Ведьмак и Княгиня

Глава I: Начало Дорога, ведущая к Оксенфурту, уже теряла последнее золото дня, когда на опушке,где тени становились длиннее деревьев, его путь преградили двое всадников. Не разбойники— их латы отливали ровным, ухоженным блеском, а на щитах красовался знак,знакомый каждому в этих краях: золотая виноградная лоза на лазурном поле. «Геральт из Ривии,— произнес старший, и его голос был лишён угрозы, но полной той спокойной твердости,что рождается лишь от приказа. — Нас послала Анна Генриетта,герцогиня Туссента. Её разум осаждают тени,а сны стали темницей без решёток». Он протянул грамоту.Шёлк шуршал в тишине, и печать с двумя сплетёнными сиренами казалась слепым глазом во мраке. Геральт взвесил в руке этот лёгкий свиток,ощущая незримую тяжесть, и взглянул туда,где в дымке сумерек должны были быть стены города, сулящие простой ночлег и обычные хлопоты. Поворот Плотвы на юг был не выбором,а признанием: иногда долг пахнет не кровью и потом,а испуганным ладаном и чернилами на дорогой бумаге. Три дня пути растянулись вереницей однообразных разговоров. Рыцари говорили о вине,о поэзии, о красоте залитых солнцем долин, и их слова повисали в воздухе,словно пыль на листьях, не находя отклика в молчаливом спутнике. Геральт слушал,отфильтровывая суть из потока любезностей: кошмары, месяц, упадок. Колодец у виноградников. Пятеро стражей спустились в его утробу. Четверо канули в немоту. Пятый… Пятый вынес наверх лишь седину в волосах и безумие в глазах, лепеча о шепоте из камня и глазах во тьме. Туссент принял их не солнечным ударом красок, а глубокой, бархатной ночью. Воздух здесь был сладок и тяжел,пропитан ароматом спящей лозы и чем-то ещё— тревожным, притаившимся. И пока они шли пустынными улицами Боклера, Геральта пронзила память.Не мысль — удар под рёбра. Запах гари и алхимической серы,которого не было, ударил в ноздри. Тени на стенах ожили,заплясали в красном отсвете невидимого пожара. На миг он услышал не лай собак,а тот леденящий, нечеловеческий визг, что нёсся над городом два года назад.И увидел его — Дэтлаффа, призрак прошлого. Не ярость чудовища,а скуку вечности в жёлтых глазах, равнодушно взиравших,как каменные горгульи слетали с карнизов, чтобы размозжить черепа,будто спелые дыни. Тот Боклер выжил,зализав раны мрамором и краской. Этот,ночной, лишь притворялся спящим, храня в своих камнях отголоск того,истинного, немыслимого ужаса. Вместо покоев Геральт приказал вести себя к тому колодцу. «Но,ведьмак, сейчас ночь! — попытался возразить сэр Лотарион. — И герцогиня велела не тревожить это место!» «Именно потому,что она так велела, оно и стало важнее её спальни, — последовал спокойный ответ.— То, чего боятся приказать забыть, имеет наибольшую власть». Они шли за ним,бормоча, а медальон на груди Геральта начал свой тихий,назойливый звон — сначала едва слышный, будто комар за оконным стеклом,а затем всё настойчивее, превращаясь в ледяную вибрацию у сердца. Колодец не был просто ямой. Он был архитектурой безмолвия. Аккуратная кладка его колец обрывалась у чёрного провала, над которым воздух колыхался,струился марево́м, хотя ночь не была знойной.А по краю, въевшись в камень, лежала старая,как сам этот край, корка — не ржавчина и не грязь, а нечто тёмное и вязкое.Геральт, не говоря ни слова, вырвал из руки ближайшего рыцаря факел и метнул его в зев темноты. Пламя прочертило дугу,на миг высветив скользкие, мшистые стены, и было поглощено.Не угасло — именно поглощено, резко и беззвучно,будто чёрная вода сомкнулась над ним. Тишина,последовавшая за этим, была громче любого вопля. Медальон бешено забился,впиваясь холодной дрожью в кости. «Это не колодец,— голос Геральта прозвучал глухо, но чётко. — Это дверь.И она приоткрыта. Теперь — к герцогине. Не к её трону, а к её постели». Дверь в её покои охранял утёс по имени Дамьен Делатур. «Белый волк,— капитан покачал головой, и в его усталых глазах мелькнуло нечто,похожее на дружескую жалость. — Ты являешься в час,когда добрые люди и призраки спят. Она спит.Впервые за много ночей. Я не впущу тебя». «Ты впустишь.Потому что её сон — лишь отсрочка. То,что бродит в том колодце, не соблюдает распорядок дня. Оно питается её покоем,Дамьен. И я пришёл отрезать его от стола». Их взгляды схлестнулись,и в этом молчаливом поединке Геральт увидел извечную борьбу солдата: между слепым долгом и долгом сердца. Времени на победу в этой схватке не было. Почти не шевельнувшись,ведьмак начертал в воздухе знак. «Аксий». Не вспышка,не свечение — лишь внезапная, влажная податливость воле, проникшая в пространство меж ними.«Ты хочешь её спасти, —тихо, но властно проговорил Геральт. — И потому ты пропустишь меня. Открой дверь,капитан. Ради неё». Лицо Дамьена на миг стало пустым и гладким. «Ради неё…— эхом отозвался он. — Проходи. Только… не буди её». Дверь отворилась,выпустив волну тяжёлого воздуха — смесь увядающих белых роз,церковного ладана и едкого,потного запаха страха, что не выветривается. Её покои были красивой гробницей. Шёлк, бархат, разбросанные листы со стихами,оборванными на полуслове, — всё кричало об отчаянной попытке создать уют против нездешнего холода. В большом зеркале с потемневшей серебряной оправой догорающее пламя свечи пульсировало двойником, сливаясь с бездной за распахнутым окном. И в центре этого царства тревоги,на широкой кровати под балдахином, спала Анна Генриетта.Её сон был мучительным трудом. Под тонкими веками быстро метались глазные яблоки, брови были сведены в страдальческую гримасу, а пальцы судорожно впились в край шёлкового покрывала. По лицу,бледному, как лепестки тех самых комнатных роз, стекали не слёзы,а мельчайшие жемчужины пота. Рядом на подушке лежала скомканная ткань, тяжёлая и холодная от солёной влаги. И тут, вопреки всему, Геральт невольно замечает иное. Как сквозь тень страдания проступают черты,известные по парадным портретам: изящная линия скулы,собольи ресницы, губы, что даже во сне хранили отпечаток врождённой гордости и печали.Бретелька её ночной рубашки слегка спустилась с плеча,открывая плавный, женственный изгиб ключицы и начало округлости,мягко уходящей в тонкую ткань. Красота,обычно скрытая под маской власти и диадемой, предстала в этой уязвимости внезапно и ошеломляюще ясно. На миг в Геральте,привыкшем к отстранённости, к холодному анализу, шевельнулось что-то чуждое— не похоть, а острая, почти болезненная симпатия, смешанная с желанием защитить.Он резко отвел взгляд, будто коснувшись раскаленного металла. Нет. Ты здесь не для этого, ведьмак. Не для того, чтобы разглядывать страдающих женщин, как бы прекрасны они ни были.Ты здесь, чтобы найти тварь и убить её. Всё остальное — лишь дым. Он заставил себя смотреть сквозь неё,мимо неё, стараясь разглядеть контуры того, что терзало её дух. Геральт замер, позволяя чутью растечься по комнате. Бешеный стук медальона утих,сменившись низким, настойчивым гулом — похожим на звук,что рождает тетива тугого лука. Тень здесь была не просто отсутствием света. Она была гуще,плотнее, особенно там, у окна. Она была не пустотой,а присутствием. Кошмар не закончился. Он вышел из тела спящей и теперь стоял в углу, наблюдая за тем,кто посмел войти в его владения. Медленно, стараясь не нарушить хрупкую тишину, Геральт сделал несколько шагов к ложу. «Что же ты видишь там,в глубине? — прошептал он так тихо, что слова растворились,не долетев до её уха. — Какая тварь стережёт твой покой?» В ответ лишь её губы беззвучно дрогнули, вытянувшись в беззвучный,отчаянный крик. Расследование началось.Не на пыльной дороге и не у каменного жерла, а здесь,у этой богатой постели, в самом сердцевине кошмара, который пах ладаном,розой, тихим угасанием разума и внезапным,тревожным биением чужого сердца у него в груди. Тень, что стояла в углу, шевельнулась. Не для атаки — она, казалось, изучала его, медленно плывя по воздуху, подобно дыму от погасшей свечи. Затем, собравшись в плотный, тёмный комок, она ринулась к большому зеркалу и растворилась в его глубине, не оставив на поверхности ни ряби, ни следа. Лишь отражение стало чуть темнее, гуще, словно за стеклом стояла не комната, а другая ночь. Геральт подошёл вплотную. Медальон на его груди бешено колотился, выбивая судорожную, тревожную дробь. Ведьмак пристально вглядывался в своё отражение, которое смотрело на него не с привычной пустотой, а с немым знанием. Он поднёс палец к холодной поверхности и начертал на ней знак Ирден. Линии знака вспыхнули синим, холодным пламенем, не растекаясь, а въедаясь в стекло. Зеркальная плоскость дрогнула, потеряла твёрдость, изменила форму, превратившись в мерцающую, похожую на ртуть плёнку — портал в иную плотность. Не раздумывая, Геральт упёрся ладонью в эту дрожащую поверхность. Руда прошла сквозь неё, встретив не сопротивление, а леденящую, вязкую пустоту. Он шагнул вперёд — и мир перевернулся. Зазеркалье. Оно было и похоже на покои, и уродливо искажено. Всё здесь состояло из осколков: пол был усыпан битым стеклом, хрустящим под сапогами, с потолка свисали гирлянды острых зеркальных сосулек, а стены переливались, как поверхность беспокойного озера. Воздух был тих, но в тишине стоял высокий, едва слышный звон, сводящий с уха. Геральт пошёл вперёд, и осколки под ногами складывались в