Ведьмак и Княгиня

Песнь вторая:Дороги врозь Глава 1: Год спустя И вот прошёл год. Ровно год. Как по свитку календаря, Туссент прожил его, не заметив потери героя-чая. Виноград, что он спас, дал вино, что разлили в бочки, И в тавернах уже пели другие баллады — про ловких дочек, Про урожай, про драконов (что были, конечно, лишь гусём), И никто не вспоминал про седого в серебре пришлеца-волчём. Лишь один старый мастер, точащий мечи у ворот, Ворчал: «Эх, был мужик… А нынче — кто пойдёт На ту кикимору в холмах?» Но ему говорили: «Молчи, Герцогиня запретила стращать народ пустяками в ночи. И монстров нет. Есть — вредители. С ними управимся сами.» Так и канул Белый Волк в легенду, стал сказкой, что с пылью и снами. А она — Анна Генриетта, Владычица земель вин и роз, Словно вылита из новой бронзы для новых гроз. Её видели каждое утро — на совете, суде, в полях, Где решала споры виноделов, карала, хвалила, разя. Пиры гремели, как и всегда, но строже и чётче был ритм, Когда принимала послов Нильфгаарда — холодный, железный их слиток. Она говорила о мире, о торговле, о тоннах вина, И взгляд её, острый как шпиль, не выдавал ни сна, Ни усталости. Только дворецкий, носивший ей кофе в чертоги, Зна́л: она приказала убрать все зеркала с дороги, И окна в её спальне теперь всегда на запоре, А в шкатулке, под горностаем, лежит осколок, похожий на… Но нет, не похожий ни на что. Просто стекло. Армия маршировала, крестьяне свозили в котлы Дары щедрой земли, а она правила. Днём. Была — Сталью Туссента, его законом, его огнём. И лишь раз, проезжая случайно мимо белых ворот Того поместья, что подарила… она на секунду замрет. Но не повернёт головы. Не прикажет остановить карету. Просто пальцы сожмут веер чуть сильнее, и губы шепнут: «Нет, Не сейчас. Может, никогда.» И эскорт, не замедля шага, Помчит её на очередной парад, на блистательную тягу Долга, что стал её единственной плотью, её алтарём. А в опустевшем доме, в луче заходящем, под слоем пыльным, Лежало письмо. Рядом — пустой бокал. И бутылка «Сангреаля», Что ждала. Неизвестно чего. Может, просто — конца срока. Год прошёл. Всё затянулось. И только ветер с полей Воровал с крыльца лепестки увядающих роз, шелестя. ——— И неделя прошла — как все недели: совет, аудиенции, бал, Разбор полетов с охранником, что проспал, Дегустация новых сортов, доклад по налогам, И снова пиры, где бренчали мандолы, лились рекой драки. Но в ночь перед встречей с послами Империи, в царстве из сна, Ей явилось иное кино. Не Туссент. А поля без вина, Безграничные, в маках, под небом таким синим, что больно глазам. И на краю того поля, спиной к ней, стоял он. Не с мечом — просто сам. Он обернулся. Не улыбнулся. Кивнул, Как будто говоря: «Смотри. Вот оно. То, что могло бы быть…» И ветер бежал по траве, создавая узор, как море, И пахло не розами — полынью, простором и горем, Которое светлым таким показалось во сне, что проснулась в слезах. Не рыдая — просто две влажных дорожки на щеках, И на губах — привкус пепла. Сгоревших чувств, сгоревших слов. Так горько и пусто. Как после бури опустевший покров. И вот она в зале, в короне, в парче, пред послом Нильфгаарда, Чей голос гудит, как жужжанье тяжелого шмеля: «…а потому Император предполагает квоту в три тысячи бочек… Ваша светлость? Ваша светлость согласна?» А она глядит мимо него, в витраж, где изображён охотник и зверь. Видит не стекло — а поля, маки, синь. И ту тень. «Да… да, конечно, — звучит её голос, ровный, как лёд. — Три тысячи. Да. Пусть будет так.» Посол, польщённый такой лёгкостью, продолжает: «И насчёт пошлины на сталь…» Но её мысль уже уносит в раскаты Года прошлого. Вот он стоит в этом зале, весь в пыли, Докладывая о чудовище. Вот его хриплый: «Есть пути Решить это.» Вот его взгляд, скользящий по ней, быстрый, как взмах. «…Вы одобряете, герцогиня?» — «Да-да, — опять отвечает она, Не слыша. — Одобряю. Сделайте, как надо.» И ловит на себе взгляд Дамьена — тревожный, острый, как шпага. Он понял. Он знает. Она выпрямляет спину, берёт веер, И вмиг возвращается в зал, в переговоры, в игру. Но где-то внутри — всё тот же пепел. И сон. И тоску, Что не выветрить пиром, не залить даже самым старым вином. Она — княгиня. Она будет править. Но часть её Навсегда осталась на том маковом поле, с тем призраком, Что не обернётся. И это — её самая строго хранимая тайна и крест. И ночь пришла, густая, липкая, как дым. Она стояла, скинув шелка, пред зеркалом одним Из тех, что не убрала. И смотрела на тело своё, Что помнило латы, шрамы, прикосновений его Грубоватый рисунок. Дрожь по коже — не от холода, нет, А от жара того, что живёт в ней, как тайный завет. «Захочу — и не смогу забыть, — прошептала она в тиши. — Захочу — и предам всё: и долг, и народ, и верхи. Оно хочет его. А я… я устала бороться с волной.» И губами, касаясь своих же плечей, представляла, что он — рядом, больной От желания тем же. Но в зеркале — лишь пустота, Да холодная мраморность кожи. Одна. Навсегда. Наутро, с решимостью резкой, ломающей душу вконец, Она кликну́т служанку: «За Вивиенной. Сейчас же. В дворец.» И когда та явилась — близкая советница, в шелках голубых, С глазами, что знают цену всем чарам, тоскам лихим, — Княгиня, не сдерживая дрожь, упадёт пред ней на табурет, И выложит всё: и про сон, и про тело, и бред, Что гложет уже не во сне, а наяву. «Год не думала! Год! И вдруг — будто вчера. Я слышу его голос. Я жду у ворот… Что со мной, Вивиенна? Это болезнь? Или злые чары?» Фрейлина вздохнёт, опуская ресницы, как шторы: «Анна, милая… Я знаю его. Он и меня расколдовал, Когда Детлафф терзал город наш, а проклятье перья и крик обращало. Он не просто решает задачи. Он в душу входит, как сталь, И оставляет… не рану. Пустоту. Которая больше, чем боль. Он — живой антидот. От яда иллюзий, от чар. И твоя тоска — не болезнь. Это след. Его дар. Ты год не думала — потому что запретила. Себе. Но запретный плод, знаешь, крепнет в тени, в глубине. Его прикосновенье, его молчаливый ответ Были честнее всех речей. И засели, как споры, в тебе.» И, помолчав, добавит, смотря прямо в глаза: «Есть один способ. Прямой. Поедем туда, где гроза Меж вами возникла и стихла. В его опустевший дом. Иногда призрак надо встретить лицом к лицу — и тогда он Или станет явью. Или навсегда растворится, как пар. Решайся. Я с тобой. У меня к нему… тоже свой долг. Не дар.» И вот они в коляске, неспешно, под вечерний звон, Подъезжают к Корво Бьянко. Трава у крыльца не скошена, склон Заросший. Окна слепы. И сердце в груди — как в тисках. Она входит. Пахнет пылью, сухими травами в склянках, И ещё — им. Этим запахом бури, пота, металла. Она обводит взглядом пустоту зала… И видит — на столе, где луч закатный лежит полосой, Тот самый лист. И бокал. И бутылка с немой печатью покоя. Вивиенна берёт её за локоть: «Дыши. Это — то, зачем мы пришли. Теперь твой ход. Прочти. Или сожги. Но сначала — реши.» И Анна, шагнув, как на край пропасти, тянет руку к листку, Где черные строчки, как следы на снегу, ждут своего старика… И вот она, схватив листок, швырнула в каминный зев, Где тлели угли, будто совесть её самой, в гневе, Но не горели. Бумага взвилась, свернулась в трубочку, вспыхнув краем, И в этот миг она вскрикнула — не княгиней, а женщиной, чья боль не знает Ни титулов, ни приказов. Рука, не слушая ума, Вгрызлась в жар золы, в огонь, что лизал уж слова письма, И выдернула лист, почерневший с края, ещё тёплый, с дырой. Обожгла пальцы. Не почувствовала. Лишь сжала его, как покой, Который чуть не погубила. И, сев на пол у очага, Дрожащим шёпотом, сквозь слезы, что капали на строки, как влага, Читать начала. Вслух. Чтобы Вивиенна слышала. Чтобы сам дом Услышал. И ночь за окном. И голос её, срываясь на хрип, на излом, повёл: «...