Вокс-хитителен

Зависимость не обязательно означает сексуальную одержимость, даже не одержимость тем или этим в частности. Быть зависимым – значит оказаться в ловушке, в ловушке, всё более требовательной и бесконечной.

***

      Вокс, пожалуй, переступил дозволенную черту, за которой жажда власти перерастает в болезненную и убивающую личность зависимость. Поначалу это казалось обыкновенной и всеми понятной манией величия, ненасытная потребность в восхищённых взглядах, в том, чтобы каждый, будь то ангел или демон, смиренно склонял голову перед его великолепием. Теле-демону было неважно, кто именно возносит его, самое-самое главное, чтобы возносили. Возносили и всё на этом. Чтобы в глазах окружающих горел тот самый огонь обожания, без которого его существование теряло какие-либо краски. Но со временем эта зависимость обрела лицо. Конкретное, неуловимое, завораживающее. Как он докатился до этого? Вопрос, на который нет явственного ответа. Возможно, всё началось с восхищения, невольного, подавляемого, но оттого не менее жгучего. Аластор был тем, кого невозможно игнорировать, хоть тресни, харизма растекалась по всему грешному и мерзкому аду, волна радиопомех, просочившаяся в каждую дыру, заставляющая сердца часто-часто биться. Привыкший считать себя центром вселенной, Вокс, вдруг осознал, есть кто-то, кто затмевает его. Кто-то, чьё присутствие заставляет его усомниться в своей эдакой ахуенности и извечной уверенности. Естественно, зависимость приняла новую форму. Из жажды всеобщего поклонения она превратилась в одержимость одним конкретным существом. Аластор стал для Вокса не только соперником, но и отличной альтернативой вещи. Вещь, которую хотелось подчинить, сломать, сделать своей. Вещь, которая, будучи в его руках, доказала бы стопроцентно, Вокс по‑прежнему владыка, по‑прежнему тот, кто диктует правила и кого должны бояться все, даже жалкий Люцифер и его ничтожно-глупая дочурка с мужицким именем — Чарли. Вокс, к сожалению, ловил себя на том, что следит за каждым шагом радио‑демона, анализирует его слова, пытается предугадать ходы и ломает свою прямоугольную голову. Развитый разум, привыкший оперировать гигабайтами информации, теперь был забит лишь одним образом Аластора. Этот искренний смех, манера держать микрофон, даже то, как он поправлял монокль. О, блять, всё это заставляло колени Вокса позорно подгибаться. Быть зависимым от демона, это уже что-то из рода выходящее, но быть зависимым от Аластора… Это...хм, как пытаться удержать в руках разряд молнии, больно, опасно, как некстати невозможно оторваться. Вокс понимал, что теряет себя, что его жажда контроля над этим существом (не иначе, как существом) лишь усиливает его собственную уязвимость и массовое унижение. Но остановиться уже не в силах н-и-к-а-к. Аластор был фактором доказать всем. Фактором, без которого бренный мир Вокса начинал рассыпаться на мелкие и разноцветные пиксели. Но, в отличие от «вещей», Аластор не мог быть просто использован. Он не был покорным орудием, которое можно с чистой душой направить в нужную сторону и получить оправдывающий ожидания результат. Он был упрямо-своевольным, упертым, сворачивался в клубок в самый неожиданный момент и выдавал неожиданный выкид, от которого у Вокса сводило всё. На то он и олень. Парнокопытный, упрямый и делающий всё так, как он того захочет. Аластор в последнее время стал для Вокса чем-то вроде классного наркотика, все мысли только о нем, все события с ним, особенно в те периоды, когда он думает о будущем, представляя себе все сущее своей вотчиной и подданными. А особенно Аластора он так представляет. Это помогает уснуть. Вокс отныне страдал бессонницей, но стоило Аластору проторчать в его башне, так сон улучшился. Вокс пытался это отрицать, ну что вы, конечно, всеми силами убеждал себя в том, что это очередной приступ эгоизма, минует да и там, глядишь, утихнет, как и остальные чувства, которые рано или поздно потеряют весь свой смысл. Но в те самые моменты, когда его взгляд невольно скользил к экрану, на котором отображалось лицо Аластора, или в те моменты, когда он слышал его проникающий до мурашек голос, у него не оставалось ни единого шанса убежать от ощущения, что этот ебучий олень занимает все его мысли, и все выходки Вокса как-либо связаны с одним только Аластором. Все действия Вокса пересекаются к тому, чтобы быть ближе к Аластору. Но как бы там ни было, Вокс держался. Отмахивался, отвлекался, занимался своими делами, игнорировал очевидное. Его эго ещё не утратило своей значимости и по-прежнему стояло на первом месте. Да кого он обманывает. Оттого даже то, что ему, собственно, всегда доставляло искреннее удовольствие теперь стало напоминать бессмысленную тягость в попытках отвлечься от мыслей о радио-демоне. Пока Вокс, как дурак, боролся сам с собой за контроль над собственным разумом, Аластор, похоже, даже не подозревал о том, что стал предметом сильной одержимости. Он жил своей жизнью, насыщенной яркими эмоциями и безмерно-увлекательными приключениями, стоило очутиться в отеле и познакомиться поближе с дочуркой Люцифера. Пока Вокс страдал от обиды, которую копил долгие годы после травмирующего отказа Аластора, сам Аластор наслаждался в аду без каких-либо насущных проблем. Статус, сила, очарование… все при нем. Всё у этого оленя! Но хуже всего было то, что Вокс, сам того не замечая, становился всё более зависимым от идеи быть ближе к радио-демону, ближе в самом прямом смысле этого слова. Очень стыдно в этом признаться даже наедине, даже Валу и Вельветт, которым он доверял больше всех, в том, что ему так хотелось касаться его бледно-бежевой кожи и красных волос, мягче перьев райских птиц. Хотя, как бы, Вокс без понятия, каковы крылья у «Райских птиц», но это то, что приходит ему в голову. Хотелось обхватить его осиную талию, смотря на которую невольно спрашиваешь себя, а присутствуют ли у Аластора вообще жизненно необходимые органы…провести кончиком синего язычка вдоль острых и рвущих кожу ключиц, услышать, как… Ох. Довольно. Вокс злопамятен, от того и помнит всё, что только можно. Тот проклятый и мерзостный день, когда его эго впервые ощутило горечь настоящего унижения. Представляется собственный дисплей в то время, искаженный оскорблением, которое впервые ему причинили. Вокс такой спокойно-невозмутимо-самоуверенный, увы, почувствовал себя безоружным, его личную крепость взяли напролом при помощи катапульты и опустили в болото презрения. И за что? Он ведь только-только