тропу, ведущую в самую гущу этого хрустального хаоса. Там его ждало не просто тёмное пятно. Существо сидело, скрючившись, на троне из спёкшихся зеркал. Оно было соткано из отражений, но отражений искажённых, разбитых. Длинные, острые конечности, тело, покрытое чешуйчатыми плоскостями, в которых пульсировали обрывки чужих лиц и комнат. Глаз не было — лишь две тёмные впадины, в которых плавали осколки. Это была Кикимора Зазеркалья. Разумный холод сквози в её безглазом взгляде. «Ввезьмак… — её голос был похож на скрежет стекла по стеклу, он возникал не в ушах, а прямо в сознании. — Знаю тебя. Знаю твой след в зеркалах других. Но её сон… её страх слишком сладок. Ты не вырвешь её. Она уже часть узора. Часть меня». Ведьмак не стал слушать. Серебряный меч с шипением вышел из ножен за спиной. В этом мире он пел иначе — высоко и звеняще. Геральт бросился в атаку. Но Зазеркалье было не на его стороне. Кикимора не сражалась — она растворялась. Её тело рассыпалось на тысячи осколков, уворачиваясь от ударов, и собиралось вновь в другом месте. Она атаковала, выстреливая из своих лап острыми, как бритва, осколками, которые летели с тихим, смертельным свистом. Квен, брошенный Геральтом, принимал на себя удары, щит трещал, покрываясь паутиной трещин. Существо могло резко уйти вниз, словно провалившись в зеркальную лужу, и возникнуть за спиной, царапая доспехи ледяными когтями. Одна из таких атак была стремительна, как вспышка. Кикимора материализовалась прямо над ним и, издав оглушающий, похожий на бьющееся стекло рёв, ударила всей своей массой. Удар был чудовищной силы. Его отбросило назад, сквозь хрустальный бред, к дрожащей плёнке портала. Он не прошёл, а был выброшен из неё, как пушечное ядро. Геральт вылетел из зеркала в реальный мир, перевернулся в воздухе и рухнул на пол у самого ложа княгини, рассыпав по паркету мелкие, уже настоящие осколки стекла. Сознание погасло, как тот факел в колодце. Рассвет уже размывал синеву за окном, когда её веки дрогнули. Анна Генриетта проснулась — впервые не от кошмара, а от грохота падающего тела и звона бьющегося стекла. Она села на кровати, сердце колотясь в горле. Первое, что она увидела, — распластанную на спине фигуру в чёрном у её ног. И… огромное зеркало. Его поверхность, от которой осталась лишь причудливая паутина трещин, вдруг с тихим вздохом рассыпалась, обратившись в груду мелких, безвредных осколков прямо на её глазах. Испуганный крик застрял у неё в горле, вырвавшись хриплым стоном. И тут же она осознала себя: ночная рубашка, скомканная сном, бретелька, сползшая с плеча, открывая слишком много кожи и мягкую округлость груди. Паническим движением она прикрылась одеялом, когда дверь с грохотом распахнулась. Вбежал Дамьен, меч наголо, глаза лихорадочно осматривали комнату. «Ваше высочество! Что…» «Вон!— её голос, хриплый от сна, приобрёл стальную, не терпящую возражений остроту. — Немедленно вон! Я не одета!» Капитан,покраснев, как подросток, мгновенно отпрянул и захлопнул дверь, даже не успев разглядеть детали. Оставшись одна с бесчувственным ведьмаком, она с силой дёрнула бретельку на место, поправила рубашку. Гнев, горячий и праведный, закипел в ней. «Как ты посмел?!— прошипела она, обращаясь к неподвижному Геральту. — Каким колдовством проник сюда? Что ты натворил?» Но её гнев тут же наткнулся на тишину в ответ. Она пригляделась: он не просто лежал — он был без сознания, бледный, на виске темнел свежий синяк. Как же ты оказался в моих покоях?— промелькнула уже более спокойная мысль сквозь остатки ярости. Она пристальнее всмотрелась в его лицо. Черты, обычно скрытые суровой сдержанностью или отстранённостью, теперь были разомкнуты. Она поймала себя на мысли, что раньше никогда не рассматривала его так — просто как мужчину. А ведь черты… благородные. Твёрдый подбородок, шрам, придающий лицу не уродство, а характер. И седина — не возрастная, а странная, металическая, ведьмачья, разбелившая волосы ещё в юности, говорившая не о прожитых годах, а о пережитых мутациях. На миг её разум, свободный от кошмара, отстранился и просто заметил. Заметила и отбросила. Режим княгини включился сам собой, чёткий и властный. Она накинула сверху роскошный утренний халат, подошла к двери и распахнула её. «Дамьен,— голос её был ровен и холоден. — Ведьмак жив, но без сознания. Немедленно перенесите его в лазарет. И чтобы о случившемся — ни слова». Стража ворвалась в комнату.Два дюжих гвардейца наклонились, чтобы поднять Геральта за плечи и ноги. Их лица напряглись от усилия. «Да что он,из свинца отлит?» — пробормотал один, пыхтя. Они позвали ещё троих.Пятеро взрослых мужчин, кряхтя, с трудом подняли неподвижное тело и, пошатываясь, понесли его к двери. Анна,стоя в стороне, наблюдала за этой почти комичной борьбой с лёгкой, невольной ухмылкой в уголках губ. «Поживее!» — бросила она им вдогонку, и стражники заспешили. Когда покои опустели, она вздохнула. Теперь нужно было одеваться. Она подошла к тому, что осталось от её любимого зеркала. От великолепной серебряной оправы теперь зияла пустота, усыпанная мелкими, бесполезными осколками, в которых тускло отражался рассвет. Она коснулась края рамы, и губы её сами сложились в фразу, полную раздражения, досады и странного, зарождающегося любопытства: «Моё любимое зеркало…Ну, ведьмак. Глава 2:Накал событий Сознание вернулось к Геральту медленно и мучительно, сквозь рваные клочья кошмаров. Он видел себя разбитым на осколки, как то зеркало, и каждый осколок отражал новую тень, новый беззвучный крик. Тело ныло, будто его долго молотили цепами, а в висках стоял тот самый высокий, зеркальный звон. Он открыл глаза, встретив суровый взгляд дворцового лекаря, склонившегося над ним. — Дышишь. И даже глазами водишь, — констатировал лекарь без особой теплоты. — Как себя чувствуешь, ведьмак? Геральт попытался приподняться на локте,и мир поплыл. — Эликсир… Ласточка. В моих вещах, — его голос звучал хрипло и чужим. Лекарь,поморщившись, покопался в потрёпанном ведьмачьем рюкзаке, вытащил наугад один из многочисленных флаконов и сунул ему в руку. Геральт, движением, отточенным до автоматизма, поднёс сосуд ко рту, отпил глоток — и тут же ощутил на языке знакомый, едкий привкус перца и металла. Не живительная прохлада, а прилив яростной, агрессивной энергии, растекающийся по венам. —Зараза… — выдохнул он, отшатываясь. — Не тот. Красноватый, с каплей масла на дне. Подай. Лекарь,теперь уже с опаской, нашёл нужный флакон. Геральт осушил его одним долгим глотком. Эффект был почти мгновенным: тупая боль отступила, сменившись знакомой, бодрящей дрожью в мышцах, будто в них влили расплавленное серебро. Он встал с походной койки, не обращая внимания на удивлённый взгляд эскулапа, привычным движением закинул за спину ножны с двумя мечами — стальным и серебряным — и направился к выходу. На пороге лазарета его уже ждал гвардеец в туссентийских цветах. —Ведьмак. Её высочество приказывает явиться в тронный зал. Для доклада, — отчеканил стражник. Геральт лишь комично хмыкнул себе под нос,бурча что-то невнятное о «благодарностях» и «спокойном дне», но шагнул следом. Их путь лежал через внутренние дворы. Утренний Туссент был полон жизни. Некоторые, завидев знакомую фигуру в чёрном с двумя мечами за спину, указывали пальцами и шептались: «Смотри, Белый Волк… Геральт здесь». Другие же, те, что постарше и с памятью подлиннее, бросали вслед злобный, опасливый шёпот: «Мясник из Блавикена… Зачем он снова здесь?» Тронный зал встретил их прохладой мрамора и тихим гулом приглушённых разговоров. Княгиня Анна Генриетта, уже облачённая в парадное платье цвета утренней зари, восседала на троне. Она выслушивала высокого, сухощавого мужчину в тёмно-чёрном, богатом камзоле с солнечным символом на груди — посла Нильфгаардской империи. —… а потому один именитый лорд с севера желает лично познакомиться с Вашим Высочеством и насладиться гостеприимством ваших знаменитых виноградников, — гласил посол, и в его ровном голосе звенела сталь. —Туссент всегда рад почтенным гостям, — отвечала Анна, и её улыбка была безупречна, как грани алмаза. — И я, разумеется, с нетерпением буду ждать визита.Рядом с троном, как изящные статуи, стояли фрейлины. Среди них Геральт узнал одну — Вивиенну де Табрис. Та самая, что два года назад была проклята и обречена превращаться в иволгу, а он снял с неё чары. Их взгляды встретились на мгновение, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — не благодарность, а скорее острое, живое любопытство. Чуть поодаль, замерший в почтительной, но бдительной позе, стоял капитан Дамьен. Его взгляд, встретившись с Геральтовым, выражал лишь каменное, подозрительное неодобрение. Как раз в этот момент посол, закончив свою речь, с почтительным поклоном отступал от трона. Проходя мимо Геральта, он на мгновение замедлил шаг. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по потрёпанной кожене, двум мечам, седым, как иней, волосам — седине, которая была не признаком лет, а клеймом ведьмачьих мутаций. Во взгляде нильфгаардца было столько неприкрытого презрения, что воздух, казалось, загустел. Геральт не стал опускать глаза. Он встретил этот взгляд своим — жёлтым, пустым, как у хищника, в котором не было ни вызова, ни страха, лишь полное, безразличное признание факта существования этой презренной твари перед ним. Этого мгновенного, беззвучного поединка хватило. Посол, слегка побледнев, ускорил шаг и вышел из зала. Гвардеец шагнул вперёд и громко возгласил: —Ваше Высочество! Пожаловал Геральт из Ривии, ведьмак, для доклада, как вы и повелели! Тишина в зале стала вдруг звенящей.