Ваша светлость... нет... просто Анна... Не знаю почему, но я уношу тоску по вам с собой В земли бывшей Темерии, где она, я надеюсь, развеется как прах... Если б я был простым человеком, то меня сжимал бы страх, Но я ведьмак, и я уверен — всё пройдёт...» Она замолчала, глотнув воздух, и снова, уже тише, почти беззвучно: «Проходит всё... проходит лето... даже между разными людьми, Что на мгновенье были... чувствами полны... Вы так красивы, как луна, что правит небом в сумраке ночном... Я тот самый путник, что прошёл этим путём И был ранен властью и вином... и вынужден возвратиться в бастион...» И вот последние строки, где голос её оборвался, как струна: «...Но пусть вас это не тревожит. Будьте же счастливы. До дрожжи. Постскриптум. Одному близкому человеку я сказал: Что было бы всё иначе в ту ночь — я... дочку бы оставил вам...» Последнее слово повисло, как дым от того костра, Что едва не съел эти строки. Тишина. И в ней — вся мера Невозможного, что в трёх словах: «дочку бы оставил». Она не плакала больше. Сидела, сжав обгоревший лист, будто в ком, И смотрела в пепел. А Вивиенна, склонившись у камина, тихо Сказала, глядя на опалённый край: «Видишь? Огонь взял лишь край. Сердцевину — не тронул. Так и в тебе. Всё, что сгорело — Лишь тонкая оболочка запрета. А суть — жива. И теперь, Когда ты это прочла... что будешь делать с этой правдой, Анна?» Княгиня подняла на неё глаза — в них не было ни слабости, ни гнева, Лишь новая, странная ясность, как после долгого, трудного снева. «Я... не знаю. Но я больше не буду жечь его. И не буду лгать, Что забыла. Это... слишком дорогая цена. Забыть — это предать Ту часть себя, что ещё жива. И ту... дочь, что не родилась.» Она прижала письмо к груди, к той самой, что так по нему томилась, И встала. «Я уезжаю. Обратно во дворец. Но это письмо Поедет со мной. И... я найду, как с этим жить. Или — умру. Но умру — не от тоски. А от честности. Спасибо, Вивиенна. Ты была права. Иногда призрак — единственное, что реально.» Они вышли в ночь. Княгиня держала в руке чёрно-белый листок, Как знамя тихой войны, что отныне вести ей одной. И урок, Что выучила за этот вечер, был прост и страшен: любовь Не всегда умирает. Иногда она просто молчит. И ждёт вновь. Глава 2:А что же ведьмак? Год Геральта прошёл не в вине, а в крови и в пыли дорог. Из Туссента он ушёл в свои края измученные войной, где в замках жил холод и тревога. Там, в Ольгердовых дверях, скрывалось Зеркало — чудовищный господин, Что границы миров разорвал, превращая людей в тусклый цинк. Был поединок не клинков, но умов, хитросплетённых сетей: Геральт алхимию, руны и страх разгадал посерёдней степей, Где лиловые вихри плясали, воруя души под хохот ночной. Он в сердце иллюзии ткнул серебром, и мир стал простой и пустой. Ольгерд, тот самый, что проклят был вечно себя хоронить, Освободился на миг — и предстал как дитя, что не в силах грубить. «Спасибо, ведьмак. Хоть ад мой продлится… но был у меня шанс, И его ты мне дал. Не за золото. Просто… потому что обязан?» И Геральт, отряхнув пыль с плеча, лишь кивнул: «Все мы в ловушках ходим. Твоя — заметней. Моя — внутри. И её я с собой не избе́гом.» Потом хотел он в Офир — мечта о краях, где не пахнет войной и чумой, Но контракт сорвался. Вместо корабля — чёрный гонец пред домом, И печать Империи: «Эмгыр зовёт. Не как к наёмнику — как к отцу Своей дочери. Или как к мечу, что должен вонзиться в сердце венцу Новых земель». И вот он в нильфгаардском шатре, где ковры, как болота, А Император — холодный монолит у входа в ворота В новую бойню. «Геральт, хватит бежать. Твоё место — в строю. Стань командиром. Веди. Убивай под знамёнами моими. Я дам покой твою. Или… останешься псом без упряжи. Выбор — сейчас.» А Геральт смотрел на карты, утыканные флажками, как иглами, И видел не победу — груды тел. И слышал не гимны — Рык мантикоры в далёких горах. И чувствовал на ладони Шрам от ожога письма, что лежит в Туссенте. И ту самую дробь в виске: «Я — не солдат. Я — страж. И моя война — с теми, у кого больше одной головы. Или с теми, кто крадёт души. А это… просто война. Где все хороши.» Он молчал. А в голове уже зрел ответ — не Эмгыру, а самому себе. Год прошёл. И он снова стоял на краю. Где два пути: в рабство — и в тьму. Но вдруг медальон дрогнул — не от чудовища. От знакомого знака… Две сирены? Нет… одна. Та, что пахнет сиренью и мраком. И, кажется, где-то в Скеллиге шторм, и башня, и женщина в чёрном, Ждёт. Не зовёт. Просто… ждёт. И это был — выбор. Не между покоем и войной, А между долгом, что навя́зан, и долгом, что взращён в сердце тобой. Геральт стоял, как скала пред прибоем имперской хватки, В его взгляде — не страх, а упрямство седого бугая. «Дай отсрочку, — сказал он, — не день и не два — на раздумья. Война — не охота. И я не гончая для твоих сумок С золотом и кровью. Я подумаю.» Но в душе про себя: «Никогда. Ни за что. Лучше с кикиморой на дне болота, Чем под знаменем Солнца, что жжёт чужие хлеба И зовёт это славой. Мой путь — не туда. И точка.» Эмгыр усмехнулся, но в смехе том лёд и сталь зазвенели. «Ты — думаешь? Странно. На мосту кагырском когда-то Ты думал мало. Рубил моих солдат, как дрова. Помнишь? Они звались «щепками» после. И их матери До сих пор воют на кладбищах. А ты стоишь здесь — *Живёшь.По моей воле. И это я даю отсрочку?» И тут по лицу Геральта прошла тень — не вины, нет, А той самой звериной ярости, что клокочет в нём годы. Он вспомнил тот мост: дым, крики, Кагыр в огне… И как он рубил направо-налево, спасая не себя — А тех, кого уже поздно спасать. Его пальцы сжались У эфеса, но губы — молчали. Глаза — жёлтые щели — Горели, как два угля в пепле. Он не сказал ни слова. Тишина стала гуще мёда, тягучей и липкой, И в ней уже зрел приказ: «Взять его.» Но тут — Советник, сухой, как пергамент, встал между ними, Легко, как клинок в ножны. «Ваше Величество, простите — Время. Приём посла из Цинтры. А господину Геральту Пора в Вызиму. Там его ждут… дела. Контракты. И он проведёт ночь в гостинице «У Каменного Льва». *Как гость.