попал в ад и был очарован, громко сказать, восхищён силой Аластора, про которую трындели из любой дыры, кому только не лень. А в итоге… Эта красная мразота посмела ударить его лицом в вонючую грязь! Оскорбительный комментарий, брошенный ему в прямо в лоб радио-демоном всё ещё отзывался эхом в его сознании. Ужас, обида и злоба перемешались в какую-то эмоциональную солянку, которая до сих пор не успокоилась и не забылась. Он не мог простить Аластору этого. Как тот посмел пренебрегать его величием и не уважать, как того заслуживал?! По какой такой причине? Потому что, видите ли, Вокс новенький в аду? Глупо и наивно выглядел? Это не имело значения. Никакого значения. Отныне Вокс не будет глупо выглядеть ни в чьих глазах. Ни в глазах Ви, ни в глазах этого сумасшедшего оленя. Никогда и ни за что. Вокс не любил проигрывать, но проигрывать Аластору, похоже, не любил больше всего. Все годы их не самого лучшего знакомства он искренне считал себя чуть ли не центром вселенной и пупом ада, а появление кого-то, кто затмевал его, это как удар под дых. Каждая их встреча-дискуссия заканчивалась победой Аластора, и хотя Вокс ни разу не показывал этого, внутри клокотала нешуточная обида и жалобные стоны сердечной боли. Он злился, бесился и недоумевал. Но больше всего его бесила беспечная усмешка Аластора, которая никогда не сходила с его лица. Как же хочется увидеть, как Аластор корчится от боли и умоляет остановить сладострастные мучения. Вокс ну никак не мог поверить, что кто-то может быть лучше него в словесных баталиях, или, млять, кто-то, мог быть весомее его мнения. Но сколько бы Вокс не старался возражать Аластору или спорить с ним по тем или иным причинам, это никогда не помогало ему одержать верх, тот всегда оказывался точнее-хитрее-умнее. Вокс злился до глюков в сенсорах и сжатых челюстей на собственный счёт. Чем объяснялась исключительная популярность Аластора? Почему же публика неизменно выбирала его выступления и искренне смеялась над его остротами? Вокс считал себя достойным такого же внимания, такого же восхищения. И то, что в горькой реальности все было совсем наоборот, неприятно жгло его и без того слабое эго, которое может пошатнуть даже дуновение мёрзлого ветра. Он никогда бы в этом не признался, но каждая похвала в адрес радио-демона, взор, устремлённый на него, причинял Воксу невероятную и гложущую боль в сердце. Какое-либо упоминание имени Аластора или его выходок, попытка сравнить его и оленя… это всё сродни тысячам кинжалов, которые упорно вонзаются в самолюбие. Вокс, конечно, не глупец, понимал, что просто завидовал Аластору. Очень и очень завидовал его силе, власти, популярности и харизме. Ему приходилось признать, что Аластор действительно был лучше него во многих аспектах. Умел лучше общаться с окружающими и имел широкий круг общения, в отличие от Вокса, который всегда держался «немного в одиночестве», предпочитая уединение в собственных мыслях и размышлениях. Хоть Вельветт с Валентино и были всё время вместе с ним, но даже они бы не поняли его потребность во власти и управлении над Аластором. Вельветт с Валом в принципе на понимали, почему Вокс настолько сосредоточен на Аласторе. Теле-демон говорил самому себе, что всё дело в соперничестве и в желании доказать свою значимость, но в глубине души понимал, что дело далеко не в этом. Его сердце постоянно ныло, когда он видел, как к Аластору подходят другие демоны с восторженными взглядами и щебечущими комплиментами. Аластор то, Аластор сё! Чувствовал жжение ревности при мысли о том, что Аластор мог легко зачаровывать кого угодно своей красотой и харизмой. Даже с Чарли Аластор спелся, и эта принцесса ада сумела получить хоть какое-то доверие демона. Почему у всех всё так ебать просто и легко? Зато ему надо из кожи вон лезть в отчаянных попытках доказать что-то кому-либо. Он знал себя и понимал, что если бы не Аластор, то не испытывал бы столь сильную обиду. Какая разница была бы ему до этого оленя с его красотой, силой, популярностью? Но не мог ничего поделать, не мог игнорировать это болезненное чувство в груди, сжимающее его сердце каждый раз, когда он слышал до тончайших деталей привычный ему смех или замечал прячущуюся за микрофоном улыбку.

***

Вокс любовался своим пленником тысячи раз на дню. Аластор. Весь из себя такой беспомощный, связанный, тело властно обвили провода. О, это зрелище сводило с ума. Вокс в принципе без ума. Безоговорочно сильно хотелось издеваться над статным и худым телом, сдавливать талию, удерживая его, заставляя извиваться от разрывающей внутренности боли. И, если подумать, то Вокс может легко манипулировать этой тушей, заставлять прогибаться под себя, отдаваться в не шибко то милостивые мужские руки. Блаженство. Как сладка жизнь! Настал этот распрекрасный день, когда эта красная скотина была в его полном распоряжении. Теперь он принадлежал ему, телом, душой, сердцем, разумом, всем тем, что составляло Аластора. А если и нет, то скоро будет. Непременно. Он подошёл к Аластору, который лежал на постели. Они были в спальне. Понятно, по какой причине Вокс приволок Аластора именно сюда. Смотрит пристально, точно пытается просканировать. Вокс видел, как красноватый зрачок у Аластора расширился, а сам демон саморучно дернулся в его сторону, но, конечно же, не смог двинуться дальше, потому что был крепко обвит проводами от ног до горла. Привод в сенсорах у Вокса перегревается, думает теле-демон, что откровенно говоря, задолбался. Чувствует, механизмы сегодня предстоит бережно латать и приводить себя в порядок. Если, конечно же, он не взорвется бомбой от всего совершающегося. И плевать, на всё-всё плевать. Ублюдок, он что, его любит? Как же так делается? Вокс не знает. Ничего не знает. И не хочет знать. Пусть Вокс всего лишь телевизор, пусть лишь какая-то груда металла, но сейчас, в эту минуту, в эту секунду Вокс одержим Аластором. У Вокса нет в запасе другого обозначения и не будет никогда, чтобы описать это желание-ощущение, когда он готов отдать всего себя, когда он хочет отдать, когда не сумеет не отдать, хоть что-то, хоть какую-то маленькую частичку себя. Ведь, кроме себя самого, ему отдавать пока нечего. И нет ничего сильнее этой потребности. И нужно ли что-то отдавать? Даже команда «выключить» сейчас для него, всего лишь звук пустой. С кратчайшей секундой всё сильнее-быстрее-мощнее, только бы удержать этот поток чувств, сделать его своим навсегда. Лишь бы не отпускать Аластора и держать его у себя вечность. Аластор