Все взгляды устремились на одинокую фигуру у входа. Анна Генриетта медленно повернула голову. Её лицо, только что озарённое светской улыбкой, стало непроницаемым. Она смерила Геральта долгим, изучающим взглядом, в котором смешались остатки утреннего гнева, холодный расчёт правительницы и та самая, мелькнувшая у зеркала, тень невольного любопытства. —Что ж, — произнесла она, и её голос, чистый и твёрдый, заполнил собой всю тишину. — Докладывайте, ведьмак. Нам всем не терпится услышать, какие такие неотложные дела привели вас ночью в личные покои вашей герцогини и… что именно вы там разбили. Её слова повисли в мраморной тишине зала. Геральт стоял посреди блеска, неуместный и чужой, со следами битвы на лице. «Ваше высочество,— начал он. — Приказ ваш был точен: найти источник кошмаров. Их источник оказался не в снах. Он в материи. В отражениях». Он сделал паузу.«То, что мучает ваш сон, — существо из зеркального подполья. Кикимора Зазеркалья. Она питается страхом. Ваше зеркало было окном в её логово. Окном, которое я был вынужден разбить, чтобы выбраться. И чтобы оно не могло использовать его снова». В зале пронёсся сдавленный вздох. Дамьен сильнее сжал рукоять меча. «И где же теперь это создание?»— спросила Анна, и в её голосе появилась стальная нота. «Ранено.Отступило. Но пока его дверь уничтожена, оно не вернётся тем же путём. Однако, — Геральт перевёл взгляд на капитана, — колодец у виноградников — другой вопрос. Он может быть ещё одной дверью. Мне нужно спуститься. С подготовкой». Тут вмешалась Вивиенна де Табрис. Она сделала лёгкий шаг вперёд. Никто в зале, кроме Анны и самого ведьмака, не знал её тайны — о проклятии, что два года назад обращало её в иволгу и было снято этими самыми руками. Поэтому её слова были тщательно подобраны, но в них звучала железная уверенность тех, кто смотрел в бездну и был вытащен. «Простите,ваше высочество, что вступаю, — её голос прозвучал твёрдо, без обычной придворной сладости. — Но мне… знакомо чувство, когда невидимая грань мира истончается и сквозь неё просачивается нечто чуждое. Если ведьмак говорит, что угроза материальна и связана с границами миров… я склонна поверить. В его словах нет поэзии. Только отчётливый смрад настоящей опасности». Анна перевела взгляд на фрейлину, и в её глазах мелькнуло понимание. Вивиенна, не раскрывая себя, дала ей точку опоры. «Так что же вы предлагаете,Геральт из Ривии?» «Найти его логово в нашем мире и уничтожить.Расследование ведёт к колодцу. Мне нужно спуститься. С подготовкой и без лишних глаз». Дамьен, обращаясь к Анне, нарушил молчание: «Ваше высочество.Если то, что говорит ведьмак, правда, стражники у колодца — мишени. Нужен специалист. Я обеспечу его всем и выставлю внешнее оцепление». Анна Генриетта медленно поднялась с трона. «Хорошо,— сказала она. — Вы получите разрешение и ресурсы. Капитан Дамьен будет вашим связным. Но, — она сделала паузу, и её голос зазвучал тихо и весомо, — если это ошибка, если из-за неё на Туссент падёт новая тень, ваша репутация будет разбита вдребезги, как то зеркало, а долг перед этим герцогством вы будете отдавать до конца своих дней. Вы поняли меня?» Геральт ответил кивком.«Вполне». «Тогда сегодня вы подготовитесь. А завтра на рассвете — к колодцу. Дамьен, обеспечьте всё. А теперь… — она обвела взглядом зал, и на её лице вновь появилась светская маска, но в глазах осталась усталость. — Сегодня вечером мы отмечаем День Пяти Добродетелей. Пир уже ждёт. И, кажется, судьба прислала нам необычного гостя как раз к празднику. Геральт из Ривии, вы также пожалуете. После вашего доклада я считаю долгом предложить вам хлеб-соль Туссента в такой день. Или вы откажетесь от гостеприимства?» Это был не вопрос, а ловушка этикета, застёгивающая его присутствие здесь. Ведьмак на празднике Добродетелей — ирония, которую оценят лишь двое в этом зале: она да он. «Не откажусь,— буркнул Геральт. — Но предупреждаю, в светских беседах не силён». С губ Анны сорвалась едва уловимая, усталая улыбка. «В этом и есть одна из добродетелей— терпение. Наши гости его проявят. На этом аудиенция окончена». Геральт поклонился и развернулся к выходу. За его спиной зал взорвался гулом. Пир в честь Добродетелей. Ему предстояло провести вечер среди тех, чьи главные добродетели — лицемерие и любопытство, готовясь к утру, когда придётся спуститься в место, где никакие добродетели не имели веса. ——— Вечер застал Геральта на пути к главному залу. Его шаги были медленны и тяжелы, будто вёл он не на пир, а на очередную стычку с тварью, только чудовище это было куда страшнее и непредсказуемее — светское общество. Его манило лишь одно — обещанное изобилие еды, простое и понятное утешение. Поток людей — от начищенных до блеска сановников до простолюдинов в праздничных, хоть и поношенных, рубахах — увлекал его к сияющим дверям. Войдя, он на миг обомлел. Зал пылал тысячами свечей, а от гула голосов, смеха и звона бокалов стоял ровный, физически ощутимый гул. Но это великолепие тут же отторгло его. Он увидел, как всё разбилось на мелкие, строгие круги: сановники, рыцари, фрейлины, послы, купцы — каждый в своём аквариуме, из которого лишь изредка перекидывались словесными удочками к другим. Он стоял посреди этого моря, островом, не принадлежащим ни одному материку. Его заметил Дамьен и жестом указал на одинокий стул у колонны, в стороне от основных столов. Геральт с облегчением занял его, сняв мечи и прислонив их к каменной опоре, как будто оставил там часть своей сущности, без которой здесь был уместнее. Тишина упала внезапно, словно ножом срезанная, когда в зал вошла Анна Генриетта. Она была воплощением праздника: платье цвета тёмного вина и серебра обвивало стан, словно виноградная лоза, а в волосах, лишённых сегодня диадемы, искрились лишь вплетённые жемчужины. Геральт, против воли, задержал на ней взгляд, мысленно отметив про себя чётко отчеканенную фразу: «Она сияет. Как холодная звезда над тёплой землёй». Её речь о Пяти Добродетелях — великодушии, мудрости, щедрости, милосердии и надежде — была изящна и звонка, но он ловил в её глазах ту же усталость, что видел утром. Она села на своём возвышении, взяла в пальцы виноградину, и пир начался. Музыка лилась рекой — оркестр духовых задавал торжественный ритм, а в центре, сменяя друг друга, барды старались перепеть друг друга в весёлости и задорности. Геральт сидел, как каменное изваяние, изредка отправляя в рот куски мяса и хлеба, отгородившись от веселья стеной молчания. Разрядить обстановку решила Вивиенна. Она вышла в центр и объявила танец, пригласив нескольких фрейлин, рыцарей и саму герцогиню. Но возникла заминка — кто с кем? С улыбкой, в которой блеснула искра давно забытой молодости, Вивиенна предложила старую добрую игру в бутылочку. Смех и лёгкое волнение пробежали по кругу избранных. Когда бутылку поставили вращать, выяснилось, что участников нечётное число. «Не хватает одного!»— весело крикнул кто-то. И тут Дамьен,с каменным лицом, но с хитринкой в глазах, решительно толкнул в круг Геральта. Тот попытался отнекиваться, грубо бурча, но смех и общее ожидание стали стеной, от которой не отступить. Его втолкнули в круг, к крайнему его неудовольствию. И вот бутылку крутила уже сама Вивиенна. Стекло заскользило по паркету, замедляясь, пугающе приближаясь к своей цели. Все затаили дыхание. Геральт почувствовал, как напряглись мышцы его шеи. Стрелка судьбы дрогнула, остановившись почти на после Нильфгаарда — тот уже начал было победно ухмыляться, — но в последнюю долю секунды совершила едва заметный, неумолимый сдвиг. Горлышко указывало прямо на Геральта. В зале воцарилась ошеломлённая тишина, которую затем прорвали нерешительные, а потом и все громче аплодисменты. Посол плюнул себе под ноги, лицо его исказила гримаса отвращения. Геральт посерьёзнел, как перед боем. Княгиня же, что была красноречива на троне, на миг растерялась, и на её щеках выступил лёгкий румянец. «Ну что ж!— звонко нарушила неловкость Вивиенна. — Судьба сказала! Все пары найдены. Начинаем танец!» Круги распались. Геральт и Анна остались стоять друг напротив друга посреди зала, будто на острове. «Ну,ведьмак? — произнесла она, и в её голосе слышались и вызов, и смущение. — Давайте танцевать. Одна из добродетелей — великодушие. Я прощу вам возможные ошибки». Геральт нерешительно подошёл.