Не как пленник. По вашей же милости.» И, взяв Геральта под локоть, повёл — не силой, но так, Что спорить бессмысленно. Шаг за шагом — из зала, Где Эмгыр, как грозовая туча, остался кипеть От ярости собственной. А они — в коридор, в карету, Где пахнет кожей, и пылью, и правдой простой: «Ведьмак, ты чуть не погубил всё. Но он тебя отпустил. Почему — не мне знать. Но в Вызиме — жди. Не уезжай. И подумай. Иногда стать мечом в руках — *Единственный способ не стать головой на плахе.» И карета тронулась, увозя от войны — в ночь, Где звёзды — как чьи-то насмешливые глаза. А Геральт смотрел в темноту, чувствуя в кармане Тот самый, сгоревший край письма из Туссента… И думая: «Кагыр… Анна… Цири… Йеннифер… И вот дорога в горы. Воздух, что жжёт лёгкие, как сталь в кузнице. Снег, что скрипит под копытом, честнее всех слов в императорской зале. Каэр Морхен. Не крепость — обрубок клыка, впившийся в горло небес. И тот же, не меняющийся веками, запах — дыма, кожи, щёлока и зверей. Ламберт встретил его у ворот, скрестив руки, с привычной усмешкой: «Смотрите-ка, Геральт вернулся. Снова без гроша, зато с новым шрамом? Или, может, с княжеским титулом?» — «Хуже, — буркнул Геральт, слезая с седла. — С предложением. От Эмгыра. Стать его генералом.» Усмешка слетела с лица Ламберта, как иней с сосны от порыва ветра. «Шутишь?» — «Нет.» — «Значит, сдох? Или в тебе наконец Мутировал мозг в благородное желе?» — «Открыл рот, чтобы сказать «нет». И вспомнил, как рубил его людей у Кагыра. И… передумал. На время.» И тут, у огня в главном зале, где Весемир когда-то рассказывал сказы, Собрался их тихий, голодный совет: Ламберт, Эскель, Кир, И сам Геральт. Не как ученики — как волки, что знают: Одна неверная тропа — и стая умрёт. Но каждая тропа — неверна. «И что, — начал Эскель, точа нож о камень с мерным скрежетом, — Теперь мы все должны выбирать? Между плахой и позором? Мы — не солдаты. Мы — необходимое зло. Как гроза или град. И служить можно только долгу. А долг наш — не знамёна. А люди, что не могут справиться сами с тем, что плодится в ночи.» «Эмгыр, — сказал Кир, самый молчаливый, — он не примет отказа. Он дал отсрочку, чтобы ты понял: бежать некуда. Либо ты с ним, Либо ты — цель. И мы все — цели. Это не предложение. Это — Последняя сделка. Бери отсрочку. Ищи свою Цири. Но знай: Когда найдёшь… он будет там. Первым. С армией. И тогда выбор Будет уже не твой. А её.» Тишина. Только треск поленьев. Геральт смотрел в огонь. «Я знаю. Потому и приехал. Не за советом — за молчанием. За этим.» — он обвёл рукой стены, покрытые инеем. — «Чтобы помнить, кто я. И что защищаю. Не империю. А право — быть вот этим обрубком клыка в мире, Который хочет, чтобы все были гладкими и удобными.» Ламберт хмыкнул, протягивая ему кожаную флягу. «Значит, бунт? Тихий? Сидишь в горах и не шевелишься? План, блять, гениальный. Они сами с голоду передохнут.» «Нет, — Геральт принял флягу. — Бунт — в том, чтобы делать своё. Несмотря на их планы. Эмгыр хочет, чтобы я воевал — Я буду искать Цири. Хочет, чтобы я подчинился — Я останусь здесь. До тех пор, пока не пойму, Где искать её след. И если этот след приведёт к его шатру… Что ж. Значит, придётся войти туда не как солдат. А как… Буря. Которая пришла забрать своё.» И они сидели у огня. Не герои. Не бунтари. Просто — ведьмаки. Которые выбрали не сторону в войне, А сторону долга, что сами себе назначили. Это и был Тихий бунт. Без знамён. Без манифестов. Только — Молчаливое решение, закалённое в горном ветре, Скрепить которое могла лишь одна весть, Что пришла с утренней почтой — конверт без обратки, Пахнущий морем, сиренью. Письмо он прочёл у огня, где чернила пахли не кровью, а грустью и мёдом, И каждая строчка звала не в бой, а в ту тихую боль, что осталась за поворотом. «Вино горчит… розы вянут…» Он понял. Проклятье не монстра, а памяти — Той, что живёт в опалённом краю письма, в словах, что для сердца — яд и магия. Он долго молчал, сжимая в руке пергамент, и Ламберт, глядя исподлобья, Буркнул: «Ну что, опять в Туссент? За княгиней в шелках утешаться?» Но Геральт лишь камину ответил, бросив письмо в огонь на глазах у всех: «Нет. Я достаточно ран нанес ей. Пусть розы хоть все завянут — Я не стану ещё одним шипом у её трона. Я сделал выбор тогда. И точка. Регис справится сам. Он — старше и мудрее нас. А я… я остаюсь здесь. Пока не пойму, как найти её Не в сердце Туссента, а в тенях между мирами.» И он остался. Год. Целый год в Каэр Морхене, где время Течёт не днями, а зимами. Он точил клинки, варил зелья из корней, Ходил на гульдов в ущелья, дрался с троллями у перевалов — Всё, что умел. Всё, что было честнее дворцовых залов. Иногда ночью, когда северное сияние рвало небо в клочья, Он вспоминал запах роз и теплоту её кожи — и тут же Гнал память знаками Игни в угол сознанья. «Не твоё, — твердил он. — Твоё — это снег, и серебро, и дорога. Всё остальное — сон.» А в Нильфгаарде, в чертогах из стали и чёрного дерева, Эмгыр, просматривая донесения, хмурил брови. «Нет следа? Как может ведьмак исчезнуть? Он не призрак. Он — грубая плоть И мутация. Найдите. Переверните Темерию. Если он там — Он будет работать. Ищите по слухам о монстрах, по следу серебра.» Но шпионы ловили лишь ветер. Каэр Морхен был призраком даже для карт. И император, стиснув перчатку, дал новый приказ, но уже про себя: «Хорошо, Геральт. Ты играешь в прятки. Но когда я найду тебя — Выбора не будет. Или кандалы, или ты поведешь мой авангард На самые страшные битвы. Ты будешь моим мечом — или станешь Тем, о что этот меч заточится. Клянусь Солнцем.» А в горах, у огня, Геральт вдруг почувствовал холодный озноб — Не от ветра. От взгляда, что искал его через пол-континента. Он подбросил дров в очаг. «Скоро, — пробормотал он. — Скоро Придётся выбирать не между долгом и чувством. А между Двумя видами ада. Но пока… пока здесь тихо. И это — Мой тихий бунт. Просто быть там, где меня не ждут. И помнить, за кого я сражаюсь. Даже если она Об этом никогда не узнает.» И год заканчивался. В воздухе пахло новой грозой. А письмо Региса давно стало пеплом, смешавшимся с пылью Каэр Морхена. Но пепел — тоже знак. И он ещё Сыграет свою роль. Когда-нибудь. Глава 3:Ласточка И вот однажды, когда метель выла, как раненый зверь у стены, Часовой крикнул с башни: «Всадник! Один! Сквозь снежную мглу!» Геральт вышел на стену, щурясь в колючую даль, И увидел: фигура в волчьем меху, на взмыленном