полностью в его власти. Неизвестно, сколько времени у Вокса есть. Часы? Дни? Недели? А может годы, а может вечность, до тех пор, пока не свихнётся он или же сам Аластор. На какой срок ему хватит сил? Сколько ещё он сможет держать его здесь? Беспомощного, прикованного к кровати в этих чертогах, где окна наглухо завешены, чтобы не пробрался ни единый луч зловещего красного света? Не отводя внимательного взгляда от его лица, Вокс своевольно протянул к нему свои руки. Холодные металлические пальцы аккуратно облапали челюсть радио-демона. Затем бесцеремонно запустил руку в огненно-красные волосы Аластора. Размял пряди, почувствовал их шелковистость. Они были такими мягкими, приятными… Прикосновение к волосам Аластора сродни прикосновению к атласу. Вокс, конечно, не мог насмотреться на него вдоволь. Каждую черту его лица, изгиб тела, мельчайший-очень-незначительный-жест, невинный взмах ресниц Аластора запоминал и запечатлел в своей памяти навеки вечные. Всё внимание было отдано ему, всё сфокусировалось в этот момент на одном единственном существе. Аластор-Аластор-Аластор... Как ни странно, Аластор молчал. Он вовсе не пытался издать лишний звук. Сдерживал себя, попросту не желая давать Воксу, этому ублюдку, возможность услышать хоть что-то, что слетит с его рта. А Вокс, да чтоб он был проклят, только и делал, что ждал хоть какой-то попытки сопротивления или реакции с его стороны, чтобы начать издеваться во всю.       — Любопытно наблюдать, как ты пренебрегаешь условностями. Скажи, это сознательный вызов или просто недостаток воспитания? Полагаешь, что подобные вольности допустимы? — Аластор корчит игриво свои брови, смотря на телевизионного демона, когда ощущает, как соперник вновь лапает его, гладит щеку, подбадривает. Вокс, естественно, ожидал, что Аластор попытается начать какой-то задорный спор со своими этими привычными ему «псевдо-интеллектуальными» словечками, начнёт подколы-насмешки, однако, такой ответ несколько удивил.       — Ты не представляешь, насколько мне плевать на условности и правильность чего-то там. К тому же, разве я не могу сделать с тобой все, что захочу? Ты полностью в моей власти, не забыл?       — Разумеется, можешь, — не стал возражать и препираться Аластор, дёрнув оленьими ушами вверх. Ладно, он-то норовил казаться как можно более спокойным, однако чувствовалось, что это ему даётся с огромным и непосильным трудом, — Но, твоей власти? Это пока что, мой завистливый и зависимый от новых технологий дружок. Ничто, даже стальные путы, не удержат меня вечно. И когда я отсюда выберусь, ты пожалеешь о каждой секунде, проведенной со мной. Вокс сузил ярко-бирюзовые глаза. Слова о том, что тот с лёгкостью выбьется на свободу, неприятно сжали эгоистичное сердце. О нет-нет, парнокопытное чудо, ты не убежишь отсюда никогда, копытца твои не увидят более неплодовитой земли адской.       — М-м...Какая самоуверенность, Аластор! Надумываешь, что у тебя есть хоть один шанс против меня? Разве не осознаешь, в какой ситуации оказался? Наш сильный радио-демон полностью бессилен, я могу сотворить с тобой все, что пожелаю. А что ты можешь? Хихикать да колоться? Иначе на что оленю рога? Я раньше и не замечал их у тебя...— Вокс оценивает чёрные приросты на чужой макушке и помечает, что они совсем-совсем крошечные, молочные точно. Умеет ли Аластор бодаться?       — Мне жаль тебя огорчать, дружище, но ты забыл простейшую вещь. У всего есть слабое место. И я чудесно знаю твое, — усмешка Аластора становилась более явственнее, не ставя в счёт того, как сильно затекали связанные руки и затекала шея. Не стоит в принципе думать о том, как близко Вокс к нему склонился, как кончик металлического указательного пальца скользнул по его аленькому уху. Оленьи уши самая чувствительная вещь и Аластор мог бы с лёгкостью это подтвердить, — Ты можешь иметь власть над моим телом, можешь связать мои руки и удержать меня здесь, но разве ты способен контролировать мои мысли? Изменить отношение к тебе? Вокс нахмурился, черты написаны углём. Ему совершенно не нравилось, куда повернулся ход безобидного разговора. Если его вообще можно назвать безобидным.       — Конечно нет. Но, знаешь ли, не обязательно контролировать твои мысли, чтобы контролировать тебя. Я могу заставить тебя подчиниться мне совсем другими способами.       — И каков же твой план, позволь поинтересоваться? — нахально лыбится Аластор, подавляя дрожь, пробежавшую табуном по телу от ощущения прохладной стали.       — О, у меня много планов на твою голову, — подытожил Вокс, гладя его ушки, наслаждаясь тем, как Аластор мучительно вздохнул и опустил их, жмуря хитрые глаза, — Куча идей, что можно сделать с тобой в подобных обстоятельствах. И поверь мне, после того как я с тобой закончу, в твоей башке не будет ни единого свободного уголка, куда ты смог бы спрятать хоть какие-то мысли только о себе. Ты будешь моим. Я разузнаю о тебе всё. Иначе весь ад поведает о том, что я лишил чести и достоинства сильнейшего радио-демона. Ты ведь не хочешь быть оскверненным и изнасилованным? От горячего дыхания Аластора запотело стекло на экране Вокса. Аластор не дурак. Вокс прав, если о его позорном пленении узнает кто-либо другой, он будет посрамлен. Слаженная репутация мощного демона будет уничтожена, и о нем будут лишь шептаться с презрением и смехом, а не с восхищением, извечной тревогой.       — Какая речь, — протянул радио-демон, категорично не обращая внимания на то, насколько дрожат его оленьи уши. Он старался думать о чем угодно, что могло бы отвлечь от мысли о холодных пальцах, по ощущениям, из стали, гладящие его щеку, изуродованную синяком, в последствии полученным из-за того, что разозлил ранимую технологию в виде Вокса. Мерзко. Куда только свои руки распускает? В смысле, тут даже говорится не только об насильственном характере, но и «заботе» позже. Это всё так чуждо Аластору. Ощутив прикосновение, ладонь, бесцеремонно лёгшую на худое бедро, Аластор забеспокоился ни на шутку и стал часто-часто дышать. Зрачки его по животному расширились, а взгляд, как у напуганного оленя, заметался по просторной спальне. Он судорожно цеплялся за детали интерьера, тяжёлые синие бархатные портьеры, тусклый отблеск канделябра, за причудливую резьбу на изголовье кровати, лишь бы не возвращаться к навязчивому ощущению наглой руки, нарушившей его личное пространство. В общем-то, пытался ухватиться за хоть что-то, за малейший ориентир в этом внезапно ставшем враждебным пространстве, но