Его движение, когда он обнял её за талию, было неуклюжим, почти механическим, будто он брался за рукоять меча, а не за тонкий стан женщины. Это выглядело нелепо, но и непривычно-трогательно. Оркестр заиграл медленный, старинный туссентийский танец. Первые такты были катастрофой. Геральт, чьи ноги знали лишь боевые стойки и тропы глухоманья, дважды тяжело наступил княгине на ногу, заставляя её вздрагивать. «Левая…потом правая. Проще, чем парировать удар, — сквозь зубы, но без злобы прошептала она ему на ухо на третий раз. — Расслабь руку. Ты не на арене». И— о чудо — постепенно, под её тихие, чёткие команды, его движения стали обретать подобие плавности. Он перестал смотреть под ноги и наконец поднял взгляд. Она кружилась с ним, её платье распускалось тёмным цветком, и вблизи она казалась ещё более уязвимой, чем во сне, и ещё более сияющей. Посол Нильфгаарда наблюдал за ними с другого конца зала, и его взгляд был острее и опаснее любого зеркального осколка. И тут, движимый внезапным, чуждым ему порывом, Геральт, не отрывая взгляда от её прически, произнёс ту самую фразу, что родилась у него в голове при её появлении. Голос его был низким, чтобы слышала только она: «Вы сияете.Как холодная звезда над тёплой землёй Туссента». Первые строчки что сказал: он точно слышал из баллад Лютика... Она вздрогнула, не от неловкости, а от неожиданности. Улыбка, что тронула её губы, была иной — не светской, не уставшей, а искренне удивлённой и тронутой. «Вот уж от кода не ожидала услышать поэзию,Геральт из Ривии, — тихо ответила она. — Спасибо. Это… неожиданно мило». Музыка смолкла. Они замерли в последней позе. Аплодисменты были уже громкими и доброжелательными. Геральт, слегка кивнув, отпустил её и направился к своему стулу, чувствуя, как жар пробивается под кожу на щеках. Проходя мимо Дамьена, который смотрел на него с едва сдерживаемой усмешкой, ведьмак с силой, но без злобы толкнул его плечом. Капитан фыркнул, пошатнулся, и его сдержанный смех был для Геральта лучшей наградой и отместкой за этот вечер. Пир длился дальше, но главное действо для него уже завершилось. Впереди была ночь, подготовка и бездна колодца, но в памяти уже навсегда остался тот неловкий танец, холодное сияние платья и тепло случайно произнесённых слов. ——— Пир шумел за его спиной, словно назойливый рой, когда Геральт покинул зал. Воздух предрассветья был чист, холоден и звонок, омывая голову от дыма свечей и тяжёлых духов. Он шёл к колодцу не как на задание, а как на встречу — последнюю перед развязкой. У каменного жерла его встретила не тишина, а густой, сладковатый дурман, стелющийся из чёрной пасти. Пахло тленом и старым страхом. Геральт, не колеблясь, достал и осушил небольшой флакон. Мир вокруг вздрогнул и проступил яснее: каждое дуновение ветра, каждый шорох листьев зазвучали с ледяной отчётливостью. И тогда он услышал другое — приглушённый скрип кожи, сдержанное дыхание. Не раздумывая, он рванулся в сторону, выхватывая серебряный клинок, и резко развернулся. Перед ним стояли Дамьен и… Анна. Герцогиня была в простом тёмном дорожном платье с капюшоном, откинутым назад. В её глазах не было ни страха, ни каприза — только та самая стальная решимость, что он видел в тронном зале. «Вы?— голос Геральта прозвучал резче, чем он планировал. — Это не место для вас. Это смертельно». «Мой страх открыл эту дверь,ведьмак, — ответила она, и её слова прозвучали не как просьба, а как холодный, неоспоримый приказ. — Мой долг — помочь её закрыть. Я буду твоими глазами там, где ты можешь ослепнуть. Или ты откажешься от помощи своей заказчицы?» Геральт понял, что спорить бесполезно. Он лишь бросил тяжёлый взгляд на Дамьена, но капитан лишь пожал плечами — его приказ был ясен. «Не отставать.И делать то, что я скажу. Мгновенно», — буркнул Геральт. Он подошёл к самому краю колодца, туда, где воздух дрожал. Подняв руку, он начертал в темноте сложный знак Ирден. Синие линии повисли в воздухе, а затем втянулись в бездну, как вода в воронку. На миг вместо каменных стен в глубине замерцала дрожащая, зеркальная плёнка — портал в иную плотность. Не оглядываясь и не давая им времени на раздумья, Геральт шагнул вперёд и прыгнул в чёрный зев. «Геральт!» — вырвался у Анны испуганный крик. Она бросилась к краю и заглянула вниз. Вместо ожидаемой темноты, в нескольких метрах ниже зияла та самая мерцающая зеркальная поверхность, искажающая отражение неба. Дамьен схватил её за рукав. «Госпожа,это безумие! Мы не знаем…» «Мы знаем,что он там, — перебила она, и её глаза горели. — И если это мой кошмар, то мне и встречать его лицом к лицу». Следом за ведьмаком она прыгнула в колодец.Дамьен, стиснув зубы, ринулся за своей госпожой, не успев даже выругаться. Падение было коротким и беззвучным. Они не упали, а вышли — на улицы Боклера. Но это был Боклер, увиденный в кривом зеркале. Небо было свинцовым и неподвижным, стены домов переливались, как мираж, а под ногами хрустели не камни, а бесчисленные осколки стекла. Воздух был мёртвым и густым, и в нём стоял тот же сладковатый дурман, лишь усиленный в тысячу раз. «Где она?»— прошептала Анна, с ужасом взирая на искажённые очертания своего города. «Там,— Геральт кивнул в сторону дворца, башни которого наклонялись под невозможными углами, словно готовясь рухнуть. — В сердце кошмара. В вашем тронном зале». Они двинулись вперёд, и их шаги отдавались гулким эхом, будто они шли по пустому склепу. Дворец встретил их зияющими, тёмными проёмами, где должны были быть двери. Внутри всё было узнаваемо и чудовищно: портреты на стенах искажались в гримасы, гобелены струились, как жидкая грязь, а с потолка свисали гирлянды острых, зеркальных сталактитов. Тронный зал был полон света, но света холодного, отражённого. И на троне, сплетённом из тысяч сломанных зеркал, сидело Оно. Кикимора Зазеркалья. Вблизи она была ещё уродливее — сгусток двигающихся, ломающихся отражений, длинные конечности из осколков, и две тёмные впадины, где должны были быть глаза. Увидев их, она издала звук — долгий, скрежещущий скрип, будто ломающееся стекло. Анна ахнула и отшатнулась, наткнувшись на Дамьена. Геральт мгновенно шагнул вперёд, заслоняя её собой. «Вернулся… Привёл зверёнышей…»— голос проскрипел у них в головах. И тогда тварь двинулась.Она не встала — она развернулась, вытянувшись до чудовищных четырёх метров, её тело звенящей лавиной обрушилось с тронного возвышения. Геральт выбросил вперёд руку. «Аард!» Невидимый кулак силы ударил в груду осколков, отбросив тварь на шаг, замедляя её. Серебряный меч с шипением оказался в его руке. «Назад!К двери!» — крикнул он через плечо, и Дамьен, не теряя ни секунды, схватил Анну за руку и потянул прочь, к выходу из зала. Кикимора, оправившись, сделала молниеносный выпад. Её рука-клинок из спрессованных зеркал взметнулась, целясь в Геральта. Он парировал удар, и серебро со скрежетом впилось в стеклянную плоть, от которой полетели брызги острых осколков. Но вторая конечность, которую он не успел отследить, ударила его сбоку, в корпус. Удар был оглушительным. Его отбросило через весь зал, и он приземлился у самых ног отступающих Дамьена и Анны, выронив меч. В этот момент мир вокруг них взревел и затрещал. С потолка посыпались огромные зеркальные плиты, стены начали рассыпаться, как карточные домики. Зазеркалье, раненое в своей сути, начинало уничтожать само себя. «Геральт!»— Анна упала перед ним на колени, пытаясь приподнять. Он,кашляя, поднял голову. Сквозь падающий хрустальный дождь он увидел, как в дальнем конце рушащегося зала зияет теперь уже знакомая чёрная пасть — их колодец, портал. «Колодец!— хрипло выкрикнул он. — Бежать! Прыгать! Сейчас!» Дамьен подхватил Геральта под руку, Анна вцепилась в другую. Они бросились вперёд, спотыкаясь, падая и поднимаясь под градом летящих осколков, которые резали кожу и одежду. Казалось, сам дворец тянулся за ними, пытаясь схватить. Они достигли края, увидели внизу дрожащую, рвущуюся зеркальную плёнку портала — и прыгнули в бездну, в самый момент, когда тронный зал сложился за их спинами в грохочущую гору блестящего праха. Падение было стремительным и тёмным. Их выбросило, как пробки, из жерла реального колодца в предрассветный туман. Они рухнули на сырую землю, откатываясь в стороны, задыхаясь, покрытые мельчайшими порезами и пылью несуществующего мира. Над ними было лишь небо, постепенно светлеющее, и холодный, цельный камень старого колодца. Зазеркалье захлопнулось. Проводить Анну в покои после возвращения из бездны было делом молчаливым и тяжёлым. Предрассветный воздух казался теперь не очищающим, а зябким, и каждый шорох в виноградниках заставлял вздрагивать. У самой двери в её апартаменты они замерли втроём — покрытые пылью несуществующего мира, в одеждах, посечённых острыми воспоминаниями. Дамьен вытер с лица полосу засохшей крови от мелкого пореза. «С этой ночи охрана удваивается,— заявил он, и это не было предложением. — У вашей двери, в коридоре, на всех подходах. И… внутри, если вы позволите». Анна,всё ещё бледная, но собранная, кивнула, глядя не на него, а на Геральта. «Опасность не ушла.