коне, Ловко спрыгнула в сугроб, и походкой знакомой до жути Направлялась к воротам. «Странник! — крикнул он, руку на эфес. — Назови цель!» Фигура остановилась, откинула капюшон, И в лицо ударил ветер, развеяв пепельно-седой хвост. «Цель? — раздался голос, хрипловатый, но с искоркой смеха. — Цель — навестить стариков. И попросить баню. И супу. — Она подняла лицо, и в прорези шрама на щеке Сверкнули глаза — зелёные, как майская трава, но с жёлтым Отсветом внутри. Кошачьим. Ведьмачьим. Геральт замер. Медальон не дрожал. Сердце — выло. «Не может быть… — прошептал он. — Мираж. Или чар…» Но она уже смеялась, подняв руку в знакомом жесте: «Что, папша, не узнал? А я-то думала, ты по шраму Всегда отличишь. Или по волосам этим колючим. — Она тряхнула головой. — Я — Цири. Твоя Ласточка. Или уже — Белый Волчонок? Как там у вас?» И он спустился, и подошёл, и взял её лицо в ладони — Грубые, в порезах. Смотрел, как на чудо. И не нашёл слов. Только обнял — так крепко, что хрустнули кости в доспехах, А она прижалась лбом к его плечу, и казалось, метель Утихла на миг, и в мире не стало ни войны, ни тоски, Ни писем в далёком Туссенте. Только — дочь. И отец. У огня. И вот у огня, на третий день, когда вино говорило Тише разума, а тени плясали на стенах, как призраки, Он вдруг начал, глядя в пламя: «Был я на юге. В Туссенте. Там вечный праздник, вино и… долг, что пахнет розами. Было задание. И… одна ночь. С правительницей той земли. Она была — как глоток воды в пустыне. Но я — сама пустыня. Мы оба знали карту. И свернули, не дойдя до края. Осталось письмо. И тишина. И… сожаление о том, Что было бы, если бы… Но не было. И точка.» Цири слушала, не перебивая, завернувшись в плащ. «И ты любил её?» — спросила тихо. Геральт помолчал. «Любовь — не то слово. Это… было уваженье. И боль. И понимание, что иногда лучший поступок — уйти, Не оставив и следа. Хотя… след остался. В виде письма, Которое, может, уже сгорело. Или нет.» «Папаша, — Цири положила руку на его руку, — Ты всегда был ужасным рассказчиком. Но в этот раз… Я поняла. Иногда мы оставляем людей не потому, Что не дорожим. А потому, что дорожим слишком сильно, Чтоб ломать их мир. Это… благородно. И одиноко. Спасибо, что рассказал.» И вот три дня прошли, как один миг. Она седлала коня — Не Кельпи, другого, вороного, с умными глазами. «Мне на юг. Говорят, там дракониха нападает на стада. Скорее всего, виверна. Но проверить надо. — Она посмотрела на него, и вдруг стала серьёзной. — Я знаю, что Эмгыр ищет тебя. Будь осторожен. И… Если понадоблюсь — я рядом. Не как дитя. Как соратник. Окей?» Он кивнул. «И ты. Если что… медальон мой всегда Вздрогнет за тебя. Я приеду. Куда угодно.» «Знаю, — она улыбнулась, и в улыбке было всё: И девочка из Цинтры, и женщина, и ведьмачка. — А теперь — не провожай. Так меньше похоже на драму. До встречи, папаша.» И она развернула коня, и ускакала в метель, Не оглядываясь. Как и он когда-то. Как все они. Геральт стоял, пока её силуэт не растворился в снежной Пыли, и потом ещё долго. А потом пошёл в крепость, Где в камине ещё теплился уголь от их общих трёх дней, И на столе лежала забытая ею перчатка. Он поднял её. Вложил внутрь сушёный цветок полыни — На счастье. И убрал в ларец, где лежали медали: Стрига, кикимора, господин зеркала… И теперь — Ещё одна, невесомая: дочь, что нашла дорогу домой. И, кажется, поняла его лучше, чем он сам себя. Глава 4:Ещё один год... Год в Туссенте, как медленное вино, текло и мутило. И княгиня в те дни, когда груз короны давил нестерпимо, Брала карету простую, без герба, и ехала в тихий приют — В Корво Бьянко, где призраки чувств поджидали её, как на службу. Там на столе, под бокалом пустым, ждало письмо от того, Кто унёс с собой осень. Она разворачивала листок, Читала вслух шёпотом строчки: «…просто Анна…» — и губы дрожали, А глаза находили слова «…дочку бы оставил вам…» — и смыкали Веки, чтоб боль не вышла наружу. Так, глотая солёную влагу, Она подпитывала ту боль, что одна лишь связу́я была С тем мигом, когда была жива, а не лишь прави́тельницей славной. И, спрятав письмо, возвращалась во дворец, где ждали дела. А по вечерам с Вивиенной, под шёпот магический свеч, Она изливала не только тоску по седому плечу, Но и груз забот княжеских: налоги, недород, разговор С Нильфгаардом, что всё наступал, как осенний холодный укор. И вот явился он сам — не посол, а владыка земель, Лорд Герольд. Имя — словно удар, эхо «Геральта» в уше. Статен, холоден, вежлив, в доспехах из чёрной стали, Он говорил о союзе, о мире, о выгодах дали, О скреплении кровью династий через брачный обряд. «Ваш Туссент сохранится нетронут, как сад под стеклянным колпа́дом, А мои легионы будут щитом», — говорил он, и взгляд Был не только расчётом, но искрой мужского азарта. И она, слушая речь, ловила себя на том, Что черты его резкие, жёсткий и властный покой Ей… не противны. И имя, звучащее схоже с запретным, Будто дразнило надежду, что рана со временем — cмятенна. Он влюбился, как входят в атаку, — решительно, видя цель. В её красоте, в её гордом огне, в этой воле железной. И Анна, устав от тоски по тому, кто навек уплыл, Ловила в себе отклик не сердца — но ума и усталости. «Вы дадите мне время подумать? — спросила, опустив взор. — Решение это… подобно прыжку в туман с горных порог.» «Время дам, — отвечал он. — Но знайте: отсрочка — не бегство. Я увидел в вас больше, чем союз. И дождусь ответа, Даже если за ним последует «нет». Но верю, что будет Иное.» И, поклонясь, удалился, оставив в покоях Запах чужих кож, металла и дальних дорог — не роз. А она осталась с вопросом, что рвал её на куски: «Кто ты, Герольд? Отражение тени, падшей в мой сад, Или шанс начать жизнь с чистого, снегом покрытого листа? Сердце молчит о тебе, но оно и о прежнем молчит — Лишь болит, как нары́в. А долг говорит: это разумно. Так где же я? В долге? В тоске? Или в страхе ошибки Ещё большей, чем та, что уже совершена — отпустить То, что было единственным… мигом? О, Боги, ведите… Иль уже не ведите. Довольно. Я выберу сама.» И, позвав Вивиенну, спросила, сжимая виски: «Можешь чарами вынуть из сердца шип? Не забвеньем, А… спокойствием? Чтоб я могла выбирать не слепой, А зрячей?» И Вивиенна, качнув головой, отвечала: «Можно вынуть и память. Но станешь ли ты тогда собой? Боль — часть выбора. И если решишься вынуть её — Признай, выбор уже сделан. В пользу… удобства. Или покоя.» И осталась одна Анна, глядя в окно на Туссент, Где звенело, смеялось, бродило вино. Два пути перед ней: один — в светлый, но холодный дворец Будущего с супругом-солдатом. Другой — в тёмную даль Одиночества верной, но сладкой, как тот самый «Сангреаль», Что пьёшь в тишине, вспоминая «просто Анна» и «если б…» Имя «Герольд» звенело, как