, вокруг — никого, они откровенно рассматривали друг друга. — Ты выглядишь так, будто ищешь неприятности, — его голос был хриплым, дыхание свежим. — Возможно, я уже их нашла, — дерзко ответила она, наблюдая за его реакцией. Он приблизился еще, и она почувствовала жар его тела, терпкий дымный парфюм… а затем руку на запястье. Пальцы медленно ползли вверх. — Осторожно, — его шепот обжег ушную раковину, — я не тот, кто вовремя останавливается. — Тогда повезло, — она чуть повернула голову, следя за ним глазами, — я тоже. Её пальчики нетерпеливо легли ему на грудь: не отталкивая — притягивая ближе. Его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул, а потом резко схватил её за руку и быстро повёл за собой по лестнице. Её дыхание сбилось. Но не от быстрого подъема, совсем нет. Это из-за ощущения всепоглощающей силы и контроля, из-за огня его пальцев на запястье, из-за коктейля эндорфинов, которые вспыхнули в ее крови. Это ты ощущал, Джастин? Адреналиновый всплеск вперемешку с желанием? Дверь хлопает, отрезая их от музыки, оставляя лишь басы, танцующие по коже. В его руках нет нежности — только обжигающая похоть. Он сжимает её ягодицы и толкается в живот бедрами. Она впивается в его шею губами, в то время как руки скользят по рубашке, расстегивая мелкие пуговицы. — Дакс, — коротко представляется он. — Грейс, — сипит она. Дальше не было слов. Только звук прерывистых выдохов и биение двух сердец, потерявших ритм. Он метил своими касаниями ключицы, руки, грудь, живот — везде, куда дотягивался. Его руки были умелыми, но чужими, и от осознания этого в её груди сладко ныло. Мрачное торжество плескалось в её израненном предательством сердце. Серебристое платье уже сбилось на талии, обнажая её торчащую грудь сверху, и промокшие трусики снизу. Предвкушение будоражило нервы. Она ударилась головой о стену, к которой он её припёр, почувствовав зубы, сжавшие сосок. Выгнулась навстречу. Её мозг повело: Видел бы ты меня, как я, словно последняя шлюха, отдаюсь первому встречному. Густая темная радость поднималась внутри всё выше. Руки нашли ремень и лихорадочно дернули пряжку. Справившись с ней, она на ощупь расстегнула брюки и коснулась через ткань трусов члена. Мысли о Джастине наконец-то покинули её разгоряченное сознание. Запретное возбуждение затопило горячей волной. Частое дыхание не приносило облегчения. Ей нужно было одно — трение. Он закинул её ногу себе на бедро и толкнулся, вжимаясь твердой плотью в её абсолютно мокрое белье. Начал двигаться — то, что нужно: грязно, пошло, по-животному. Её бедра задвигались в ответ. Она не сразу поняла, что издаваемые с придыханием стоны — её. Продолжая эту сладкую пытку, он одной левой достал из кармана маленький плоский квадратик, рванул клыком, а затем, прервавшись на пару мгновений, спустил боксеры и умелым движением раскатал латекс по всей длине. Она стояла у стены, бесстыдно расставив ноги, и пожирала его глазами — он был красив в своём первозданном вожделении. Заметив её оценивающий взгляд, он расправил плечи. — Нравится? — зарылся пальцами в темные волосы. На манжетах блеснули запонки с камнями в форме буквы М. Куда делась довольно скромная Гермиона? Видимо, сгорела в огне предательства и возродилась из пепла, открыв в себе новые грани обольстительности. Она выпятила грудь, сжала сосок пальцами и потянула: — А тебе? Он низко зарычал, подхватил её под ягодицы, заставляя обнять ногами его торс. Давление, рывок, стон — они продолжили свой грязный танец похоти. — Блядь, какая ты узкая. Он уперся в неё лбом и посмотрел вниз. Поддал — содрогнулась. Спустя три толчка он наконец-то вошел до конца. Вау… Её распирало, будто она заново лишалась девственности. Его ритмичные толчки заставляли тело плавиться от внутреннего давления и жара. Каждый свой рывок он сопровождал надсадным стоном. Словно ему было больно. Или блядски хорошо. Гермиона ставила на второе. Тяжелое томление копилось. Рывок. Разрядка приближалась. Рывок. Гермиона подмахивала, выстанывая сквозь закушенную нижнюю губу. Он с рычанием впился в её рот, и это стало последним рубежом, который перешагнуло её тело, выгибаясь на волнах удовольствия. Такой мощный оргазм она испытала впервые. Он вколачивался в неё еще несколько секунд, пока не кончил, выдыхая со стоном. Он смотрел в её глаза, не торопясь выходить из её тела. Перевел взгляд вниз. Заметил тату в виде перышка, украшавшее ее тазовую косточку. — Мило, — хрипло усмехнулся он, проводя по ней пальцами, — Там еще что-то написано? — Неважно, — она разомкнула ноги за его спиной. Он плавно выскользнул и поставил её на пол. Нахлынула прохлада. И гнетущая пустота — не только в теле, но и в душе. Её порушенный внутренний мир вовсе не восстал из пепла. Стало только хуже. Гермиона даже не думала, что это будет вот настолько неловко: приводить себя в порядок после секса с незнакомцем. Сбежать по-быстрому было лучшим решением. Она не оглядываясь пошла к выходу из комнаты, на ходу расправляя платье. — Ну пока, — бросила она напоследок, захлопнула дверь и сбежала по лестнице вниз. Подальше от этого опасного мужчины, глаза которого были похожи на серебристые опаловые камни. Акт возмездия состоялся. Пора возвращаться домой.