сознание то и дело возвращалось к навязчивому, обжигающему и срамному касанию. Не хотелось смотреть в похотливые глаза своего мучителя, насильника и по-совместительству соперника. Прям микс какой-то получается. Походу, Аластор тот ещё везунчик. В плохом смысле, конечно же. Прикосновение не было грубым, что вы, вовсе нет, скорее легкомысленным, бережным, но от этого не легче. Только хуже в сотни раз. Вокс водил кончиками пальцев по бедру Аластора, подцепляя ткань и размышляя, из чего бы она могла быть сделана. Что за старье носит радио-демон? Аластор уже и не помнил когда в последний раз кто-то касался его так. Аластор сам себя там не трогает. А другим не позволяет тем более. Вокс помечал реакции Аластора, и именно поэтому не торопился. Ему нравилось наблюдать как последний дёргается каждый раз, точно школьница-девственница. Видеть, как расширяются зрачки, как сбивается дыхание, видеть, как стыдливо опускаются уши. Ему хотелось упиваться, насладиться, насладиться тем, как Аластор будет извиваться под ним не потому что захочет того, а потому что не сможет контролировать своё тело. Вокс навалился всем телом, вдавливая излюбленного противника в пружинящий матрас. Мерное дыхание сбилось, вырвавшись коротким хрипом, когда вес руки теле-демона пригвоздил затылок оленя к подушке. Колени твёрдо уперлись в бока бедёр, лишая малейшей возможности вывернуться, провода со всех сторон обхватили осиную талию, сжимая в чудовищных тисках, не давая нормально вздохнуть. В этой позе, полной власти и безоговорочного доминирования, Вокс замер, глядя сверху вниз, хищник, наконец настигший наглую и быструю добычу. Он склонил голову к Аластору, приблизив своё «лицо» на несколько дюймов к его уху.       — Как же хорошо ты смотришься со связанными руками… Выглядит отлично. Чего ты куксишься? Разве тебе не нравится такое положение вещей? Быть в такой унизительной ситуации было противно до тошноты. Кому это может нравиться?       — О, отнюдь не в том дело, что мне не нравится… — Аластор примечает чужую, противно светящуюся улыбку и давит из себя ответ, — Всякое положение вещей, если ты позволишь выразиться, лишь временно. Вокс посмеялся и размашисто облизнул его щеку, пока Аластор в отвращении повернул голову, не в состоянии вынести близость этого остолопа. Эта дерзкая самонадеянность Аластора очень уж забавляла.       — Правда? Не могу не заметить, что в этой ситуации контролирую всё Я, а ты лежишь, не в силах сопротивляться. Ты даже руки двинуть не можешь, не то что встать! Это была горькая правда в самом её чистом виде. Вокс контролировал любую клетку его тела. Вокс мог сделать с ним всё, что ему заблагорассудится, а он ничего не сможет поделать. Разве можно представить что-то более унизительное? Попытки сопротивляться приносили боль, провода на любую реакцию давили сильнее и жёстче, особенно запястья, натирая до красноты. Сдаться, поддаться, отдаться… Аластор ни разу не рассматривал такие варианты.       — Не то чтобы это было проблемой…       — Нет? То есть, тебе нравится лежать, связанный и беспомощный подо мной? Это тебя устраивает?       — По сравнению с другими вариантами, это определенно самый комфор-… Аластор осёкся на полуслове, чувствуя, как Вокс, мать его, настойчиво трётся о его пах. Аластор не ощущал от этого никакого возбуждения, скорее, это приносило отвращение вперемешку с недопониманием ко всей происходящей ситуации.       — О, нет-нет, не нужно молчать. Я хочу слышать твои причитания, мне доставляет это огромное удовольствие. Аластор крепко зажмурил глаза. Не хотелось это извращение даже видеть. Было больно, неприятно и чертовски унизительно, но, тем не менее, Аластор не смог подавить короткий стон, вырвавшийся из груди. Он сразу же прикусил губу, не желая ещё больше подпитывать самолюбие Вокса, хотя в этот раз было чересчур поздно. Чересчур поздно.       — Так давай, Бэмби. Давай, жалуйся, сопротивляйся, дерзи. Мне всё это очень и очень нравится. Нравится, когда я потираюсь о тебя? Ты что-то чувствуешь? Или ты импотент? Кастрирован? Дай угадаю, это Чарли сделала с тобой? — Вокс громко смеётся от собственных шуток, не воспринимая асексуальность Аластора всерьез, — Ты ведь теперь у неё на поводке, домашний зверёк! Аластор, должно быть, попросту никогда не занимался действительно хорошим и приятным сексом, и типа, придумал себе эту «асексуальность». Бред! Всем нужен секс, это жизненная необходимость! А Аластор как обычно эдакий нетакуся. Раз ему и вправду неприятно, то Вокс счастлив. Значит, он унизит его именно так. Аластору было невыносимо противно, неприязнь пронизывала всё его тело. Пока Вокс смеялся, сам Аластор опустил оленьи уши и не понимал, что тот от него хочет. Любое прикосновение этого выблядка оставляло на коже ощущение липкого, въедливого пятна, от которого невозможно отмыться, наверное, никогда. Чужие пальцы, бесцеремонно скользящие по телу, казались оскверняющими, вторгающимися в пространство, которое он ревностно оберегал как последнюю крепость собственного «я». Особенно гадок был этот нарочито вкрадчивый призыв к соитию, не просьба-желание, а именно приказ, облечённый в фальшивую нежность. В нём слышалась насмешка, пренебрежение, откровенное издевательство над самой идеей согласия к обоюдному половому акту, который, как правило, должен приносить удовольствие обоим партнёрам. Это не стремление к близости, а демонстрация власти, жестокий, порочный жест, призванный унизить, растоптать остатки достоинства. Внутри радио-демона разрасталась ярость, сплетаясь с отвращением в единый спутанный клубок. Минутное мгновение в этой удушающей близости казалось вечностью, всяким нервом ощущая, как граница между ним и этим вторжением стирается насильно, без его согласия. Аластор всегда отрицал то, что у него могла быть близость с кем-то. Противно от одной лишь мысли, что ему придётся делить с кем-то свою излюбленную постель и тело, которое навсегда принадлежит только владельцу, больше никому.       — Противишься? — вкрадчиво прошептал теле-демон, касаясь сжатых губ Аластора. Аластор молчал. Молчал и Вокс. Аластор не сопротивлялся. Вокса это злило. Где же, интересно, его напыщенная любовь к себе, уверенность и вечное ощущение своей власти? Где оно всё?       — Что-то ты скучен стал, олень эдакий. И не будешь даже качать свои права? Пытаться что-то сделать? Аластор молчал. Упрямо, до скрежета зубного, молчал. Но Воксу это точно не нравилось. Ему нравилось сопротивление, дерзость, привычное упорство Аластора. Это в нем ему и запомнилось.       — Что, уже язык проглотил? — Вокс коснулся его груди, кладя руку прямо на сердце, чувствуя размеренный стук. Вроде живой... Так чего молчит? От этого Аластор отвёл взгляд, более ничего не ответив. Нет. Нет, так не пойдёт. Вокс схватил его за подбородок, больно сжимая, развернул к себе лицом. Алые глаза Аластора были прикованы прямо к нему, на лице ни единого выражения, ни капельки эмоций. Он будто и не чувствовал боли вообще. Да чего с ним происходит то?!       — Смотри на меня. Где твоё самодовольство, Аластор? Вечное упрямство? Дерзость? Разве ты не хочешь попытаться меня остановить? Аластор как воды в рот набрал. Не отвечал ни словечка, зато смотрел прямо в глаза своему мучителю. Тяжелое дыхание, бьющее Воксу в экран, выдавало единственную реакцию собственного тела на ситуацию.       — Отвечай мне! Удумал шутки со мной шутить?! — от злости Вокс стал лагать и чудовищно искриться, угрожая навредить и сделать больно, матрица покрылась вертикальными полосами, — Отныне ты в моей власти, ты теперь мой навсегда. Хочешь ты того или нет, но я докажу тебе, что я был достойным союзником для тебя, а ты, да, ты, напыщенный индюк, ни разу во мне потенциала не лицезрел! Нет реакции. Чисто холод, полное игнорирование. Красный гандон! Упрямая, дерзкая сволочь, а сейчас так просто молчит, не сопротивляется больше? Скажи что-то. Не беси меня.       — Ох, Вокс, твои вопли, меня, конечно, завораживают, хоть и слегка… перегружают. — Аластор усмехнулся, пока глаза его были тусклые и неинтересные, — Должен признать, создаёшь драму, прямо‑таки шекспировский размах. Но позволь уточнить…когда ты говоришь «в моей власти», ты имеешь в виду высокий тон или всё‑таки провода, которые удерживают мои конечности? Знаешь, в великом искусстве доминирования кроется незыблемое правило. Поделюсь с новичком. Настоящий владыка не доказывает свою ценность криком и попыткой переорать своего подчинённого. У Вокса, должно быть, глаза размером с блюдце. Он ахуевшими глазками глядит на радио-демона.       — Касаемо твоего этого выдуманного «потенциала»… Просто, видишь ли, друг мой, есть разница между «видеть потенциал» и «желать его реализовать». Скажем так, чтобы до новых технологий дошли элементарные слова. Я предпочитаю партнёров, чьи амбиции не заканчиваются на коротком замыкании, — дополняет Аластор, пока улыбка озаряет его лицо. Слова сволочи звучали как насмешка. Чистая насмешка. Как он смеет? Как он смеет?! Да он сейчас должен бы, по-хорошему, орать, выкрикивать угрозы или попытаться хоть что-то сделать! А-нет, вместо этого Аластор решил, что не царское это дело! Выдержка у него прямо-таки потрясающая!       — Слова, слова, слова! Ты всегда был хорош в обтекаемых и лицемерных формулировках, но сейчас тебе не удастся скрыться за этой своей показной утончённостью, грёбаный олень. Аластор прикусывает губу, стоило ему почувствовать, как Вокс переместился чуть выше области живота, а провода раздвинули пленному демону ноги.       — Ты думаешь, я не помню, как ты тогда смотрел на меня? Как будто перед тобой неудачник! — Его голос затрещал, надломился, сделался другим, — Но теперь правила меняю я. Теперь ты увидишь, на что способен тот, кого ты счёл «недостаточно великим». О-о-о, ты поймёшь, как ты ошибался… ещё пожалеешь, я тебе обещаю.       — Неужто? — боже, это так забавно, — Знаешь ли, очень трогательно, как ты стараешься. Я готов поспорить на свою душу, что у тебя ещё и речь заготовлена была. Настолько ты предсказуем, мальчик мой.       — Хватит издеваться! — Вокс зарычал и вскипел, точно чайник. Кулаки сжались до хруста, и искры из глаз сыпали без остановки. Никогда ещё, никогда раньше он не чувствовал настолько сильной злобы. Всё, что сейчас хотелось сделать Воксу, это разодрать Аластора, уничтожить его, сломать. Однако, Аластор не должен умирать, хоть он и нарывался, и Воксу безумно хотелось, просто хотелось увидеть страх на лице соперника. Так и хотелось стереть это самодовольство с лица, стереть! Разломать спокойствие! Да чтоб хоть взвизгнул, как тёлка, которую выебут во все щели, а потом жестоко выпотрошат и повесят кожу в кабинет, как напоминание!       — Я сломаю тебя под собственные нужды, подчиню тебя до такой степени, до которой ты и представить себе не можешь. Мать родная тебя не узнает, выблядок! Ты будешь моим, понял? Всегда моим. Аластор слушал его безумную и агрессивную тираду спокойно, безмятежно, усмешка на губах и опущенные от стресса ушки говорили о том, какие эмоции сейчас испытывает радио-демон. Никакого полнейшего волнения или страха, как Вокс надеялся. Может дискомфорт, но ничего более.       — Ну что ж, — Аластор отклонил голову на бок, — попробуй.       — Ты… Ты! Да я тебя…       — Я говорю тебе, Вокс, попробуй. Пока что я вижу лишь жалкого мальчика, который отчаянно пытается доказать, что он не пустое место, но падает лицом в грязь. Потому что в конце концов, Вокс, тот, кто теряет самообладание, всегда проигрывает. Всегда. Вокс не знал, что делать, да и говорить дальше. Чувствовал, что его вот-вот взорвёт нахуй. Нервы изнасилованы во всю, искры сыпались беспрерывно долго, и он думал, что ещё немного, и просто убьет Аластора на месте, не оставив от него ничего. У Вокса всегда будут именно такие отношения с Аластором. Травматические, болезненные, приправленные ненавистью и зависимостью в мести. Вокс жаждет признания и всегда будет, а Аластор принципиально отказывается его давать. Для Вокса сила это зримый триумф, внешнее подтверждение превосходства, искрящиеся разряды, ломающиеся барьеры, вынужденные поклоны противника. Он верит, если заставить некогда отвергшего его Аластора содрогаться в муках, кричать, признать его мощь, тогда наконец‑то начнется катарсис, заполнится пустота неудовлетворённости. В этой инфантильно-глупой игре нет победителей и проигравших, зато имеется два игрока, намертво застрявшие в роли антагонистов. Вокс никогда не получит желанного «да, ты сильнее», потому что для Аластора признать это означало бы проиграть в самой сути своего бытия. А Аластор никогда не сможет по‑настоящему сломить Вокса, потому что чем сильнее он давит и остроумно дразнит, тем яростнее тот сопротивляется. Вокс, вероятно, уже и сам определяет себя через борьбу с Аластором, а сам Аластор через способность оставаться невозмутимым перед лицом этой детской борьбы, которую таковой и считает, и будет считать всегда. В этом трагическом равновесии они обречены вечно кружить и плясать друг вокруг друга, как два небесных тела, чьи орбиты навсегда переплетены силой взаимного притяжения и отталкивания. Вокс знал, что Аластор прав во всём, что он излагает, но не хотел этого признавать. Гордость и амбиции говорили иное. Аластор не устал. Ему вовсе не доставляло боли сдавленные руки и провода, от которых по телу начали появляться кровоподтёки. Почему он не дёргается изо всех сил? Почему не старается освободиться, почему… Что вообще творится в этой демоническо-оленьей башке?! Вокс всё. Просто всё. Терпение лопнуло, обнажив то, что годами копилось в глубине, горькая, ноющая обида, которую толкал глубоко в себя.       — Ты… ты не помнишь, да? — голос Вокса жалобно дрогнул, вопреки всей бушующей в нём ярости. Искры вокруг фигуры метались хаотично, изображая букву V, — Тогда, в самом начале. Когда мы только встретились. Ты посмотрел на меня, вот так же, как сейчас, с этим своим презрительным прищуром. С тех пор ничего не изменилось! Ты давишь. Ты всегда давишь и играешь. В превосходство, в невозмутимость, в эту свою элегантность. Для кого ты притворяешься?! Для чего?! Его голос сорвался на хрип, но он продолжал, много и долго выплёскивая то, что давно точило изнутри, пока его собственные руки, по непонятной ему же причине, грубо пытались избавить Аластора от проводов, но ничего не получалось, отчего Вокс злился сильнее.       — Ты никогда не видел во мне равного, не воспринимал всерьёз. Даже когда я доказывал, даже когда шёл до конца, ты, сука, улыбался и говорил, «Как занимательно». А я… я хотел, чтобы ты увидел. Хотел, чтобы ты признал! Меня признал! Вокс замер, тяжело дыша. Синеватые искры погасли, оставив лишь тусклый свет. Подобие света.       — Но ты не увидишь. Потому что тогда тебе придётся признать, что ты очень ошибался, что всё это время ты недооценивал меня. А ты не можешь себе этого позволить, правда? Ведь тогда рухнет наземь весь твой прекрасный образ всезнающего, всевластного Аластора. Ты разбил меня ещё тогда. А я, битый дурак, до сих пор пытаюсь собрать осколки! Личность, годами пытавшаяся доказать свою значимость тому, кто даже не задумывался о цене этих попыток. Аластор поднял взгляд вверх, на провода, которые вдруг ослабли, затем вновь посмотрел на Вокса, до сих пор лежащего на его же бедрах. Все эти глупые годы их противостояние было не столько борьбой за власть, сколько отчаянной попыткой Вокса услышать от него одно‑единственное слово «достоин». Но Аластор никогда не умел, да и не желал раздавать подобные признания. Сила радио-демона строилась на дистанции, отстранённости, на умении держать всех на расстоянии вытянутой руки.       — Ты ошибаешься, друг мой. Я всегда видел тебя. Видел ярость, одержимость и неукротимость. Но видеть, не значит одобрять и обожествлять. Вокс по-детски всхлипывает и злится от того, что в очередной раз Аластор нагибает его словесно.       — Ответь мне, Вокс. Ты хочешь, чтобы я назвал тебя равным? Чтобы признал твою силу? Но сила твоя не в том, чтобы сломить другого, она в том, чтобы стоять одному. Ты же всё это время искал моего одобрения, моего признания, как будто без них ты ничто. И в этом, смею предположить, твоя слабость, Вокс.       — Но…ты…ты…сделал это со мной… Ты!       — Я не разбивал тебя, узколобый. Ты сам позволил себе разбиться о мою невозмутимость. Потому что тебе было проще верить, что проблема во мне, чем признать, что дело как раз-таки в тебе одном. Раз настолько терпеть меня не можешь, чего уж не прирезал, стоило мне попасть в твои апартаменты?       — Я ненавижу тебя! — Вокс с силой сжимал кулаки и не мог найти ответа на заданный ему вопрос, — Как же я, блять, ненавижу тебя! Он вдруг беспардонно схватил Аластора за воротник и грубо дёрнул на себя, заставляя последнего удивиться такой настойчивости.       — Ты и сейчас, когда я обнажил перед тобой душу, продолжаешь играть в этого всезнающего-всевластного! Ты думаешь мне легко?! — Вокс ухватил ткань, желал вытрясти из этого уродца всё, что только можно, — Чёртов ублюдок, чёрто… И тут же Вокс заткнулся. Его взгляд опустился от лица Аластора к его губам, Вокс вновь почувствовал странное волнение в животе, а затем и прилив чувств в паховой области. От запаха Аластора почему-то к горлу подступала «приятная» тошнота, а сердце стучало громче и громче, готовясь выскочить из грудной клетки. Хотя Аластор не воняет, а наоборот, благородно пахнет каким-то пряностями. Вокс с отвращением оттолкнул радио-демона от себя и мигом встал с постели, брезгливо отряхивая со строгого костюма невидимые пылинки, потеряв вообще какое-либо желание призывать Аластора к соитию.       — Т-ц… — цокает Вокс, стараясь отвлечься от ощущений, которые до сих пор бродили по его телу. Мало того, что он позволил себе эмоции в адрес этого ублюдка, так ещё и его запах… Эта смесь пряностей просто сводила с ума, — Значит… значит в следущий раз! У меня нет настроения. Не то, что бы Аластор собирался с ним заниматься сексом, он бы точно этого не позволил. Аластор сел на постели, подтянув колени к груди и устроив на них подбородок, наблюдая, как Вокс хмурится, приводя одежду в порядок. Провода отпустили его полностью. Но Аластор без своего микрофона, эдакого оружия, все равно ничто, поэтому ничего сейчас плохого сделать не в состоянии. Какая разница, связан он или нет?       — Следующий раз? — насмешливо хихикнув, спросил радио-демон. А с чего он вообще решил, что будет следующий раз?       — Заткнись, — Вокс смутился, понимая какой двусмысленный бред выдал. То ли имел в виду убить Аластора, то ли близость.       — Почему же я должен держать рот на замке? Так ещё и так грубо приказ отдал. Разве не хочешь повторить? От этой фразы Вокс покраснел, а точнее, посинел.       — Ты! Ты... — Вокс совсем не знал, что противопоставить, — Заткнись, говорю! Усилием воли Вокс попытался совладать со своим телом. Чёрт, у него уже встало, а он сам ещё и Аластору это проговаривает, что-то, связанное с близостью! Нет, этого не может быть!       — Или что?       — Я… — Вокс запнулся, не в силах подобрать слова. Тело предательски настраивалось на совершенно другие дела, о которых он просто не должен думать. Даже близко не должен думать. Сначала отвращение и нежелание насиловать Аластора, а сейчас он от пререканий своего подчинённого возбудился до жути сильно. И что с ним делается, когда рядом радио-демон? — Иди нахуй, в общем-то. В следующую минуту по всей спальне обрушился звук хлопающей дверцы. Аластор вновь победил.