ложная нота в хоре, Но хор этот пел о долге. А сердце… сердце молчало. Оно уже сделало выбор год назад. И теперь Лишь бинтовало свою тишиной — или ждало, что рана Когда-нибудь станет шрамом. Иль, превратясь в окно, Пропустит в себя новый, живой, не призрачный свет. Сперва для Герольда — она была лишь картой в игре, Расчетом холодным ума, блестящей добычей в войне. Но в первый же вечер, при свете факелов, увидел он вдруг Не просто союзницу — женщину с огнем в глазах, чей вокруг Велёлся не запах духòв, а власть и отвага вина. И что-то в груди, что годами спало, пошевелилось со дна. Ему, чья рука лишь за эфес да вес меча знала, Вдруг захотелось коснуться не стали — её покрывала, Услышать не ропот солдат — а её живой, низкий смех. И этот порыв был сильней, чем приказ и военный успех. И вот он, презрев учения, донесения, лагерный быт, Вновь мчит в Туссент — будто броню на ристалище бит, Забыв, что ведёт полки, что его ждут в строю. «Лорд, вы рискуете!» — шептал адъютант. «Рискую? Я впервые за годы живу, — отвечал Герольд, споря с судьбой. — Пусть ждут. Эта ставка — дороже любой мне чужой.» И в саду, где плющ цеплялся за мрамор, а розы цвели, Он шёл с ней под руку. Не как властелин — как ученик земли. Он говорил о тяготах власти, о бремени одиноких решений, И в этом она узнавала свои же ночные сомненья. «Ты правишь цветущим краем, я — выжженной глиной и страхом, Но ноша одна — одиночество в звонком и пышном мраке», — Сказал он, и в этой фразе нашла она брата по духу, Кто знает цену каждому слову, что падает с трона как стук. А после, шутя, он споткнулся нарочно о садовый горшок, Изобразив падение важного льва, и с его уст слетел околыш, И звонко, по-девичьи, рассмеялась она, уронив веер свой, И в этот их миг — не было лорда с герцогиней, а были Двое, кто смог на мгновенье сбросить груз тяжести лет, И солнечный зайчик запрыгал на пряжке его эполет. И вечером, Вивиенне: «Подруга, я чувствую странное… Будто старый, глубокий надрез понемногу затягивается раной. Он не жжет, не зовет — он… смешит. И в глазах его нет Той тоски, от которой темнеет вокруг. В них — решимость и свет. Я боюсь доверять этой легкости. Боюсь, что она — лишь обман, Перед новой, ещё большей бедой. Или… шанс?» А фрейлина, вязавшая нить из магических трав, Молвила: «Рубцы — не предательство прошлого. Это — Его уважение. Знак, что ты выжила. Если сейчас Ты чувствуешь лёгкость — позволь ей быть. Без вины и без кар. Сердце — не камень. И след на нём — не могильная плита. Иногда новая жизнь начинается именно так — не с грома, А с тихого, робкого: «А что, если?..» Всё в твоей воле одной. И я рядом. Чтобы поднять, если споткнёшься о камень другой.» А Герольд, уезжая, сжимал в руке лепесток, Что упал с её плеча. И в душе его, смятенной и строгой, Росло понимание: это — не завоеванье. Это — капитуляция Пред чудом. И ради него он готов был, пожалуй, Заковать весь Нильфгаард в броню — или разбить на куски, Чтоб длились вот эти мгновенья — простые, земные, близки. Глава 5:Событийность Пир гремел, как всегда, но в тот вечер был гость не простой — Герольд в чёрной парче, с орденом Солнца на груди золотой. А напротив, с бокалом сангреско, чей цвет — как старая кровь, Восседал эрудит-вампир, сохранивший столетья любовь К тишине и укладу земли, где виноград — как дитя. Их представили: «Лорд Герольд, наш… гость. А это — мудрец, чья Знания глубже озёр, Регис». И кивнули друг другу они, И в воздухе что-то повисло, как перед грозой в тишине. Спор начался неприметно, с вопроса о новых винах, Но коснулся дорог, легионов… И вот уж Регис, сдерживая Тонкую дрожь в пальцах (не гнев, но раздумье глубин), Слово ввернул, будто шпагу: «Союзы… они ведь для сынов Их творящих. А что до иных, кто столетья живёт в тишине Горных пещер, в глубине виноградников — им-то какой Будет прок? Новый господин принесёт новый страх. И тогда Вам, быть может, придётся решать не споры крестьян, а вопрос Старый, как мир: кого защитить? Кто здесь свой?» И бокал На столе чуть звенел, улавливая сердца перевал. Герольд взгляд острил: «Я принёс бы порядок. И щит. А кто под щитом тем живёт — не меняет ни зла, ни обид. Счёт ведётся по делам, мудрец. По тому, что ты можешь дать. Или отнять». «О, — Регис улыбнулся, — давать и отнять — Это как раз моя специальность. Но я предпочитаю… наблюдать. И советовать друзьям. Остерегаться скорых решений, княгиня. Ведь некоторые существа, стоит их потревожить, *Не уйдут в тень.Они просто сменят тактику… выживания.» И, отпив, удалился, оставив в воздухе лёгкий, Почти неощутимый намёк на холод и мощь неземную. У озера. Наутро у озера, где ивы склонялись к воде, Они шли, и смеялись, и впервые — без свиты, в беде От смущенья и близости. «Я, — говорил Герольд, — даже в бою Не был так напряжён, как сейчас». И она: «Значит, здесь я страшней Целой армии?» — «Хуже. Ты — как мираж в полуночи. Боюсь Дышать, чтоб не спугнуть». И в тот миг, когда он коснулся её руки — Вода вздыбилась. Мокрые, синие, с тиной в пустых глазницах, Поднялись утопцы. Три. Четыре. Зловеще скрипя, Шли, растопырив пальцы-клешни. Герольд мгновенно — клинок, Встал перед ней, заслонив: «Назад!» — и пошёл на них, Не как охотник — как воин, что рубит строй. Он ранил одного, отсек руку другому, но третий — Слизкий, холодный — впился когтями в плечо, Вырвав клок плоти с доспехом. Княгиня вскрикнула, Бросив в тварь камень, и стража, услышав, примчалась, Добивая чудовищ алебардами. Бой был краток. И вот он сидит на камне, стиснув зубы, а лекарь Шьёт рану. Кровь. На её платье — тоже кровь. Не своя. *Он улыбается бледно:«Всё хорошо. Вы живы… мой долг…» Но она смотрит на эту суету, на солдат, что добили Лежащих тварей, на его побелевшее лицо — И мысль, острая, как лезвие, режет душу на части: «Геральт… он бы не ранился. Он бы их знаками, клинком, Зельем… Он бы их уничтожил. Быстро. Без помощи. А этот… он защитил. Ценой своей крови. Но он… Он не Ведьмак. Он — человек. И я… я должна быть благодарна. Так почему же в груди — эта горечь? Эта память о силе Другого?..» И, отведя взгляд, чтобы скрыть смятенье, Она приказала:«В дворец. Немедля. И лучших врачей.» А про себя думала: «Я сравниваю. И это нечестно. Он мог погибнуть. Ради меня. А тот… тот просто ушёл. Так кто же из них… настоящий? Или оба — лишь тени Того, чего мне всю жизнь не хватало?» И пока Герольда несли в покои, она ловила На себе взгляд Региса с балкона — полный пониманья, Того самого, что страшнее любого суда. Он видел. И знал. И, быть может, уже готовил Свои, вампирские, выводы о природе людских сердец И о том, как прошлое, даже изгнанное в дверь, Возвращается через окно в виде синих утопцев И невысказанных мыслей о седом ведьмаке. Ещё пахло лекарствами, кровью и