***

В ушах звенело так, будто он пробежал пару километров. Впервые после секса хотелось просто замереть с этим чувством полнейшего опустошения. Губы всё ещё помнили вкус её кожи — он облизал их, смакуя. Он обернулся, ища Грейс взглядом, но наткнулся на захлопнувшуюся дверь. Обычно так делал он — сбегал, пока девушка одевалась. Но сегодня всё было иначе. Как будто сняли его, а не он — эта мысль царапнула острыми коготками. Ощущение силы и контроля медленно утекало сквозь пробоину его сомнений. Наспех застегнувшись, он отправился домой. Вот только чувство триумфа, которым он обычно упивался после удачной ночи, на этот раз потерялось где-то в дороге — он лёг спать уставшим и злым.

Два месяца спустя

С минуты на минуту он ждал родителей, которые должны были прибыть в его кабинет через камин. Настойчивый стук разорвал тишину гостиной. Драко вздрогнул — в дверь стучали настолько редко, что он насторожился. Стук продолжался. Кажется, кто-то наглый и самоуверенный очень хотел увидеть хозяина квартиры. С неохотой подойдя к двери, он распахнул её и оторопел. На пороге стояла… Гермиона Грейнджер. Имя всколыхнуло не самые приятные воспоминания. Девчонка магл, вечно демонстрирующая свое превосходство. Гриффиндорка до мозга костей. Он её травил. Она его ненавидела. Ныне стала какой-то шишкой в Министерстве магии. С неделю назад налетела на него в книжном магазине. — Чем обязан? — лениво спросил он, складывая руки на груди. — Здравствуй. Мы учились с тобой… — уверенно начала она, но Драко её перебил. — Я знаю, кто ты, Грейнджер. Я спрашиваю, чем обязан? Она сцепила руки перед собой, держа в них какие-то бумаги. — В общем… дело в том… — её язык прошелся по губам, слизывая розовый блеск, — тогда в клубе… это была я. Итеперьябеременна, — на одном дыхании выпалила она и застыла. Беременна… погоди, что? Мозг лихорадочно перебирал калейдоскоп женских лиц, но ни одной кудрявой с золотистыми веснушками на носу и щеках среди них не было. И не могло быть! — Ты что-то путаешь, Грейнджер, — сохраняя максимум спокойствия, презрительно сказал он. В ответ она устало покачала головой. — К сожалению, нет. Ты назвался Даксом. Я — Грейс. У нас был секс в клубе «Fabric». Охуеть не встать! Влети он на всём ходу в стену, и то было бы не так ошеломляюще. Сердце моментально зашлось, а легкие предупреждающе сократились. Не хватало еще прямо сейчас словить паническую атаку! Его рот непроизвольно приоткрылся. Добавить каплю слюны из уголка рта — вылитый идиот. Так глупо он себя давно не чувствовал. Сознание трепыхнулось. Он увидел эту сцену со стороны, будто вылетел из тела — настолько сильным был шок. Он стоит с раскрытым ртом и буравит её взглядом. Она хмуро смотрит на него, кусая губы. Аналитический склад ума взялся за дело. Паника медленно отступала. Грейс точно была выше. Но она была на каблуках. Прямые волосы. Скорее всего использовала разглаживающее заклинание. Веснушки? Плотный макияж. Тату! У Грейс было набито перо. — Покажи тату, — холодно процедил он. Грейнджер закатила глаза, демонстративно подняла кофту, расстегнула джинсы