***

Вокс, конечно, понятия не имел, что случилось у него с Аластором в тот злосчастный день. Должно быть, Вокс уже облажался и опозорился перед ним до такой степени, что хуже быть не могло вот никак. Вокс суетливо шагал по коридору, не зная куда себя деть. Прокручивал весь диалог, каждое своё слово, своё поведение в присутствии Аластора, и каждый раз ему делалось хуже. Он потерял контроль над своими чувствами. Да ему, блять, стоило огромных усилий, что б не прыгнуть на Аластора прямо в той койке и не выебать его до смерти или, на худой случай, до потери сознания. Вокс врезался в какую-то дверь. В голову пришло ещё более ужасное осознание, а что если Аластор, ну, тогда, заметил его возбуждение? Ну не настолько же тактичный радио-демон внимателен к деталям… Вокс остановился прямо в темном коридоре, осознав, что это может вполне быть правдой. Аластор же не глупее его, скорее, даже умнее, и если он действительно заметил его стояк, значит, всё, конец. Конец его самоуважению. Просто потому что у него встало на Аластора. От одной этой мысли Воксу хотелось кричать и биться головой о ближайшую стену, разбивая свой дисплей.       — Ну и бредятина...— лепетал Вокс, натыкаясь то на дверь, то на дверной косяк ногой, — Других вариантов нет и быть не может... Но Вокс то знал, что это не правда. Он просто не хотел признавать очевидное. Кого он обмануть пытается? Себя как минимум. Как максимум… хер знает, но лучше и не знать. «Ты идиот, Вокс. Кретин! Дурак! Как ты это себе позволил, смею спросить? Не контролируешь же себя совсем. Для чего ты его сюда привел и насилуешь? Явно чтобы не трахнуть!» Вокс в полной жопе. Благо, не в жопе Аластора. Что ж. Скоро припрутся Вельветт с Валом. Надо вести себя перед ними как обычно. Да и стоит хорошенько подготовиться...

***

Следующие дни протекали на удивление обыденно, если не обращать внимания на одну существенную деталь. Вокс лишался дара речи, стоило даже подумать об этом. Каждый раз, когда теле-демон предпринимал попытку накормить Аластора, ситуация дикой птицей летела к чертям собачьим. И без того пугающе худощавый Аластор выглядел так, словно долгие века постился в самых суровых пустынях преисподней. Но дело было не только в его истощённом виде, куда больше проблем доставляли изысканные гастрономические пристрастия пленника. Аластор истинный гурман, в этом как раз таки заключалась сложившаяся загвоздка. Его рацион ограничивался исключительно свежим мясом, но даже это было бы вполне терпимо и понятно, если бы не одно «но»: он признавал лишь свежую оленину. Ирония заключалась в том, что в самом аду, месте, где, думалось бы, можно отыскать любые немыслимые деликатесы, раздобыть эту его «оленину» было попросту невозможно. Вокс в бессилии сжимал кулаки, размышляя над этой нелепой загадкой мироздания. Спрашивается, как в царстве вечного пламени могло не оказаться благородного лесного зверька? Вокс устал, с каждым разом теряет терпение, скоро просто взорвется от этой беспрерывной, мать его, беготни. Аластор не ел ничего, сколько бы теле-демон не выворачивался перед ним, плясал и пытался угодить, все без толку. Какой позор! Приходилось признавать, что подобное поведение не шло ни в какое сравнение с обычными пленниками. С ними дело никогда не дошло бы до такого абсурда. Вокс и впрямь уже начинал чувствовать себя послушным лакеем, который бегает за своим капризным принцем с банальной целью угодить и потакать. Он, конечно, знал, что рано или поздно Аластор проголодается, начнет жрать, что попало, только бы утолить голод. Но, чёрт побери, почему это «рано» не могло случиться раньше?! Раздражение нарастало день ото дня, и не последнюю роль в этом играло сознание, что Вокс полностью отвечал за Аластора и он был ему нужен, а этот уродец не желал есть. Тварь эдакая. Специально рожки показывает и упрямится, чтобы сдохнуть, лишь бы вольности Вокса не исполнять! Вряд ли Аластор продержится дольше. Но Вокс не уверен наверняка, на сколько вообще хватит у него выносливости, да и как часто ему вообще нужно было есть, если вообще нужно. Ещё более неохота было думать о том, что Аластор может умереть, добровольно, так сказать. Раз за разом терпел поражение перед этим упрямым уродцем с эстетскими вкусами, и теперь надо ещё и на колени перед ним падать и молить, чтобы хоть чем-то кишку набил. Ну уж нет, терпение практически лопнуло. Вокс очень ненавидел себя за то, что беспокоился об Аласторе, за то, что за ним постоянно ухаживал, точно верный пес, подавляя свой настоящий характер. Даже если Аластор его терпеть не мог, а Вокс был уверен в этом, продолжал стараться из всех сил. Вокс чувствовал себя настолько жалко, что и думать об этом было постыдно. Аластор никогда не скажет «спасибо» и уж тем более не признает его стараний.       — Сломать бы, — бормотал Вокс, пока его подчинённые бегали туда-сюда и собирали в большую и роскошную тарелку ужин для Аластора, — с его рогами... А ведь я же знаю, что ты голодный как шавка бродячая. И всё равно продолжаешь упорно морить себя голодом, только потому что тебе хочется меня унизить всячески. Да ты же на это способен. Вокс в который раз пробубнил что-то не очень приличное, разговаривал сам с собой, смотря на большую и прям «королевскую» тарелку, в которую уложили свежайшее нежное мясо, оленье мясо, украсив по бокам всякими овощами. И всё это для Аластора, который уже целых четыре дня не ел вообще ничего, но которому, разумеется, подавай что Его Величество возжелает. Унизительное унижение. А как достали оленину? Да об этом и говорить не хочется! Люд обсмеет! Пришлось серьезно попотеть, благо, у Вокса есть связи...       — Босс, всё готово...       — Ага. Я сам его покормлю. С тяжелым сердцем Вокс подхватил ужин и быстрым шагом двинулся прямо в отдельно выделенную комнату, где сейчас, скорее всего, скучал Аластор. Дошло до абсурда, Вокс в самом деле боялся подойти к Аластору! Настолько он его довёл! Иногда Воксу казалось, что это не он держит в плену, а его держат. Аластор устроит сцену, посмеётся над ним и назовёт его собачонкой, которая делает всё-всё для властного хозяина... От таких грызущих сознание мыслей Вокс чувствовал не только досаду, но и сильнейшую злость на самого себя. Вокс открыл дверцы. Поставил тарелку на низкий столик перед пленником, пытаясь не обращать внимания на то, что его руки тряслись. Неужели он нервничал? Вокс, спокойнее! Провода обхватили руки и ноги. В таком состоянии Аластор пробыл целый день. Болит ли тощая задница у Аластора, столько сидеть на этом чёрством стуле? Вокс, быть откровенным, ожидал от него поток критики в свой адрес, грязных слов, язвительных замечаний... ...