Она отступила. И теперь знает мой вкус лучше, — тихо сказала она. — Мы начинаем эту войну сегодня. Но сражаться будем при свете дня». Совет собрался в её личном кабинете, небольшой, уютной комнате, заваленной книгами и свитками. Здесь не было ни зеркал, ни блеска — только дубовые панели, тяжёлый стол и три стула. Анна откинулась в кресле, Дамьен стоял у камина, а Геральт сидел напротив, расстелив на столе потрёпанные заметки из своего походного журнала. «Кикимора-Зазеркалья — паразит, — начал Геральт без предисловий, водя пальцем по схематичному наброску твари. — Она не живёт в нашем мире постоянно. Она находит… щели. Тонкие места. Чаще всего — зеркала. Не все, но те, что были заряжены магией или долго впитывали сильные эмоции. Чародейки иногда используют такие как окна в иные планы или для дальнего зрения». Анна вдруг выпрямилась, глаза её расширились от внезапного озарения. «Зеркало…То самое, что разбилось. Его привезли мне из Зеррикании. Год назад. Купец, обедневший авантюрист, продал его за бесценок, бормоча что-то о его магических свойствах, о том, что оно показывает не лицо, а душу… Я, конечно, не поверила. Сочла экзотической безделушкой. Оно было так красиво…» «И смертельно опасно,— мрачно закончил Геральт. — Тот «бедный» купец, ваше высочество, скорее всего, был контрабандистом или подставным лицом. Он подложил вам в покои не безделушку, а паразитическую свинью из самого Зазеркалья. Вполне сознательно. Вопрос — за чей счёт?» В комнате повисла тяжёлая пауза. Заговор звучал куда страшнее, чем случайная сверхъестественная напасть. «Бестия питается страхами,снами, отражениями в зеркалах, — продолжил ведьмак. — Чем сильнее страх, тем она могущественнее. Она росла в ваших кошмарах, как гриб в тени. А теперь…» Он замолчал, собираясь с мыслями. «А теперь, после нашей вылазки, она ранена и озлоблена. Если она сумеет умножить свои силы на максимум, соединившись с другим сильным источником страха или найдя новое, более мощное зеркало… Я не знаю, на что она станет способна. Может, сможет не просто приходить во снах, а разорвать границу. Выйти в наш мир. Или утянуть в свой не только душу, но и тело». Дамьен мрачно постучал костяшками пальцев по каминной полке. «Значит,план таков: охранять герцогиню, искать следы того купца и выяснять, кто за ним стоит, и… что? Уничтожить все зеркала в Боклере?» «Нет,— покачал головой Геральт. — Нужно найти её ядро. То самое «зеркало-родитель», из которого она изначально проникла. Скорее всего, оно не одно. Их может быть сеть. И главное — где-то в городе. Разбив то, что в ваших покоях, мы разрушили лишь один узел этой сети». Анна подняла на него взгляд. В её глазах, помимо усталости и страха, теперь горел новый огонь — холодная ярость оскорблённой правительницы, чьё доверие использовали как оружие. «Значит,мы ищем иглу в стоге сена, которая может убить с одного прикосновения, — резюмировала она. — И время работает против нас». «Да,— коротко ответил Геральт. — И ваша безопасность теперь — главное звено. Она будет жаждать именно вас. Ваш страх для неё — изысканный нектар». Он нечаянно встретился с ней глазами и вдруг поймал себя на том, что его прагматичная фраза прозвучала почти как личная забота. Он отвел взгляд, сделав вид, что изучает свои записи. Анна же, заметив этот мгновенный сбой в его обычно каменной маске, на миг смягчила строгость во взгляде. «Так и поступим, — подвела она черту, вставая. — Дамьен, займитесь охраной и начните тихий розыск того купца. Ведьмак… вам нужны будут свобода действий и доступ ко всему. Вы их получите. Но, — она сделала паузу, — с одним условием. Вы будете докладывать лично мне. Каждый вечер. Я должна знать каждую деталь. Я устала быть пассивной жертвой в этой истории. Если уж мне суждено быть приманкой, то я буду приманкой осведомлённой и вооружённой». Геральт кивнул, скрывая лёгкое уважение, которое зашевелилось у него внутри. Она была не просто испуганной аристократкой. Она была полководцем, принимающим командование над собственной битвой. Совет был окончен. Но тень Зеррикании, привезённая в красивом обрамлении, теперь накрыла собой весь Туссент. Охота начиналась. И хищник, и жертва в ней поменялись местами, но было неясно, кто в итоге окажется в чьих капканах. Глава 3: Три ночи перед развязкой(поэзия) Ночь первая Княгиня спала и увидела вдруг во сне ведьмака: Он пришёл не в лунную дорожку, а прямо из глубины олеандрового куста. И был облачён не в кожу,а в сумерки, в материю,что мягче лебединого пуха. Он не сказал «доброй ночи» или «ваше высочество». Просто протянул руку.Ладонь вверх. И на ней лежала капля— не роса,не жемчууг — а целый замок, в миниатюре,с крошечными флагами, и в каждом окне горел свет. Она приняла дар, и замок растаял, оставив на коже сладковатый холодок, как от прикосновения к мраморной статуе в летнюю ночь. Он вёл её по аллеям, которых не было в реестрах садовника.Там розы цвели чёрным шёлком, а жасмин звенел,как хрустальные колокольчики от ветра,которого тоже не было. Он дарил подарки безмолвно: · Букет лунных лилий. Стебли — из жидкого серебра, а пыльца светилась мягким синим светом, оставляя на пальцах ощущение теплой прохлады. · Офирский кристалл «Шепот времени». В его глубине пульсировал свет, и если вглядеться, можно было увидеть, как медленно распускаются и увядают несуществующие цветы — вся их жизнь за мгновение. · Медальон, внутри которого билось, тихо-тихо, сердце горного тролля, превращённое в рубин. И всё это — без единого слова. Только его глаза,теперь не кошачьи, а просто серые,глубокие, как колодец, говорили на языке,который понимают только во сне:языке обещаний, которым никогда не суждено стать речами. В сорока шагах от балкона, в тени платана,чей ствол был испещрён шрамами более старыми,чем его собственные, стоял Геральт Ривийский. Не спал. Не дремал. Пил воду из фляги,чувствуя, как каждым глотком очищает нёбо от сладкой пыли, что нёс ветер с её садов. И вдруг — кожей, висками, позвонками — ощутилдругое. Не запах.Не звук. Скорее,пустоту, которая хочет быть заполненной. Тягу. Исходила она не из леса,не с крыш. Лилась из-под земли. Из-под розовых кустов,из-под аккуратных плиток дорожек. Что-то старое,минеральное и сонное потянулось наверх,на сладкий пар её сновидений. Как червь— на тепло. Его рука сама легла на серебряный меч. Но он не выхватил его.Ещё нет. Ведьмак медленно опустился на одно колено, прижал пальцы к холодной земле. И услышал.Не ушами. Шёпот корней.Не злой. Древний и голодный. Сущность,питавшаяся снами, уловила невиданный нектар— её грёзу о нежном,молчаливом, любящем мужчине. И потянулась,чтобы коснуться, присосаться, выпить этот сон до дна, оставив после себя только сухую шелуху кошмара. Геральт поднялся. Взглянул на освещённое окно. Затем— на тёмную землю у своих ног. Ему не нужно было нарушать сон. Ему нужно было оградить его. Он провёл в воздухе знак Квен— не взрывной, а плотный,давящий. И направил его не в небо, а вглубь,под плиты, под корни. Тихий щит.Невидимую стену между сном герцогини и аппетитом древности. Сущность внизу зашевелилась, недовольная. Отступила.Не далеко. Но достаточно. На одну ночь. Геральт выпрямился. Снова стал тенью. Ночь вторая: Вторая ночь. Луна струила свет сквозь витражей узор, Как золотой эликсир, растёкшийся у княжьих ворот. Геральт стоял у окна, безмолвный, как гранитный страж, Аннариетта в шелках кружила, будто в тихих чарах. «Ведьмак, — голос её прозвучал, как шёлк о сталь, — Ты не спал две ночи. Боишься, что твой долг — лишь маска?» Он обернулся, и во взгляде — не холод, а тишина, Что таит в себе грозу, что где-то рядом не спит война. «Я не боюсь ни сна, ни явей, княгиня. Но знаю: Тот, кто в подвале прятался, ещё не сбросил маски края. И ваши сны…» — Он запнулся, впервые речь его споткнулась, А Анна ближе подошла, и лунный свет на плечи льнулся. «Мои сны? — шепнула она, и в нём дрогнула струна. — В них ты не тот, кто бьётся с тьмой, не меч, что разделяет нас. Ты там… даришь мне розы, смеёшься. Скажи, ведьмак, Бывает ль, чтоб в твоей крови проснулся нежный знак?» Он молчал, и в этом молчаньи — память о другой, Чьи волосы пахнут сиренью и грозой. Но здесь, в Туссенте, где воздух пьян, как грех, Её дыхание коснулось губ, как тихий смех. «Я не из тех, кто дарит розы, — наконец сказал он грубо, Но пальцы сами сжали меч, как будто судьбу. Ваша светлость, долг мой — стеречь, а не мечтать в ночи, Но если тварь придёт… она умрёт. И точка в биографии.» Она шагнула ближе, так, что шелк её рукава Коснулся лат его, и в мире не было ни зла, ни права. «А если тварь — во мне? — прошептала так, что слышал только он. — Что если это я та, кто твою холодность стонет в сон?» И вдруг медальон, до этого молчавший, дрогнул еле-еле, Но не от чудовищ — от боли, что в сердце загудело. Геральт отступил на шаг, создав дистанцию в ладони, «Тварей я убиваю но только лишь опасных, княгиня. Людей… пытаюсь понять. Но они порой сложней.» И в этот миг из сада донёсся шорох, сухой, как падший лист, И взгляд ведьмака стал вновь острым, будто клинок, что в ножнах скис. «Оно здесь. Спрячьтесь. И… простите, если я резок был, Но лучший дар, что я могу дать, — это чтобы вы жили.» Он замер, как загнанный зверь, в ловушке из шёлка и тьмы, Где воздух гудел, как натянутый лук, меж "должен" и "слышишь, дрожу". Медальон у груди — холоден, но в жилах струится пожар, А взгляд её — мёд, что гуще полыни, сладчайший из всех причастий и кар. «Геральт, — прошептала, и голос скользнул, как по лезвию вниз, — Ты столько видел… а видел ль, как дрожит на ветру кипарис?» И пальцы её, развязывая шнуровку ещё на груди, Рисовали узор, что страшней любой руны, в этой ночной борозде. Он шагнул к окну, к луне, что ревниво светила в стекло, Вспоминая другую — с глазами грозы и волной, что унесло… «Княгиня, — голос его был хриплым, но твёрдым, как сталь о камень, — Есть твари, что любят играть, принимая страсть за знамя. И если сейчас за окном не монстр, а чей-то наведённый