и оттянула их вниз. Блядь… Он мазнул глазами по острым тазовым косточкам, вспомнил, как сжимал их руками. Небольшое перышко слева и надпись под ним: Wingardium Leviosa Он приподнял бровь: — Серьезно? Она вздернула подбородок. Совсем, как раньше, на уроках, выказывая свою важность. Совсем, как тогда, в клубе, дерзко отвечая ему. Сука, и как я не заметил этого сходства! Драко отчаянно цеплялся за последний оплот здравомыслия — словно утопающий, чей обреченный взгляд выцепил в бурлящем потоке спасительную щепку. — Презерватив… — растерянно сказал он, — Я был в нём… Это исключено. Ты залетела от кого-то другого. — Презерватив защищает от беременности не на 100%, — с апломбом начала она, — к тому же, я знаю, что больше ни с кем не спала. Где-то вдалеке раздался шум сработавшего камина. Родители. Драко с ужасом представил, что скажет отец. Наверняка что-то очень уничижительное. Он чуть не заметался, думая, как бы поскорее её выпроводить. В голове даже не было сомнений. Иначе зачем еще она пришла? — Значит так, мне этот ребенок не нужен, — процедил он сквозь зубы, — тебе галеоны или фунты? Деньги. Они всегда всё решали. И этот случай — не исключение. — Что? — скривила она свои губы. — Избавься от него. Вот, — суетливо оглядываясь, он схватил с консоли внушительную пачку денег и протянул ей. Этого должно хватить! Она вырвала их у него из рук и… швырнула вверх. Разноцветные бумажки взмыли, а потом медленно, будто осенние листья на ветру, начали опадать. Он стоял в этом денежном дожде и не понимал, что происходит. Она же пришла за деньгами. Или нет? Голова была пустой — ни единой мысли. Он часто моргал, словно глупый филин. В ушах нарастал гул, вытесняя внешние звуки. Схожие ощущения были от наушников-заглушек, которые надевались учениками при пересаживании Мандрагоры. Вот только сейчас, орущим младенцем, выдернутым из привычного грунта, ощущал себя он. Сквозь ватную тишину послышались далёкие голоса родителей. — Драко. — требовательный голос отца. — Сынок, где ты? — взволнованный матери. — Придурок! — гневный Грейнджер. Она силком сунула ему сложенные бумаги, которые с самого начала держала в руках, развернулась, хлестнув его по груди волосами, и выскочила за дверь. Остолбеневший, не в силах вымолвить ни единого слова, словно его рот был зашит, а язык отрезан, он стоял и смотрел на захлопнувшуюся дверь. Внутри — адское пламя. Снаружи — корка льда. Он развернул бумагу и уставился на непонятную картинку. Черно-белое неподвижное изображение чего-то, похожего на светлые фасолинки в темном супе. Он не успел рассмотреть как следует — листок был вырван из рук. — Гермиона Джин Грейнджер. Ультразвуковое исследование. Два плода. Девять недель, — сталь в голосе отца резала на живую. Мама ахнула, закрывая ладошкой рот. — Докувыркался? — зловещий шепот Люциуса не сулил ничего радужного. Драко часто дышал, тараща глаза на дверь, за которой минуту назад скрылась та, что изменила его жизнь в одну секунду. Обрывки той жаркой ночи покрыли пеплом его сознание. Всё это было для него слишком. Беременна… двойней… пиздец, блядь!