Но ничего не последовало. Аластор не отреагировал ни на что. Просто сидел, как камень, игнорируя его, будто Вокс не существовал вовсе.       — Принес я тебе эту твою ебучую оленину. Открывай рот. Но Аластор опять молчит.       — Что с тобой не так?! Ты же голодный как собака! Несколько дней не ел, выделываешься теперь? Если Аластор думал, что сможет испортить ему настроение своим наглым и невоспитанным игнорированием, то он глубоко ошибается. Он принудит Аластора открыть рот, если понадобится, насильно затолкает мясо. И не только в рыло.       — Я говорю, открывай рот, олень ты облезлый! У Вокса дрожали руки, к счастью, голос не выдавал его нервозности.       — Я не желаю ничего есть из твоих рук.       — Ах, вот оно как?       — Вокс, твое рвение похвально, но позволь напомнить, принуждение удел невоспитанных дикарей. Я сам определю, когда и что мне вкушать.       — Отлично, отлично, — Вокс сделал резкий вдох-выдох, чтоб успокоиться, — Отлично. Вдох-выдох. Вдох-выдох... Нет, так не пойдет дело. Вокс сделал решительный шаг к Аластору. Ладони легли на острые плечи, пальцы сжались, норовя ощутить кость под кожей. Затем, без предупреждения, он схватил пленника за правую щёку, силой разворачивая его лицо к себе. Рука скользнула к челюсти, надавила, предпринимая попытки разомкнуть зубы, но Аластор оставался безучастным. Ему глубоко плевать. И челюсть у него была, наверное, стальная...Сильнее... сильнее... сильнее... Вокс мерцал, матрица напоминала экран старенького телевизора, поражённого помехами, вспыхивающий яркими искрами, ежесекундно проваливаясь в хаотичную рябь.       — Расслабь челюсть, — теле-демон попытался жёстче, хорошо чувствуя, как вены на его руках вздувались, точно они вот-вот лопнут, — Открой! Рот! Тварь неотёсанная! Я тебя заставлю. Разомкни свою пасть, грязную, такую вонючую! Вокс, конечно, догадывался, что у Аластора были сильные челюстные мышцы, но он и не думал, что настолько. Даже прилагая силу Вокс не мог разжать челюсть, хотя ощущал, что ещё чуть-чуть и челюсть Аластора с треском разломится пополам. Как только Вокс, с Божьей помощью, наконец нашел точку опоры и надавил в правильном направлении, челюсть Аластора хорошенько раскрылась. Вокс воспользовался этим моментом и мигом засунул целую руку в его влажный рот, чтобы тот не сумел его закрыть обратно. Поморщившись от того, как Аластор легонько облизывает его кулак, Вокс нагнулся к небольшому столику с мясом, размашисто взял в свободную ладонь целый кусманище, а потом насильно положил кусок сырой оленины прямо в открытый рот Аластора, закрывая и не давая разомкнуть губы. Он не отпустит, пока тот не проглотит. На миг Вокс подумал, что тот поперхнется, но, к его полному удивлению, Аластор с уверенностью проглотил мясо и, чуть погодя, выдал:       — Так ты вознамерился меня насильно накормить? Какое неожиданное проявление заботы, а я‑то грешным делом думал, что ты мечтаешь о моей смерти и в последствии реинкарнации в слабого демона.       — Завали, — Вокс не хотел слышать сейчас ничего. Совершенно.       — Ну и что же дальше, друг мой технологичный? Пожалуй, Вокс впервые в загробной жизни хотел убить кого-то своими собственными руками. Не пистолетом каким-то там и не ножом, а просто руками.       — Что дальше? Да то, что я попытаюсь снова тебя накормить, — прошипел Вокс.       — Ты мило волнуешься, Вокс. Я и не знал, что ты обладаешь трепетными чувствами, эмоциями, — ироничный голос Аластора усилил его злость. Как же Вокс ненавидел это выражение лица, этот надменный взгляд, а больше всего он ненавидел этот голос! Как он устал от Аластора за эти несколько дней!        — Опять куксишься, да? Я сделал тебе доброе предложение, пытался тебя накормить! — Вокс не понимал, зачем он это говорил, оно ведь и пню понятно. Ему вообще не следовало вступать с ним в дискуссию, но у него попросту глаза на лоб лезли от бешенства, промолчать было нереально, — Но тебе же надо постоянно быть таким ублюдком...А вот теперь будь хорошим мальчиком и жри то, что я соизволил тебе принести.       — Как трогательно. Печёшься о моем благополучии, м-м...А если я откажусь вкушать твое угощение, как поступишь?       — Я насильно тебя накормлю. Толкну мясо тебе подобных тебе в глотку, если понадобится, хоть всю тушу. Не думай, что я не способен на подобное.       — Жестоко. Разве не стоит уважать желания голодного пленника-гостя? Да и, как, поинтересуюсь, я должен есть лакомство, раз уж я связан по ногам и рукам? Умнее надо быть, Вокс, ты же, всё-таки, телевизор. Новая технология, а такая дефектная. Сволочь.       — Да мне всё равно, старьё ненужное! Будешь значит есть как пёс, утыкаясь в блюдце мордой оленьей!       — Грубая аналогия. Ожидал от тебя большей изобретательности. Опьяненный злостью, Вокс дернул Аластора ближе к себе, насильно положил мясо прямо в его рот и протолкнул внутрь.       — Я тебе приказал жрать! Слушайся своего Бога! Аластор не сопротивлялся, позволил Воксу, на его взгляд, забавную попытку кормления. Кусок мяса большой, поэтому и часть его постоянно выпадала... Неловко...       — Может стоит хоть поаккуратнее это делать, боженька? А то слишком вульгарно выходит, друг мой. Я испачкался...— высказался радио-демон, проглотив лакомство.       — Я и так стараюсь. А ты, может, лучше промолчишь, нет? Тебе же не сложно?       — Лишь пытаюсь сказать пару слов критики, которые тебе, быть может, помогут в будущем, раз уж ты так упорно пытаешься накормить меня силой.       — Никто! Никто не просил твоей критики! Я пытаюсь что-то хорошее делать! А ты только и делаешь, что пытаешься меня вывести из себя!       — Так, кажется, у меня получилось? — заметил едко Аластор, дразня его.       — Я так сильно ненавижу тебя, Аластор... Раз тебе настолько плевать, то я... то я тебя неделю кормить не буду! И похуй мне, что ты издохнешь от голода!       — Не будь обидчив на правду-истину, но ты не посмеешь. Не думаю, что ты способен на столь бессердечный поступок. Вряд ли в твоей натуре заложено равнодушно взирать на чужие страдания. Так что не пытайся угрожать мне пустыми обещаниями, Вокс.       — Не посмею? — истерично засмеялся теле-демон, — Ты ошибаешься. Да я могу не кормить тебя месяц. Ты просто не представляешь, до чего я могу тебя довести! Я в состоянии вообще тебя оставить умирать с голоду, если потребуется. Ложь, однако, Вокс искренне надеялся запугать Аластора.       — Мало верится. Мягкосердечный и нежный Вокс, очень уж хорошо ко мне относишься, чтобы оставлять гибнуть. Вокс более не выдержал и, вытирая руки, испачканные в алой крови и слюнях Аластора, бросил что-то нечленораздельное, после чего хлопнул дверью. Аластор вновь победил.