морок… То каждый твой вздох — лишь петля в паутине, где ты — улов, а не порок.» И вдруг — медальон забился, не к саду, а к ней, к изголовью кровати, И в зеркале на стене на миг отразилось не лицо, а пасть в горделивой утрате. Он рванулся вперёд, не к ней — к зеркалу, где плясал уже свет и тень, Выводя Аард, чтоб развеять иллюзий губительную день. «Вставайте! — крикнул он, закрыв её телом. — То, что здесь, — не вы! Оно пьёт ваши сны, как вино, и манит в свою петлю!» И комната дрогнула, шелк распался, как дым на ветру, А на месте кровати — портал, где кружилась тьма и к добру не зову. И Аннариетта настоящая — связана — у стены лежала, без сил, А та, что в кровати — смеялась, и плоть её в плазму сменила, монстрий вид. «Спасибо, что не поддался, — прошептала княгиня, бледна. — А то бы ты стал её пищей… и мне бы концовка была.» Геральт, стиснув меч, встал между ними, лицо — как гранит, «Вот теперь, уродина, мы поговорим. Или ты сразу решишь уйти в небыти?» Существо зашипело, но в глазах — не злоба, а боль и стыд, «Она хотела любви… а я лишь голод свой травил…» И, рассыпавшись в светляков рой, исчезло в окне, как кошмар, Оставив в покоях лишь запах грусти, разбитых зеркал и пожар. Он развязал княгиню, и та, дрожа, прижалась к его латам, «Прости… и спасибо. Я… я повелась на свой же аромат смутьяна.» Геральт молча гладил её волосы, смотря в разбитое зеркало, Где отражались двое — израненных, но живых. И ночь ещё не спета, мало ль? Ночь третья: И вот он в дверном проёме. Не во сне. Не в бархате.В потёртой коже. Меч Стоит в углу,как страж на том краю, Где долг и просьба женщины– встреча. «Мне страшно,– говорит она, – одна. Постой.Пока не кончится рассвет. Не как слуга.Не как гвардеец. Просто… останься». И в голосе– не приказанье. Нет. А трепет паруса,что ветром рвётся. Он молча сел в кресло у стены. Глядел,как гаснут угли в камине. Она в постели.Тишины, тишины Хватило,чтобы слышать мысли наравне. «Я не могу.Геральт. Никто не должен знать. Но чтобы заснуть…мне нужно обнять. Воздух,подушку… но это пусто. Просто…ложись. Здесь. Будь стеной у края. Просто…позволь руке лежать меж нами, как знак,что ты – здесь. Что ты – не призрак». Он лёг. Как рыцарь на гробнице – прям, Не раздеваясь.Сталью пахли швы. Мечом и пылью дальних переправ. Два тела.Промежуток в три пальца. Одежда.Воздух. И дыханье в такт. Но сон не шёл.Бежала дрожь по ней, Как по струне.И он почувствовал – не взгляд, Атягу. Тихую. Из глубины костей. Не мысли.Не желанья. Силу глубже. Магнит,что тянет сталь к другой стали. Она перевернулась.Лёгкий шорох. И этот дюйм меж ними стал тоньше,уже… Её рука,ища во сне опору, Коснулась не подушки– тыльной стороны Его ладони,сжатой в тихий кулак. И разжала его одним прикосновеньем. Он не отнял.Застыл. Два тела вдруг Перестали быть островами.Мост Из теплоты,дрожания, признанья В том,что они – не сон, не тень, не гость, А плоть.Что тянется к другой на грани Слова,долга, рассвета и беды… Их разделял теперь лишь вздох.И он Был общим.И в нём пело: «Готовы Мы рухнуть в ту бездну,где нет имён, Где Ривия– не клинок, а просто слово, А герцогиня– просто дрожь в темноте. И вот исчезли «ваша светлость» и «ведьмак» в полумраке комнаты тесной, Осталось лишь дыхание, что сплелось в узор совместный. Её пальцы — тонкие, но настойчивые — развязали ремни лат, Как будто снимая доспех с его души, где спал столько лет солдат. Он коснулся шрама на её ключице — след от детской боли, А она провела рукой по сетке старых ран, что на спине, как роль, Рассказанная в рубцах. «Всё зажило, — прошептал он хрипло, — Но некоторые шрамы… внутри.» И она поняла без слов, что выжило. Тепло кож встретилось — её, пахнущей розовой пылью и страхом, И его, отдающего дымом костров, травой и знакомым запахом зелий, что въелись в ноздри . Их души нашли друг друга не спеша — Не как в бою, а как в танце, где каждый шаг — нарушение рубежа. Её талия, гибкая, как лоза туссентского винограда, Под его ладонью изгибалась, доверчива и нежна. А он, обычно точный в движеньях, теперь был неловок, почти робок, Когда снимал с неё последний шёлк, что был тоньше лепестков. Вздохи смешались со звоном брони, сброшенной на пол, И в этом не было поспешности — лишь медленный, терпкий болью вол. Две одинокие вселенные, две разные сказки, Слились в одно дыхание, в один стон, заглушив все глазки зеркал вокруг. Он вошёл в неё, как в тёплый дождь после пути, И она приняла, как земля — воду, что не может не впитать. Не было слов, лишь тихий стон, прерывистый, как пульс в ночи, И шепот имён — не своих, может быть, но в этот миг они звучали в ключе истины простой: они живые. Он — не только меч, она — не только трон. Временное перемирие плоти, где каждый изгнанник стал пригоден. Ритм задавал не страсть, а тоска, что глубже, древнее страсти, И в каждом движенье был вопрос: «Останешься? Хотя бы на части?» А за окном, в саду, тень шевельнулась, уловив их жар, Но отступила — даже монстрам иногда не выдержать такой пожар. И когда волна накрыла их, не вскриком, а тихим выдохом-стоном, Он прижал её к груди, чувствуя, как бьётся сердце под красивым Шамом на его груди. И в тишине, что наступила после, Она спросила шёпотом: «Это… было только из-за грозящей грозы?» Он долго молчал, гладя её волосы, смотря в потолок. «Нет, — наконец сказал. — Это было потому, что мы могли. И срок Подходит к концу.» И они уснули, сплетённые, как корни, На час, на миг — не ведьмак и княгиня, а люди. В самом чёрном из узоров судьбы просвет. Но за окном уже бледнел восток, синел, И долг, и монстр, и мир — всё возвращалось. Он это знал. И стынул. На рассвете он встал, не нарушив её сон, Одел латы, что вновь стали холодны, как закон. Она во сне улыбалась, прижав к щеке подушку свою, А он у окна точил клинок, чувствуя в воздухе душу Той ночи — ещё тёплую, но уже ускользающую, как пар. Медальон молчал, но в тишине пульсировал старый угар. Но дверь скрипнула — Аннариетта стояла, закутавшись в простынь, И во взгляде не было стыда, лишь тихая ясность, как синь Утра за окном. «Оно вернётся, ведьмак. Оно питалось нами. И теперь, когда знает вкус… будет жаждать с большими правами.» Он кивнул, пристегнув серебряный меч к спине: «Знаю. Поэтому я пойду в сад — не к розам, а к корням. И сегодня же Найду логово. А ты… вели запереть все зеркала в замке. И прикажи Дамьену не пить ничего крепче воды до моей отметки.» «А после? — спросила она, и в голосе дрогнула нить надежды. Геральт обернулся у порога, и в его взгляде — не нежность, а редкий Оттенок уваженья. «После будет долгий разговор О цене иллюзий. И о том, как править, не становясь их сбор. Но сначала — охота.» И шагнул в коридор, где уже ждал Дамьен с факелом, бледный: «Геральт, в саду… там не просто пропасть. Там зеркальный портал. И из него… смотрят.» Ведьмак оскалился в усмешке без веселья. «Отлично. Значит, войдём в гости. И подарим ему последнее похмелье. Иди за мной. И помни: если увидишь своё отражение — бей, не думай. Сегодня мы вырвем эту заразу с корнем. Или станем её пищей. Держись, друг мой.» А в комнате княгиня, прикоснувшись к стеклу, где отражалась одна, Прошептала: «Вернись. Или не возвращайся. Но не становись ещё одной тенью у зеркала, слышишь?» И где-то в глубине сада, в колодце забытых снов, Зазеркалье дрогнуло, чувствуя, что идёт тот, чей сон — Не сладкая ложь, а холодная сталь правды. И охота началась вновь. «Он ведёт в сны, — поправил Геральт, вспоминая прибожка Сару, Что кошмары плела во тьме, играя на ветхом старье. Но эта тварь… сильнее. Она не шутит, а кормится Тоской, страстью, тем, что в душе хранится.» И вот у колодца — не вода, а плёнка, тугая, как лёд, В ней отражался весь сад, но перевёрнутый, будто издёвка. Там шёл Не ветер, а шёпот. И в глубине — силуэт, Что манил пальцем, знакомым до слёз… «Цири? Нет…» «Не гляди долго! — Геральт рванул Дамьена за плащ, Когда тот застыл, улыбаясь. — Это ловушка из наших же чащ. Она показывает то, что жаждем увидеть мы сами, Чтоб высосать душу, оставив лишь шрам на теле и память.» Медальон выл, как раненый зверь, и серебро на клинке Вспыхнуло синим огнём. «Готов? — спросил он у Дамьена. — Река Нас унесёт, и вернёмся ль — не знаю. Твой долг — стеречь Её, Анну. Если я не вернусь… пусть поставит свечу.» И, не ждя ответа, шагнул в зеркальную гладь — Не в воду, в разбитую явь. Его обняла тишина, где не дышит красть, Где каждый шаг отдавался эхом из собственных кошмаров, А вдалеке, у руин дворца из снов, стояла та, чей голос был знаком — Сама герцогиня, но… с глазами пустыми, как дно. «Геральт, — прошептало созданье, и голос был точь-в-точь Анны, Но холодный, как лёд. — Ты пришёл. Я ждала. Здесь нет обмана. Здесь только правда. Та, что ты скрывал: ты хотел остаться. Ты мог бы быть моим рыцарем, не охотником, а князем в Туссанте…» И вокруг поплыли картины: он в герцогской мантии, она рядом, Виноградники, смех, никаких монстров… «Это ложь, — проворчал он, стиснув зубы. — И даже красивая — всё равно ложь. Где твоё истинное лицо,* Тварь? Или ты, как Господин Зеркало, любишь лишь прятаться в чужое кольцо?» Существо зашипело, и образ Анны распался, как песок, А на его месте запрыгало что-то острое, с множеством ног, С телом ужасным и лицом, что менялось, как в кривом стекле — То Дамьен, то