***

Она знала, что в таком состоянии нельзя аппарировать — разорвет в клочья. А потому неслась по улице, сломя голову, подставляя горящие щеки прохладному ветру. Вот же ублюдок! Тварь! Гермиона знала, что разговор может выйти не простым. Они ненавидели друг друга в школе. Мало что изменилось с того времени. И хотя в груди теплилась надежда, что он повзрослел. На деле он повёл себя как полнейший мудак, предложив ей деньги на решение проблемы с ребенком. Неужели он подумал, что она пришла к нему за этим? В его узколобом мире до сих пор во главе всего стоят деньги и чистота крови? Сволочь! Он не увидит этих малышей никогда. Уж она позаботится об этом!

***

— Мисс Грейнджер, к вам посетители, — испуганно прощебетала её помощница. — Мистер и миссис Малфой. Стакан в ее руке дрогнул. Она не ожидала увидеть их буквально на следующий же день. — Впусти их, — прохрипела она, залпом его выпивая. Зубы клацнули о край. Что ж, этого следовало ожидать… Первой вошла женщина. Она была ровно такой, как помнила Гермиона со времен школы: статной, тонкой, с абсолютно безучастным лицом. За ней в кабинет вошел мужчина. Не дожидаясь приглашения, он выдвинул стул для жены, а сам сел рядом. Молчание давило. — Добрый день, чем могу помочь? — миролюбиво начала Гермиона, демонстрируя уверенность, которую не чувствовала на самом деле. — Мисс Грейнджер, не будем ходить вокруг да около. Вы с моим сыном попали в весьма щекотливое положение, — мистер Малфой сидел нога на ногу, сверху — рука, усыпанная множеством баснословно дорогих перстней. — Мне ничего от него не нужно, — она вцепилась в край стола, скрывая дрожь в пальцах. В груди будто проснулся вулкан, дыша искрами и пеплом. — Видите ли, наш род — древний и влиятельный. Мы не можем допустить рождение детей на стороне. Это — удар по репутации, — как он умудрялся так холодно говорить, для Гермионы оставалось загадкой. Вот как, решил натравить на меня своих родителей… — Я не буду делать аборт, — разгневанно прошептала она, опасаясь, что помощница может услышать детали разговора. — Вам и не придётся. Вы станете Малфой и произведете на свет наследников. Бум! Вулкан изверг первый оглушительный залп. Вязкая лава растеклась по позвоночнику. — Вы рехнулись? — её глаза расширились, а рот приоткрылся. Она выискивала на лицах четы Малфоев намёк на шутку. И не находила. — Отнюдь, — мужчина с прищуром наблюдал за ней. Она перевела взгляд на женщину: её лицо было идеальной маской дружелюбия, однако пальцы выдавали волнение, дергая браслет на запястье. — Но я не хочу… замуж. Не планирую… я справлюсь сама… никто не узнает, обещаю! — Она вскинула руки, показывая чистоту своих намерений. Лава плавила нервы, пепел забивал легкие. Гермионе с трудом удавалось контролировать голос. — Мы не можем так рисковать, — отрезал мистер Малфой. — Свадьба состоится через месяц. Это не обсуждается. Бум!!! Если бы не сидела в кресле, она бы упала. В глазах потемнело. — Да кем вы себя возомнили! — она вскочила так резко, что ударилась бедрами о край стола. — Мисс Грейнджер, вы же деловой человек. Так давайте поговорим по-деловому. Ваш отдел в Министерстве не пользуется популярностью, о спонсировании, я уверен, вы даже не слышали. А скольких сирых и убогих вы мечтали защитить, вставая на пост главы «Отдела магической справедливости и реформ»? Уверен, великое множество. Но без стороннего финансирования это, увы, сложно. Улавливаете, куда я клоню? — самодовольно закончил мужчина, перекатывая перстни на пальцах. Всё то время, что он размеренно говорил, в её горле клокотала магма — чистая злость без каких-либо примесей. Он был чертовски прав! Её отдел был словно утлое судёнышко, плывущее против течения. Много усилий — мало результата. Её девичьи мечты о справедливости и улучшении магического мира медленно, но верно превращались в прах. Деловой подход, говоришь? — Хотите купить меня? — Гермиона опустилась на стул и откинулась, вглядываясь в холеного аристократа сощуренными глазами. Он нагло кивнул. — Это будет дорого. — Удивите меня, — что-то похожее на улыбку исказило его черты лица. Она постукивала пером по столу. В глазах появился расчёт. — Я пришлю вам свои условия завтра. Выкуси, напыщенный индюк! — С превеликим нетерпением буду ждать. Мужчина поднялся, галантно подавая руку жене, отвесил насмешливый поклон Гермионе и ушел, больше не сказав ни слова. Всё произошедшее напомнило какой-то дешевый фарс. Эти выверенные до мелочей слова. Изысканная манера речи. Холодность и безразличие. Аристократия во всей своей гнилой красе. Гермиона поймала себя на том, что она и правда хочет удивить этого сноба, чтобы его темно-серые глаза вылезли из орбит от её наглости, а зубы сжались до скрипа, оценивая урон, который она нанесет его положению.