воском свечным, Когда в покоях её, от тени отлившись бесшумно, Возник силуэт, пахнущий старым пергаментом и южным лучом. «Прошу прощенья, ваша светлость, за столь бесцеремонный приём, — Прошелестел Регис, ставя на стол корзинку из лозы. — Но зная вашу любовь к диковинкам… фрукты из Офира. От грозы Спасённые мной лично. И… кое-что ещё.» И из складок Плаща он извлёк шкатулку — старую, лаковую, с узором из кладок На крышке. «Нашёл в лавке старьёвщика. Механизм исправлен мной. *Мне показалось…вам будет любопытно.» И, легким движеньем руки, Он завёл её. Тихая, чуть дребезжащая мелодия поплыла, А он, глядя в окно, на луну, под аккомпанемент хриплой механики, Процитировал ровным, слегка насмешливым тоном: «Белый Волк пришёл с севера, в серебре и стальной тоске, Принял заказ от Прекрасной Дамы в ржавом венце. Он убил чудовище в саду, но другое в покоях нашёл — То, что прячется в зеркалах и в шелках её ночных мотков. Он мог бы остаться Принцем Тёмным, владеть всей долиной вина, Но снова ушёл на север, ибо судьба его тиха и страшна. А Дама в венце продолжает править, и каждую ночь во сне Видит поле, где маки цветут… и Волка спину в седой броне. Их любовь была как вспышка Знака Игни — ярка, горяча, Но оставила лишь пепел на губах да в сердце тишину спяща. Ибо Волк принадлежит дороге, а Дама — своему трону. Им не свить гнезда в Корво Бьянко, не разделить общую корону…» Мелодия захрипела и стихла. Анна сидела, не дыша, Сначала улыбка на губах (от дерзости барда, от сходства сюжета…), А потом — как волна, накатила тяжелая, леденящая тишь. Она смотрела на шкатулку, будто та хранила не песенку, а приговор. «Откуда?.. — выдохнула она. — Кто мог…» «Барды, милая герцогиня, — сказал Регис, беря фрукт, — Как вампиры. Видят суть. И кормятся тем, что находят. Эта песенка — уже месяц поётся в тавернах Боклера. Никто не верит, что это правда. Все думают — просто красивая сказка О Ведьмаке и неприступной Княгине. Романтичная чушь. — Он надкусил плод, сок брызнул, как капля крови. — Только вы да я… да, пожалуй, ещё один наш общий друг… Знаем, где кончается сказка и начинается та самая тишина, Что гуще пепла. Вас это печалит? Или… злит? Что ваша тайна стала достоянием рифмоплётов?» «Меня печалит, — тихо сказала Анна, — что это… конец. Даже в памяти. Теперь это — баллада. А не часть меня. Это… выставило всё на показ. То, что было свято.» «Или, — мягко поправил Регис, — освободило. Теперь вам не нужно хранить это в себе. Теперь это — Часть фольклора Туссента. Красивая легенда. А вы… вы живая женщина. Которая может выбирать, Не оглядываясь на призраков из песен. Разве не так? Или эта песенка… напомнила вам, что призрак — Всё ещё реален? И сравнение с тем, кто сегодня пролил кровь, Вам не в пользу последнего? Простите мою прямоту. Я просто наблюдатель. И принёс это… как вакцину. Знать, что о тебе поют в кабаках — отрезвляет. Помогает отделить зёрна чувств от плевел ностальгии.» Он встал, отряхивая пальцы. «Фрукты — съешьте. Они — Настоящие. Как и рана вашего лорда. И его чувства. А сказки… пусть живут своей жизнью. Они больше не ваша. Разве что… вы сами захотите снова стать героиней баллады. Но тогда — будьте готовы к драконам. И к уходу Волка в финале. Всего доброго, ваша светлость. И да хранят вас… трезвые мысли.» И он растворился, как и появился, оставив запах Спелых фруктов, печальной музыки и неудобной правды. А Анна смотрела на шкатулку, потом — на дверь, где лежал Её новый, раненый, реальный рыцарь… И впервые чётко поняла, что стоит перед выбором Между живым человеком и сказкой, которая — увы — Уже даже не полностью принадлежит ей. И этот выбор был страшнее любого утопца. Рассвет зацепился за шпили, багряный и холодный, как месть. Герольд в седле, ещё бледный от боли, но пряча всю нежность под жесть. Его взгляд к её окну — на мгновенье — как будто прощальный клинок, Но долг — он сильней. И отряд у ворот уже ждал свой урок. Он в лагерь. На поле. Туда, где не пахнет вином, а железом и пылью, Где нету садов, а есть только приказ, что суров и порой безыскусен. Но прежде он в руки дворецкому вложил конверт, не печатью храним: «Для неё. Когда проснётся. Скажи… что я не хотел будить. Что служить — Не всегда по своей я иду. Но жду не дождусь новой встречи. И что… Рана — ничто по сравнению с мыслью, что мог потерять её.» Утро. Она проснулась поздно, с тяжестью мысли, как будто во рту Остался привкус той песенки грубой и фруктовой мякоти в ажуре. Ей подали письмо. Она прочла. И почувствовала странную пустоту: Не боль, не тоску — а почти облегченье. Бежать захотелось. Куда? И первая мысль — к Регису. Но в городе вампира не сыскать. «Уехал наутро. За травами, мол, редкими. Сказал — не бесприть.» Тогда, не садясь в парадную коляску, пешком, под вуалью густой, Она повернула в квартал менял, где под вывеской строгой и простой Сияла фамилия — Чианфанелли. Банк. И спокойствие веков. Ей нужен был воздух гранитных палат, цифр, порядка, основ, Где нет ни страстей, ни утопцев, ни песен — лишь звонкой монеты закон. Банк. Управляющий, в чёрном, как смоль, с поклоном до полу: «Ваша светлость! Какая честь! Чем служить?» — «Просто… проверка. Счета мои. И… может, счета некоторых… знакомых. Кого Я просила когда-то обслужить.» — «Конечно, синьора. Одну Минуту.» И вот он несёт тяжеленный фолиант, распахивает, И белый листок подкладывает, и пальцем ведёт по колонкам казначейской вязи. «Ваш личный… счёт опекуна… счёт мастерской герба…» И вдруг — Строка. И фамилия. Буквы. От которых весь воздух спёрло в груди: «ГЕРАЛЬТ ИЗ РИВИИ. ДЕПОЗИТ ДОВЕРИТЕЛЬНЫЙ. ОСНОВАНИЕ: ОПЛАТА КОНТРАКТА („КИКИМОРА-ЗАЗЕРКАЛЬЯ“). ЗНАЧИТСЯ НА ХРАНЕНИИ. ПРОЦЕНТЫ КАПИТАЛИЗИРУЮТСЯ. ДАТА ОТКРЫТИЯ…» — Дата та самая, ихняя. Той поры. Она замерла. Весь банк поплыл: и стеллажи, и гранит. Её деньги? Нет. Его? Сбережения? Но зачем? Он же взял плату вином и домом! Значит… это не плата. Это — что-то другое. Знак? Послание в будущее? Фонд на чёрный день? Или… страховка, Чтобы память о нём в её княжестве навсегда осталась материальной, чёткой, Вшитой в экономику края? Чтоб часть его всегда была здесь? Управляющий что-то говорил про «маленький, но стабильный актив», Но она не слышала. Видела только имя. И чувствовала, Как призрак, которого только что похоронила вчера в песне барда, Встал во весь рост. Не романтичный. А бюрократичный. Железный. И даже уйдя — он остался. Не в сердце. В банковском реестре. И это было страшнее любой баллады. «Закройте, — голос её прозвучал издалека. — И… никому. Это конфиденциально. Как и мой визит.» Она вышла на площадь. Солнце слепило. Письмо Герольда Было смято в кармане. А в голове — только цифры, проценты И холодные буквы имени, что теперь навсегда были вписаны Не только в её память, но