слуга, то сам Геральт в зеркальной мгле. Кикимора-зазеркалья... Но ты… эволюционировала. Питаешься не страхом, а грёзами в плоти. Зачем тебе герцогиня?» «Она лакомство! — проскрежетало созданье. — Её грезы — как вино, выдержанные в желаньях страсти и познанья. Я стала сильнее, умнее… и скоро войду в её тело наяву, А ты, ведьмак, станешь первым, кого я в новом обличье убью!» Изогнувшись в прыжке, кикимора-зазеркалья выплеснула ядовитый сгусток— не слюну,а сок ранящей иллюзии, прорвавшейся сквозь грани бытия. Геральт ринулся в сторону, и яд, предназначенный ему,впился в плечо Дамьена. Капитан,стиснув зубы, выхватил клинок — не гиена,а зверь, забывший про измену, вступил в бой,где преимущество было не на стороне людей. Существо било куда попало: когтями,осколками. Знак Квен трещал,едва сдерживая неукротимый натиск древнего зла. Ведьмак отвечал точными ударами: серебряный меч отсек одну из лап, жест Игни опалил брюшину, пахнущую гнилым тростником. Перекат,перехват, удар с разворота — весь арсенал школ,вся ярость выжившего. И в этот миг, меж взмахами, всплыла память:Ламберт. Спина к спине в снегах Каэр Морхена. Насмешливый голос:«Смотри в оба, старик». Но кикимора была умнее. Она не просто дралась— она изучала. И,найдя щель в обороне, вклинилась в сознание,в самое уязвимое — в память. Пол под ногами Геральта перестал быть полом. Он ступил— и провалился в портал, созданный из его же собственных, украденных видений. Очнулся на песке. Бескрайнее море,ветер с солью на губах, и солнце,жгучее, как дыхание золотого дракона. А вдалеке,у кромки прибоя, в мареве зноя — фигура в лёгком платье. Знакомый силуэт. Анна Генриетта. И ветер донёс не запах водорослей, а аромат туссенских роз и выдержанного вина. Мираж шептал: «Геральт, очнись, это не сон — Я с тобой. Посмотри — море, солнце… мы одни, как в нём?» И образ её в лёгких тканях танцевал на песке, Но ведьмак стоял, не двигаясь, сжав клинок в руке. «Ты не она, — проскрежетал он, чувствуя жар в крови, Глаза — кошачьи, узкие — читали обман, как строки на крови. У Анны на левом плече родинка, как виноградная косточка, А у этой… слишком идеальна. И пахнет не розами, а пылью и злостью. И медальон — молчал. Ведь в мире снов и грёз Он не дрожит, и это — главный разоблачения вопрос. «Кикимора! — крикнул Геральт в пустоту. — Ты думала, я сломлюсь? Я падал в худшие кошмары. И всегда находил выход. Сожгись!» Он начертал знак Игни — но не на мираж, а на песок под ногами, И пламя ударило не вверх, а вниз, прожгло дно, как ложь, между снами. Песок зашипел, поплыл, и остров стал таять, как воск, А мираж Анны завизжал, и её тело треснуло, как скорлупа грёз. «Ты силён, ведьмак… но твои же воспоминания — твоя клетка! — Раздался голос кикиморы уже отовсюду, как сетка. И вокруг поплыли новые виденья: Каэр Морхен в огне, Ласточка, Цири, зовущая… Йеннифер в слезах на камне… Геральт зажмурился, но не от боли — от ярости святой: «Эти раны — мои. И ими не поится тварь подлой рукой!» Он вонзил серебряный меч в собственное отражение в воде, И мир треснул, как зеркало, осыпаясь в ледяной беде. Очнулся он снова в зазеркалье, на коленях, но с клинком в руке, А кикимора, раненая, металась в тенях, как рыба в песке. «Довольно! — прогремел он. — Твой обед окончен. Пора в небытьё. Я дам тебе последний сон — вечный. И в нём не будет ничего.» И, вспомнив уроки из книг в Каэр Морхене, старых, в пыли, Он не стал бить по телу — он ударил по связи, что сплела она из люстры-мглы. Знак Аксий, но перевёрнутый, на шепот древних слов, И зеркала вокруг запели, как гибнущий рой стеклянных сов. Кикимора завизжала, её форма поплыла, «Нет! Я… я просто хотела чувствовать! Я… любила её сны!» «Это не любовь, — холодно сказал Геральт, нанося последний удар Серебром в сердцевину тусклого зеркального шара. — Это паразитизм. А за него платят. Всегда.» Существо рассыпалось в блестящую пыль, и зазеркалье стало блекнуть, И Геральт почувствовал, как его выталкивает обратно — в запах роз, в муть. Он упал на сырую траву сада, к нему бежал Дамьен, «Ты… живой! А она… она в обмороке. Её терзал какой-то бред!» Ведьмак поднялся, шатаясь, и посмотрел на колодец — Тот был просто колодцем. Зеркальная плёнка исчезла, как и повесть Об иллюзиях. «Всё кончено. Она… свободна. Но её сны Будут пустыми какое-то время. Как после тяжёлой болезни. Держи.» Он протянул Дамьену пузырёк: «Дашь ей, когда проснётся. Пусть пьёт неделю. Это отвар из белой омелы — от кошмаров лечится.» И, повернувшись, пошёл прочь, к конюшне, где ждала Плотва, Чувствуя тяжесть не в ранах, а в душе, как сплав свинца и лжи. Но из окна башни донёсся голос, тихий, но ясный: «Ведьмак… Останься. Хотя бы до заката. Без зеркал, без страсти. Просто как человек, который спас человека. Не как рыцарь — как гость.» Он обернулся. Аннариетта стояла, бледная, как осенний мост, Закутанная в плащ. И в её глазах была не страсть, а просьба. Геральт вздохнул, отпустил поводья, и кивнул. «До заката, — сказал. — Но только если будет крепкий кофе. Я сыт здешним вином.» И в его голосе — впервые за всю дуэль — пробилась усталая усмешка, Как луч солнца сквозь тучи над полем после дождя, где была резня. Глава 4: Вроде бы прощание... В покоях Корво Бьянко, где тень от винных бутылок длинна, Она сняла диадему, позволив упасть лишь одной слезинке со дна. «Ведьмак, — голос её был ровен, но в глубине, как в озере, — дрожь, Туссент будет помнить тебя. Как помнит засуху, иль дождь. Но корона — не обруч для волос. Она — терновый венец, И любовь для правителя часто — лишь тень наконец. Я завидую той, что ждёт тебя в пути, Но ни за какие короны не стану её чертить. Мой удел — Сангреско в кубках и вечный карнавал, Где каждый смех проверен на звон, как монета из дальних стран.» Геральт молчал, точа клинок, — движение давнее. «Я не из тех, кого ждут. Мой путь отмечен лишь смертью и следом, Что ветром заметает. Ты права, Анна. Лучшая благодарность — Не пытаться приручить бурю, дав ей имя и прописку в замке.» Он поднял взгляд: «Твой тон — как сталь Беаукер. Твой народ спокоен. И один поцелуй, о котором молчат, — не изменит законов. Но я запомню запах туссентских роз, смешанный с дымом кузницы. И то, как правительница может быть сильнее любого монстра в этой жизни.» Она встала, поправив складки платья — жест отточенный, княжий. «Значит, договорились. Ты — мой секрет, что уходит в дорожную пыль. И я — твоя тайна, что останется здесь, в этих стенах, Где павлины кричат по утрам, вызывая тоску... в странных снах.* Никто не узнает. Ни моя сестра-сирена, Ни чародейка с фиолетовыми глазами, чьё имя для тебя — как пена От волн на скалах Скеллиге. Это наш частный договор, Скреплённый не печатью, а тишиной, что встала меж нас с тех пор.» Он подошёл, и между ними — не страсть, а тёплый, горький штиль. Поцелуй был как печать на пергаменте: короткий, сухой, но в нём — вся быль Несказанных слов, невозможных дорог и того, Что даже правительница иногда позволяет себе быть просто — одинокой. Её руки коснулись его щёк — на миг, без приказа, без тона, А потом она отступила, и в глазах вновь была лишь корона. «Теперь уходи, ведьмак. Или останься до рассвета, Но помни: на утреннем совете я буду, как всегда, Решать споры виноделов. А ты... будь жив. И если твой путь приведёт к ней — к той, с фиолетовым взглядом — Выпей за мой Туссент. За то, что мы смогли расстаться, не сделав друг другу предательство и ад.» Он кивнул, взяв её руку, — не для поцелуя, а чтобы ощутить Холод кольца с гербом на пальце. «Прощай, ваша светлость. Если монстр когда-нибудь вернётся... Медальон вздрогнет. И я тоже.» Она улыбнулась впервые за ночь — улыбкой печальной, но светлой. «Я знаю. А теперь — прощай. Корво Бьянко твоё. И пусть будет тебе... Хоть немного покоя. Хоть на время.» Рассвет засинел за окнами. Их ночь — не из баллад, не из песен — Кончилась. На террасе, в сизом свете перед рассветом, где запах роз смешался с прахом, Сидел Регис, раскупоривая бутылку с лёгким, знающим "ахом". «Мой друг, — начал он, наливая кровь виноградную в два хрусталя, — Я, как старый вампир, чувствую не только кровь, но и ауру печали. Твои пульс — неровный ритм, запах — не монстра, а женских духов и власти… И в воздухе висит прощанье, тяжче, чем мои философские страсти. Так расскажи-ка мне, ведьмак, не как чудовищу, а как… ну, скажем, врачу: Что значила для тебя герцогиня? Не "кто", а "что"? Ведь я не спрошу, О деталях. Мне интересна суть. Ты, привыкший к ядам и серебру, Вдруг позволил себе глоток "Сангреско". И это — не для застольного хора. Любовь? Мимолётность? Долг? Или просто ещё один вид контракта — Где плата не в кронах, а в тишине, что стала тебе так сладка?» Регис прищурился, и в его глазах — не насмешка, а пониманье Того, кто века прожил, видя людские страсти как смену вязанья. Геральт смотрел на вино, в котором дрожал весь Туссент. Он должен ответить. Но как? Ведь правда — тоже вид клинка. И режет. Регис замер, и в тишине той, что меж слов важнее слов, Он поставил бокал, и взгляд его, мудрый и острый, готов Быть не скальпелем, но зеркалом. И вот звучит ответ Существа, что видело, как любовь рождается и гибнет сто лет. «Геральт, мой друг, я пил нектар страстей, и кровь, и слёзы, И знаю: самое крепкое вино — из невспаханной розы. Ты говоришь «пустыня»… Но пустыня — тоже дом. Для тех, чей путь отмечен не водой, а серебром и льдом. Ты принял её дар — не как беглец, а как путник, Что знает цену оазису, но не меняет маршрутник.