***

— Отец, я имею право голоса в касающемся меня напрямую вопросе. И я против! Я не женюсь на Грейнджер, — Драко планировал оставаться сдержанным, но его голос неконтролируемо срывался. — Право голоса ты утратил, когда начал разменивать свою жизнь на клубы и одноразовые связи, — он смотрел на него с презрением. В груди всё заклокотало. Он неверяще смотрел в глаза человека, которого в детстве считал всемогущим, и чувствовал, как его мир распадается на атомы. — Ты серьезно?! Да я всю юность положил на ублажение твоих прихотей! Моя мечта стать профессиональным игроком в квиддич пошла нахер, когда ты устроил меня в школу бизнеса. Я думал, что после окончания буду иметь хоть какой-то вес. Но тебе нужен не сын, не равный партнер — тебе нужна тень!! Драко сорвался. Впервые по-настоящему не просто повысил голос, а орал. И в этом крике было так много: боли, обиды, отчаяния. Но отец лишь усмехнулся. — Ты слишком молод, чтобы принимать решения. Поэтому это делаю я. Расслабься и пожинай плоды. Драко хотелось смести всё со стола: порвать бумаги, разбить вдребезги дорогущую чернильницу, пресс-папье и дурацкую колдографию, на которой он, всё еще пребывающий в радужных мечтах, вскидывал руку с зажатым в ней дипломом, сверкая счастливой улыбкой. Вместо этого он сжал кулаки и до боли напряг челюсть. В арочное окно настойчиво постучалась сова. Отец взмахом палочки открыл створку, впуская птицу. Она уронила на стол увесистый конверт. Драко не смог разглядеть имя отправителя. Отец вёл себя так, будто находился в комнате один — не говоря ни слова, вскрыл письмо, начал читать. А затем его брови поползли вверх. — А она не промах. Настоящая львица. Драко не выдержал: — Ты о ком? — О твоей будущей жене. Мисс Грейнджер прислала условия, на которых согласна взять нашу фамилию. Блядь… отец и её подмял. — И что там? — М-м, тебе всё же интересно? Отец держал в руках бумаги, вглядываясь в его лицо. Драко надеялся, что оно выражало только безразличие. — Хочу узнать, за сколько тебе удалось её купить. Насколько я помню со времен Хогвартса, она несгибаемая. Люциус покачал головой: — У всех есть точка сгиба. Нужно только знать, куда давить. Скажу одно — она удивила. С этими словами он протянул ему бумаги, а сам выпустил птицу, положив галеон в мешочек на шее.