и в официальный отчёт Банка Чианфанелли. И в этом была какая-то Ужасающая, всепобеждающая правда. И вот она стоит на площади, и солнце жжёт, как приговор. Письмо в кармане смято в ком. А в голове — холодный сор Цифр, процентов и строки: «ГЕРАЛЬТ ИЗ РИВИИ» — факт, не сон. Она могла б махнуть рукой, стереть, забыть, предать его в урон, Перевести на сирот, на госпиталь… но нет. Не станет. Она вдруг поняла, что этот счёт — не петля, а… молчаливый брат по страданью. Он — неприкосновенен. Как архив. Как шрам, что больше не болит, Но напоминает: да, было. Ты жива. И в этом — смысл и щит. Она возвращается во дворец, где пахнет воском и тренькает лютня, И жизнь течёт, как надо: приёмы, доклады, какая-то скучная суть. Но где-то в глубине, в железном сейфе, под сводом гранитным банка, Живёт спокойно, без процентов, её самый странный, незваный талант — Часть прошлого, что стала просто… финансовым документом. И пусть. Пусть лежит. Не трону. Не вспомню. Но и не отрекусь. Иногда оставить всё как есть — и есть высшая форма признанья Того, что было. Не как сказки. Не как боли. А как… часть мирозданья. А вечером, глядя, как свечи догорают, она думает о том, Что, может, и Герольд — не приговор. А просто — новая глава. И можно не рвать старых строк. Просто… начать писать следующие. И даже если в них будет про солдата, а не про Волка — Это будет её правда. Не барда. Не банка. Её. И этот выбор — тихий, спокойный, без всплесков — Был, пожалуй, первым по-настоящему взрослым поступком За весь этот год. И он пахнет не розами, не пеплом — А просто чистым пергаментом. На котором всё ещё можно Написать что-то новое. Рядом с той старой, нерушимой строкой. Глава 6:Визит в лагерь И недели текли, как тяжёлый, густой сироп, Без вестей от него. И тоска, что грызла её поутру, Была странно земной — не про призрак, не про былое «а если б», А про взгляд его, рану на плече, про сдержанный смех у озера. И вот, не стерпев, велела карету и свиту — не пышную, Стражу лёгкую — и на пути́, на восток, где стоял его лагерь. Дорога сменилась на грязную колею, воздух — на запах Дыма, пота, конской мочи и боли. И вот он, лагерь: Частокол, шатры, как гнилые зубы, стоны Сквозь брезент лазарета, и лица солдат — усталые, Чёрные. И её бархат, её тонкий аромат Здесь казались кощунством. Она шла, подняв голову, Сквозь поклоны, сквозь шёпот: «Герцогиня… здесь?..» — К центральному шатру. И, откинув полог, вошла. Он сидел за столом, весь в пыли, с картой раскиданной, И лицо его, резкое, было искажено болью Не телесной — от донесений. Увидев её, он вскочил, И не радость была в его взгляде — а ужас, испуг и тревога. «Ты?! Как ты посмела?! Сюда?! Среди этой кровавой грязи?! Ты могла попасть под обстрел! Тебя могли не узнать!» Он кричал, не сдерживаясь, от страха за неё, от бессилья, А она, ждавшая ласки, окаменела от этого гнева. «Я хотела… увидеть тебя…» — голос её был тонок, как лёд. «Не место тебя здесь! Не видишь — я пытаюсь здесь людей Удержать от резни! А ты — как картинка из сна! В этой грязи ты сгоришь! Уезжай!» И тогда в её сердце что-то надломилось, как ветка, Она шагнула вперёд, и глаза её вспыхнули: «Я — не картинка! Я — твоя… я была твоей надеждой! А ты… ты грубишь, как последний солдат!» Он замер, увидев её слёзы. И гнев его рухнул, Оставив лишь пустоту и стыд. Он рухнул на колени, Схватил её руки, холодные, в своих, и прижал к губам, Целуя пальцы, ладони, бормоча, как мальчишка: «Прости… прости… я испугался… я не хотел… я… Ты так прекрасна, а здесь — один ад. Я не могу…» А она, рыдая, уже не владела собой, И слова рвались наружу, жгучие, ржавые, Которых она боялась: «Молчи… просто молчи… он… он был бы лучше… Он бы никогда… Геральт бы понял…» И тут же застыла, осознав, что сказала. В шатре повисла тишина, густая, как кровь. Он медленно поднял на неё глаза, и в них Была не злоба, а полная, абсолютная потерянность. «Геральт?.. — тихо переспросил он. — Кто… кто такой Геральт?» Она вырвала руки, отступила, обняв себя, Не в силах ответить. Потом развернулась и выбежала Из шатра, из лагеря, в свою карету, где рыдала Всю дорогу, не слыша утешений фрейлин. А он остался на коленях на голой земле, Смотря на края карты, где всё было ясно — Враги, союзники, стрелы атак… и вдруг — Пустое белое пятно с именем «Геральт», Куда все его расчёты провалились, как в пропасть. И через день, и через два — в дворец приходили Его письма. Короткие. Осторожные. Без упрёков. «Скучаю. Прости за ту сцену. Лагерь — не место для тебя. Но мысль, что ты хотела приехать — согревает. Твой Герольд.» *И ещё: «Кто бы он ни был — он, видно, был важен. Я не требую ответа. Но я — здесь. И я — не он. И, возможно, в этом есть свой смысл.» Она письма читала. Не сразу. Клала на стол. Рядом с теми, что были от него раньше. А другое письмо, Из банка, лежало в самом ящике, под замком. И она разрывалась не между двумя мужчинами, А между двумя версиями себя: той, что хотела Сжигать мосты в порывах чувств, и той, что училась Молча нести свою ношу, как он — своё бремя команд. Выбор был уже не о том, кого любить. А о том — Кем стать. И это было больней и важней всего. Глава 7:Дорога как лекарство И вот полгода. Снега Каэр Морхена сменились На слякоть дорог, на дожди, что секли, как плеть. Геральт жил, как жил до неё. Только тише. Глуше. Он снова брал заказы: леший в проклятом бору, Стрига на кладбище, где пахло не розами — тленом и ложью. Работа была проста: найти, убить, взять плату. И снова в седло. И снова в дорогу. Далёко от винных Долин, от балконов, от шёпота шёлка в ночи. Он остыл. Не намеренно — так, как остывает Клинок, что забыли в ножнах на долгую зиму: Не ржавеет, но тускнеет. И больше не звенит так отточенно. Даже мысль о Йеннифэр — той, с глазами грозы и сирени — Вызывала не боль, не страсть, а тихую, странную пустоту, Как от давно выученного, но забытого заклинанья. Она где-то там, в Скеллиге, в башне своей, и, быть может, Ищет следы Ласточки. И это — её долг. А его долг — Быть тем, кем создали: тварогубом. Волком. Ведьмаком. Он колесил меж Темерией, Реданией, избегая Только одного — чёрно-золотых штандартов, что знаменовали Путь армий Нильфгаарда. Его война была иной: Война с существами, что путают сны с явью, А плоть — с пиршеством. И в этой войне он был Солдатом, командиром и судьёй в одном лице. Порой у костра, потягивая грушовку, он ловил Себя на том, что вспоминает не её лицо — А запах. Запах Туссента. Роз, вина, нагретого солнцем камня. И тут же гнал память знакомым движеньем руки — Будто отмахиваясь от мошки. «Не твоё, — бормотал он коню. — Твоё — это дорога. И серебро. И тишина после боя. Всё остальное… было. И прошло. И точка.» И так он жил. Не страдая. Не радуясь. Просто — жил. Как живет