Регис замер, и в тишине той, что меж слов важнее слов, Он поставил бокал, и взгляд его, мудрый и острый, готов Быть не скальпелем, но зеркалом. И вот звучит ответ Существа, что видело, как любовь рождается и гибнет сто лет. «Геральт, мой друг, я пил нектар страстей, и кровь, и слёзы, И знаю: самое крепкое вино — из невспаханной розы. Ты говоришь «пустыня»… Но пустыня — тоже дом. Для тех, чей путь отмечен не водой, а серебром и льдом. Ты принял её дар — не как беглец, а как путник, Что знает цену оазису, но не меняет маршрутник. Регис замер, и в тишине той, что меж слов важнее слов, Он поставил бокал, и взгляд его, мудрый и острый, готов Быть не скальпелем, но зеркалом. И вот звучит ответ Существа, что видело, как любовь рождается и гибнет сто лет. «Геральт, мой друг, я пил нектар страстей, и кровь, и слёзы, И знаю: самое крепкое вино — из невспаханной розы. Ты говоришь «пустыня»… Но пустыня — тоже дом. Для тех, чей путь отмечен не водой, а серебром и льдом. Ты принял её дар — не как беглец, а как путник, Что знает цену оазису, но не меняет маршрутник. И этот миг — он настоящий. Как этот Сангреаль в стекле. Он не станет слаще от времени. И не превратится в злое пойло. Но вот вопрос, на который я не дам ответа — задай его себе: Что ты оставил ей? Не долг, не тайну… а что в самой сути? Отблеск своей дороги? Тень, что теперь будет падать иначе На мрамор её террас? Или просто — доказательство, что даже Ведьмак может быть… человеком? На миг. Без мутаций и зелий. Это ценный подарок. Возможно, лучший из всех, что ты мог ей Подарить, не сломав её мир. И свой тоже. А теперь — дистиллируй это в памяти. Как я дистиллирую вино. Оставь. А осадок — выбрось. Или отдай пескам. И да, я сожгу ту страницу. Мои летописи и так полны дыр, Как сыр. Одна больше, одна меньше… Но скажи теперь ты, ради нашей старой дружбы и этой бутылки: Когда ты вспомнишь Туссент — что будет первым: вкус вина… или её улыбка в профиль?» Он откинулся в кресле, и в глазах его — не допрос, а интерес учёного, Что видит редкий эксперимент: сердце ведьмака, открытое ненадолго, но искренне. Я вспомню её. Ёе запах и тело и чувство красивые, что недавно согрели, а после пламенем нашим так шибко сгорели возможно на миг... это была и любовь... но родилась и умерла в мгновенье обь... И даже сейчас я пережил бы ту ночь и возможно оставил хотя бы и дочь... Регис замер, и в глазах его, что видывали века, Мелькнуло нечто редкостное — не усмешка, а тоска. «О, друг мой… «Если б мог»… — прошептал он, и в тишине Звучал весь груз бессмертья, что знаком и мне. Ты говоришь о дочери — мгновенье, что не стало плотью, О жизни, что могла бы быть… в ином, ином повороте. Я, старше стен этих гор, скажу: такие миги Порой ценней, чем сотни долгих, ровных книг. Ты, чья судьба — клинок, дорога, серебро в крови, Позволил мысли стать садом, где росли бы звуки и любви Несбыточное древо… Это смело. Даже для тебя. Вот он — тот самый человеческий кусок, что, зная, что не сбудется, поёт, рыча. Жаль, что нельзя законсервировать «возможно», как эликсир, Чтоб через век открыть и вспомнить: «Ах, вот какой был вкус — мир…» Но в этом — твоя сила, Геральт. И твоя беда. Ты можешь представить ту дочь… и всё равно уйти. Никогда Не свернув с пути, где твари, а не колыбель. И этот выбор — делает тебя собой. И делает бессмертной ту небыль. Так выпей же за неё. За ту, что не родилась. За запах волос, что не поседеет. За смех, что не прервётся. Я поднимаю бокал за самый горький и прекрасный сон, Который ты, ведьмак, подарил себе… и ей. И пусть он Останется там, где ему и место — между «было» и «есть». Вот мой тост. За невозможное. За человечью честь. А теперь… давай помолчим. До рассвета. Пока Этот миг, как и та дочь, не растаял, уйдя в века. И вино ударило в голову, как Аард в каменную стену, Сердце билось: «Вернись!» И ноги понесли по знакомой гелену. Двор, дорога, замок — всё плыло в тумане и дымке ночной, И медальон не дрожал, но в ушах — лишь её голосовой: «Постой…» Но у ворот, где горели факелы, встав как скала, Стоял не один стражник — их выстроилась целая мгла. И первый, в доспехах с гравировкой герба, шагнул вперёд, Подняв алебарду: «Стой, ведьмак! Путь наверх герцогиней запрещён. Слышишь? Ведом Приказ прямой: никого. Особенно — тебя. Её светлость Не примет. Уж прости. И советую снять с эфеса озлость. Охраняют не только мы — лучники на стенах, и там, Где балкон, — тень капитана Дамьена. И он не шутит, клянусь вам. Она хочет покоя. И ты должен понять. Как тогда, В ту ночь, когда сам говорил, что дороги разны, всегда.» Геральт стоял, и сквозь хмель пробивался холодный рассудок зверя. Он видел: десять копий, взведённые арбалеты, и дверь, Что закрыта навек. Он мог бы — одним «Аардом», одним взмахом… Но это был бы не путь к ней, а путь к её горю и страхам. И крик его, хриплый, разбитый, как стекло о каменный плитняк, Взметнулся в ночь, разрезав туман, как последний, отчаянный знак. «АННАРИЕТТА!» — имя звенело, сталкиваясь со стенами, И эхо неслось по спящим садам, будто взывая к самим Основам Туссента. На миг всё застыло: и стражи, и лучники на стенах, И факелы, будто прислушиваясь, застыли в своих огневых рубахах. Даже ветер умолк. И в этой звенящей тиши Было слышно лишь тяжёлое дыхание Геральта и мысль: «Сорвишь Ты сейчас всё. И контракт, и уваженье, и ту тишину, Что поставила точку.» Но было поздно. Слово — не птица. Не вернуть. И вот — щелчок арбалетной взводной струны, сухой и чёткий, И десяток копий нацелились в грудь. Глаза капитана Дамьена из темноты Метнули стальной укор: «Ведьмак, ты перешёл черту. Последнюю. Уходи. Пока живой. Или мы понесём твоё тело, как знамя бесчестья, в долину.» Но Геральт не смотрел на них. Он смотрел на балкон, Где створки ставен были плотно сомкнуты, как веки, ушедшие в сон. Ни звука. Ни шелеста. Ни тени за стеклом. Только мрак, что в ответ его крику раскинулся могильным покровом. Он ждал. Секунду. Две. Вечность. А потом медленно, сгорбившись, будто под тяжестью всех Несказанных слов, повернулся. И шагнул прочь. Стражи расступились, пропуская его. Никто не ударил. Не крикнул вослед. Это молчание было страшнее любой схватки. Оно значило: «Ты для неё больше не существуешь. Даже как проблема. Ты — пустота.» Он шёл по дороге, и хмель выветривался, сменяясь Ледяной, трезвой ясностью, что жжёт горче полыни. Медальон не дрожал. А где-то высоко, в тронном зале, прижавшись лбом к холодному стеклу, Стояла она. Не спящая. Молчащая. Плачащая. И шептала в пустоту: «Я слышала, ведьмак. Я слышала… Но я — герцогиня. И мы — уже не мы. Прости. Или нет… Лучше просто — забудь. Как забываешь сон к утру.» А он, уже у конюшни Корво Бьянко, глядел на Плотву, И впервые за долгие годы с лица его, смешавшись с потом, Скатилась не дождевая капля. Одна. И больше — ни одной. Рассвет уже близко. И выбор теперь прост и строг: бежать или стоять лицом к пустоте былой. И вот он в доме, где темно, хоть глаз коли. Дрожащей рукой зажигает свечу у стола. Чернила, пергамент — всё кажется чужим, грубым, Но сердце стучит: «Излей. Пусть будет. Не для судьбы.» посвящается Княгине: «Ваша светлость...нет..просто Анна. не знаю почему, но я уношу тоску по вам с собой... В земли бывшей Темерии где она,я надеюсь, развеется как прах... Если бы я был простым человеком, то меня сжимал бы страх,но я ведьмак и я уверен, что все пройдёт. Проходит всё,проходит лето...даже между разными людьми, что на мгновенье были чувствами полны... Вы так красивы, как луна, что правит небом в сумраке ночном.Я тот самый путник, что прошёл этим путём...и был ранен властью и вином и вынужден возвратиться в бастион... Но пусть вас - это не тревожит, будьте же счастливы до дрожжи! Post scriptum: одному близкому человеку я сказал: что будь я другим, в ту ночь - я дочку бы оставил вам... Он не свернул письмо, не спрятал в ларец, А положил его на стол, как есть, под пустой бокал — Чтобы прочла, а не нашла. И если прочтёт — Пусть судит сама: сжечь, смять или… нет, не вернуть назад. Потом пошёл на конюшню. Плотва, учуяв путь, Была спокойна. Он дал ей овса, поправил узду, Прижался лбом к её шее на миг. «Прощай, старуха. Здесь хорошо. Но нам — дорога. Всюду и нигде.» Дворецкий слушал, не подняв глаз: «Вашу волю, пан. Я передам. И дом присмотрю. На случай, если…» «Не будет случая, — отрезал Геральт. — Служите виноградарю. Им нужны руки. Мои — только для этого.» — кивнул на мечи. Он вывел Плотву, в последний раз глянул на белый дом, Где письмо лежало, ловя на пергаменте солнечный луч, И где в пустых комнатах уже витал призрак той ночи, Что не повторится. Никогда. И точка. Сел в седло. Не оглянулся. Тронул поводья. Плотва шагом пошла по дороге, что вела прочь От винных долин, от запаха роз, от балкона в ночи, От крика, что так и остался висеть в тиши. Он уезжал медленно. Будто давая ей время Очнуться, прискакать, крикнуть «Стой!»… Но сзади был только скрип флюгера, да ветер с полей. И Туссент, утопая в зелени, отпускал своего Белого Волка, Зная, что лучшее, что он мог для него сделать — Это позволить уйти.