***

Уважаемый мистер Малфой. В ответ на ваше «предложение», касающееся возможного заключения брачного союза между мной и вашим сыном, сообщаю: я готова рассмотреть этот вариант при соблюдении следующих условий. Позволю себе изложить их в структурированном виде — чтобы нам обоим было проще ориентироваться в деталях. 1. Профессиональные и политические гарантии 1.1 Моё назначение в Визенгамот с правом решающего голоса. Я должна иметь возможность представлять интересы не только семьи Малфой, но и широкой общественности. 1.2 Отдел магической справедливости и реформ получает статус самоуправляемого подразделения, подотчётного напрямую Визенгамоту. Никаких проверок, аудитов или внешнего контроля со стороны частных инвесторов, включая вас лично. 1.3 Создание Совета реформ при моём отделе. Состав Совета определяется мною без ограничений по происхождению, крови или социальному статусу. Даже те, кого вы всю жизнь предпочитали не замечать, должны получить голос.

***

Драко оторвался, чтобы переварить прочитанное. Это было… сильно. Он ожидал баснословной суммы, громких условий содержания её и детей. А увидел тонкий ход стратега. Даже привычная холодная маска не могла скрыть всю степень его удивления.

***

2. Финансовые и юридические аспекты 2.1 Единоразовая выплата от главы семьи, которую получает после заключения брака Драко Малфой. Это обеспечит молодую семью возможностью самостоятельной предпринимательской и финансовой деятельности. Вы сохраняете честь рода, мы — независимость. 2.2 Я сохраняю свою фамилию, добавив вашу через дефис: Грейнджер-Малфой. Моё имя не подлежит стиранию ради традиций, которые я не разделяю.

***

Драко перечитал строку о единоразовой выплате трижды. Молча уставился на отца. Интересно, он дошел до этого пункта? Странное чувство поселилось где-то под рёбрами. Его удивление, что кто-то посмел ставить такие условия, сменилось недоверием. Она не просила золота себе — она требовала свободу ему.

***

3. Личные условия 3.1 До рождения детей мы с мистером Малфоем живём раздельно. Причина — стабильность, безопасность и отсутствие лишнего внимания прессы. 3.2 В случае расторжения брака дети сохраняют имя и статус наследника семьи Малфой. Брак — не инструмент контроля, а юридическая формальность для защиты детей. 3.3 Ни вы, ни кто-либо из вашей семьи не имеет права вмешиваться в мою профессиональную или личную жизнь, включая магическое наблюдение, слежку или давление. Нарушение этого пункта автоматически аннулирует брак по моей инициативе. 4. Публичная часть После заключения брака Вы, мистер Малфой, делаете официальное заявление о новом курсе семьи Малфой — курсе, направленном на сотрудничество с Министерством, поддержку реформ и равенство всех магов перед законом. Считайте это нашей брачной клятвой. 5. Заключительные положения Если вышеперечисленные пункты кажутся Вам чрезмерными, существует альтернативное решение. Мы можем избежать брака, сохранив репутацию обеих сторон. Вы забываете обо мне — я о Вас. Дети никогда не узнают, кто их отец, история не запомнит этот эпизод. Это — самый простой, безопасный и, смею заметить, более гуманный вариант развития событий. Если же Вы выбираете союз, описанный выше, прошу считать настоящий документ основой для заключения брачного контракта. С уважением, Гермиона Джин Грейнджер.

***

Бумага пахла чернилами и вызовом. Он впервые почувствовал, что перед ним не просто женщина, а человек, способный загнать его отца в угол. — Ты поедешь к ней, — голос Люциуса вырвал его из размышлений. — Зачем? Видит Мерлин, он совершенно не хотел её сейчас видеть! Однако голос отца звучал как сталь — не допуская ослушания. — Обсудишь условия. Грейнджер-Малфой, — язвительно сказал отец и поморщился. — Уменьши её аппетит. Справишься? Драко понимал, что она хочет очень много: власть, безопасность, независимость. Но всё это не для себя — для их будущей семьи. Сильная, умная… она не хотела золота, не дрожала перед именем Малфой. И где-то глубоко внутри закралось чувство уважения, которое он никак не ожидал испытать.