река, что течёт по руслу, проложенному веками. Письмо в банке — стало легендой, почти что не своей. Княгиня в шелках — персонажем из чужой, навязанной баллады. А он был собой. Ведьмаком. Который ехал на восток, Чуя, что там, в болотах, завелась новая нечисть — Что-то среднее между кикиморой и полуденницей. И это было реально. Это было его. И в этой простоте — убивать, чтобы жить, и жить, чтобы убивать — Было странное, горькое, но абсолютное спокойствие. Как у камня на дне очень глубокой реки. Он смирился. И в этом смирении — обрёл свою силу. Силу не чувствовать ничего, кроме ветра в лицо И ритма копыт под собой. И этого — было довольно. Пока не грянет гром. Пока медальон не вздрогнет Не от монстра — от имени, что высечено в памяти глубже рун. Но этого — не было. И, значит, можно было ехать дальше. В туман. Навстречу новой твари. И новому рассвету, Который не обещал ни любви, ни тоски — только работу. А это — то немногое, что он ещё понимал. И вот у костра, на краю деревеньки проклятой, Где гнутся от ветра осины, как будто в поклоне, Он точит свой меч — не стальной, серебристый Арондит, Что светится тихо, как память о недосказанном. Его подарила Владычица Озера в тёмных лесах, Что в сердце Туссента. «Возьми, — говорила, — он помнит Древнее зло. И поможет против нового.» И вот он скользит по клинку тряпицей, смывая Черную грязь стриги, и в отблеске пламени меч Шепчет ему о другом: о дворце под водой, О глазах, что видели больше, чем люди, И о том, что любое оружье — всего лишь Продолженье руки. И что эту руку когда-то Держала… Но нет. Он не даст ностальгии Воспрянуть. Он просто точит, и в ритме движенья Всплывают другие дела, ведьмачьи, странные: Вот проклятый дом под Белградом, где ложки Летели, как стая чугунных пчёл, а внутри Кричал заколдованный рыцарь — Вильтот, В теле плюшевого мишки огромного, страшного. Тот контракт был абсурден, как сон алхимика: Знаки Ирдена, чтоб ложки усмирить, Аксий — Чтоб урезонить мебель, и поиск той куклы-ребёнка, Что стала ключом. И момент, когда ужасный Медведь из мохера, вздохнув, обернулся Бледным человеком в разорванной рубахе. «Благодарю, ведьмак. Я… думал, навек Останусь игрушкой в кошмаре из столовых приборов.» И Геральт, кивнув, взял плату — не гордясь, Но и не стыдясь. Работа есть работа. А вот и Туссент. Не княгиня — турнир. Его попросил тот весёлый рыцарь, Гильом — Заменить себя в схватке, ведь ногу подверг. И Геральт, вздохнув (опять эти дурацкие Рыцарские забавы!), надел его латы, Слишком тесные в плечах, и вышел на поле. Он бился не ради славы, а ради слова, Данного глупому, но честному малому. И победа была. И рукоплесканья. Но лучшей наградой был взгляд Дамьена с трибуны — Не одобренье, а уваженье профессионала К профессионалу. «Ловко, ведьмак. Для нерыцаря.» И тогда, отдавая латы обратно Гильому, Геральт подумал, что иногда быть кем-то другим — Даже на час — куда честнее, чем быть Тем, кого от тебя ждут всегда. И вот он убрал Арондит в ножны. Воспоминанья сложились, как череда Разных масок, что он носил: освободитель Игрушек, подменный рыцарь, убийца тварей… И где-то в конце списка — любовник княгини. Одна из многих масок. Снятая. Отложенная. Не самая важная. Но… и не самая лёгкая. Он потушил костёр. Осёдлал Плотву. Впереди — болота, новая нечисть, И ночь, что не пахнет ничем, кроме сырости, Страха и гнили. И это — его реальность. А прошлое… пусть спит. Как спит клинок в ножнах. До следующего раза, когда понадобится Снова стать кем-то ненадолго. Хоть самим собой. Хоть тенью себя. Лишь бы работа была сделана. ——— И вот он проехал чрез поля, где война прошлась, как грабли. Не нива — сплошное кладбище. Не хаты — остовы, что шатки. Тут гули пируют, раздувшись от падали вороньей, и смрад Стоит такой, что и мутант бы отвернулся, прокляв этот ад. «Нильфгаард… Радовид… — ворчал он, объезжая телегу с детьми. — Все правители — гении в том, чтоб плодить этих голых, немых.» Он гнал Плотву дальше, к корчме на развилке. Светил очаг, Но радости нет — лишь усталая злоба да пьяный размах. Внутри — дым коромыслом, да пара солдат в чёрной стали. Один без руки, второй — молодой, но с глазами, что всё повидали. Узнали в нём ведьмака — по мечам, по глазам, по всему — Но лик Геральта из Ривии остался им незнаком. Пока что. Тьму Они излучали, но смолкли. А вот мужичок раскрасневшийся, пьяный, Поднялся, тыча пальцем: «Смотри-ка! Мутант! Шкура продажная! Пока мы тут гибнем — они по лесам шастают, бабло сшибают! А ну, пошёл вон! Не хотим тут твоего рода! Стража! Быть может, Это шпион! Или вор! Или сам чёрт в облике пса!» Солдаты молчали, но руки у них на эфесах легли. Атмосфера — натянутый лук. И Геральт стоит у порога, Весь в пыли, в крови гулей, с яростью, что накипала дорогой. И вот он медленно повернулся, и в корчме повисла та тишь, Что гуще дыма и страха. Его жёлтые глаза — как два Расплавленных свинца — уставились в пьяные зрачки мужика. «Шпион?»— голос его был так тих, что услышали все до единого, И в этой тишине он звенел, как скрежет стали по кости. «Нет. Я тот, кто сегодня с утра до темна Тридцать гульих гнёзд разорял на полях за деревней. Там, где теперь ваши жёны и дети лежат, не дыша. Работал бесплатно. Ибо даже я не возьму С вас ни гроша за уборку того, что сами навлекли Своей глупой войной. Вы породили этих тварей горем своим. А я… я просто подметаю. Как метут сор После пира, что кончился резнёю. Я — дворник. Мутант-дворник. И моя шкура, видишь ли, крепка От того, что её пробуют когти, а не пьяные крики. Он сделал шаг вперёд. Мужик отполз, бледнея. Геральт перевёл взгляд на солдат. На их руки, что сжали эфесы. «А вас, легионеры… Троньте меня — и я вернусь. Но разговор будет не о войнах императоров. А о боли. Очень личной. И очень долгой. Я научу вас разнице меж гулем и ведьмаком. Гуль просто жрёт. А я… я помню. И мщу. Выбор — за вами. Остаться людьми. Или стать Ещё одним поводом для уборки.» И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась. В корчме несколько секунд Никто не дышал. Потом солдат без руки Выдохнул: «Чёрт… Это же… Это тот самый, с моста… Геральт из Ривии…» И молодой легионер, Побледнев, прошептал: «Мы только что… выжили?» А мужик на полу тихо стонал, обхватив голову, И его уже тошнило не от вина — от страха И стыда, что впивался, как иглы. А Геральт уже скакал прочь, в ночь, где ветер Свистел в ушах, смывая и грязь, и слова. Но в глубине души, холодной и каменной, Он чувствовал горькое удовлетворение: Иногда правда, высказанная в лицо, Круче любого клинка. И опаснее. Ведь она оставляет их наедине С их же малыми, грязными душами. А это — куда страшнее встречи с любым чудовищем. И он ехал дальше. В сердце — ни капли тепла. Только лёд. Только долг. И дорога впереди.