***

Гермиона умела ждать — спокойно, расчетливо, без суеты. Но прямо сейчас ей хотелось мерить кабинет шагами и ковырять ногти — старая привычка, избавиться от которой ей стоило огромных усилий. В Хогвартсе на её больших пальцах не было живого места: кутикула кровоточила, воспалялась, даже ранозаживляющее зелье не помогало. Причиной был он — Малфой. Мелкий отпрыск чистокровного, не упускающий случая поиздеваться над ней. Она старалась думать о делах, о будущем, но даже все эти бумаги на столе не могли вытеснить воспоминаний о его насмешках. И вдруг — резкий стук. Дверь распахнулась. — Грейнджер, — та самая наглая ухмылка. Гермиона замерла на месте. Вспышка раздражения сменилась холодным расчётом. Этот визит — часть игры, и она намерена играть по своим правилам. — Малфой. — Я здесь, чтобы обсудить условия соглашения. Интересно, насколько уверенным он себя чувствовал, если ему пришлось сложить руки на груди. — Вот как. И что же, приехал без папочки? — не удержалась от насмешки Гермиона. Он пренебрежительно фыркнул, но ей всё же удалось его задеть — она это поняла по вмиг ставшими красными щекам. — Давай обсудим всё как взрослые люди. Она не могла себе отказать в желании язвить, будто змея сидела в её чреве, заставляя прыскать ядом: — А ты так умеешь? — Мерлин, женщина, уйми свой сарказм. Я приехал по делу! Он уселся напротив, выкладывая на стол её письмо и постукивая по нему пальцем. — Кто тебе помогал? Гермиона нахмурилась и повела плечом. — Никто. — Сама? — ей послышалось или в голосе была толика удивления? — Да. А что — женщины, с которыми ты обычно спишь, не блещут интеллектом? — Мы особо не разговариваем, — буркнул он себе под нос, а затем громче, — Очень грамотное предложение. И предусмотрительное. Однако, есть несколько моментов, которые требуют правок. — Что ж, я вся внимание, — она откинулась в своем удобном кресле и смерила его оценивающим взглядом. — Развод в семье Малфоев невозможен до достижения совершеннолетия детей. Он выжидающе смотрел на неё, прокручивая фамильный перстень вокруг пальца — совсем как отец. — Разумно. Принимается. — Двойная фамилия — хороший ход, — он одобрительно склонил голову, — Вот только Малфои должны идти первыми. — Малфой-Грейнджер? — Именно. Ты выходишь за мужа — за Малфоя. Несколько секунд они боролись взглядами. Наконец Гермиона с ехидной улыбкой выдавила: — На самом деле я добавила этот пункт, чтобы позлить твоего отца. Малфой усмехнулся: — И тебе удалось. Видела бы ты, как его перекосило. Они одновременно хмыкнули, но миг кратковременного единства прошел так же быстро, как и настал — они погрузились в молчание. — Мы должны будем жить вместе сразу после заключения брака. Иначе пресса смешает нас с грязью. Они умеют копаться в чужом белье. Гермионе показалось, что ему было неловко обсуждать это. Она кивнула, принимая и эту поправку. — Что-то еще? — ей стало не по себе от его пронзительного взгляда. — Да… четвертый пункт… спасибо за него. Внезапно она ожесточилась. — Это не ради тебя. Просто не хочу однажды понять, что он управляет моей жизнью так же, как твоей, — её голос сочился ядом. Малфой молчал, глядя на неё исподлобья. — Ты нихуя обо мне не знаешь, — низким угрожающим тоном сказал он. — Надеюсь, и не узнаю. На этом всё? Он смотрел на неё так, что хотелось содрать с себя кожу и чесать-чесать-чесать. Но она всего лишь смотрела в ответ. От напряжения воздух словно потрескивал: чиркни спичкой — сгоришь. — Внеси правки и отправь копию мне на подпись, Малфой. — Приказывать будешь своим подчиненным, Грейнджер. — Дверь — там, — демонстративно махнув рукой, она склонилась над якобы архи-важными документами, не различая ни строчки. — До встречи через месяц на нашей свадьбе! — прошипел он и яростно хлопнул дверью на прощание. Вдох — выдох. Внутренности скрутило тошнотой, которая мучила её всю неделю. Ублюдок… Её вырвало прямо на стол. — Скорджифай, блядь!