Ведьмак и Княгиня

Глава 1 : Неделя, которая изменила всё... Тишина в Корво Бьянко на третий день была ненастоящей. Она не приносила покоя, а лишь подчеркивала каждый звук: скрип половицы под собственной тяжестью, шелест пыли на портрете Цири, гулкую пустоту в собственной груди. Геральт стоял посреди зала, глядя на свой полуупакованный мешок. Дорога звала — не песней, а холодным, чистым облегчением бегства. Оставалось только взять его. В камине, где еще вчера плясали языки пламени, теперь лежал холодный пепел. И из этой серой массы, как само воплощение прошлого, поднялась, отряхивая несуществующую золу с рукавов, знакомая суховатая фигура. — Наносить прощальные визиты мебели, но не старым друзьям — это по-новому даже для тебя, Геральт, — раздался спокойный голос Региса. Он поправлял одёжу, в его взгляде светилась тихая, понимающая насмешка. — Я уже начал составлять в уме трактат «О социальной неловкости мутантов, или Почему ведьмаки не заходят в гости». Геральт вздрогнул, но губы его дрогнули в подобии улыбки. —Регис. Я собирался… —Уехать. Да, я заметил по отсутствию в воздухе запаха твоего отчаянного желания варить очередное зелье из местной полыни. Ты провёл здесь неделю, Геральт. Неделю в эпицентре старого урагана. И теперь думаешь, что, просто уйдя из глаза бури, ты её усмирил. — Регис поднял руку, предвосхищая возражение. — Останься ещё на одну. Всего неделю. — Зачем? — глухо спросил Геральт. —Чтобы дать долине, и… определённым людям в ней, привыкнуть к мысли, что ты не призрак, который явился и испарился. Что ты пришёл, увидел, и ушёл по-человечески. Не сбежал оставив на столе лишь письмо, как в прошлый раз. Это снимет напряжение. И, поверь, даст покой ей больше, чем тебе. Останься. Пройдись по городу, где тебя уже видели. Сходи… ну, я не знаю… на тот помпезный пир в честь дня рождения нашего доблестного лорда. Поздравь его. И её. Взгляни в глаза. Пожелай им счастья и отпусти с миром...И всё. После этого уезжай с чистой совестью и без хвоста незавершённых дел. Геральт отвернулся к окну. Внизу, в долине, зажигались первые огни. Там была жизнь — чужая, налаженная, не нуждающаяся в нём. Геральт колебался. Каждая клетка его тела требовала дороги, расстояния, забытья. Но в словах Региса была мерзкая, рациональная правда. Он кивнул. Один раз. —Ещё неделю. ——— День пира выдался неестественно жарким для туссентской осени. Воздух во дворце был густым, пропитанным запахом дорогих духов, жареного мяса и сладкого вина. Геральт стоял у входа в бальный зал, откладывая момент. Регис был где-то рядом, невидимая точка опоры в этом море враждебности. На пир Лейла попала, следуя древнему, незыблемому закону всех уличных детей: где большой шум и запах еды — там можно разжиться ужином. Увидев, как Геральт и незнакомый господин выходят из Корво Бьянко, она бесшумно выскользнула из своего сарайного убежища и пустилась вслед, сливаясь с вечерними тенями. Она была тенью среди теней, мышиной вознёй у самых стен. У входа во дворец, пользуясь тем, что стража пропускала богато одетую толпу, она пристроилась позади компании подвыпивших виноделов и проскочила внутрь, пригнувшись. Воздух в зале ударил в нос густой волной — запахом жареного мяса, сладких вин, духов и пота. Её глаза загорелись. Лейла растворилась в толпе, становясь частью пейзажа. Она ловко проскальзывала между праздными гостями, её маленькие быстрые руки то и дело прихватывали со столов то кусок паштета на крутоне, то горсть засахаренных орехов, то крошечный пирожок. Она набивала ими складки своего простого платьица, а самые лакомые кусочки отправляла в рот, жадно жуя. Её праздник был прост и понятен.Пока её рот был занят, глаза работали. И они нашли дядю-ведьмака и незнакомого господина. Пир был образцом новой, нильфгаардской помпы, привитой туссентской виноградной лозе. Всё сверкало, но без души — как отполированные латы. Геральт и Регис затерялись у колонн, как два призрака на празднике живых. Ведьмак наблюдал. Он видел Анну. Она сидела рядом с Герольдом, её улыбка была безупречным инструментом государственности, а глаза — двумя озёрами тихой паники. Он видел Герольда — широкого, могучего, излучающего сытую, железную уверенность хозяина всего, что его окружало, включая женщину рядом. Волна ревности, чёрной и едкой, подкатила к горлу Геральта. И тогда, движимый не духом вызова, а долгом перед самим собой — закрыть гештальт, как говорил Регис, — он оттолкнулся от колонны и пошёл. Он шёл через весь сияющий зал. Шёпот катился перед ним, как предгрозовая волна. «Это он… Белый Волк… Смотри… Осмелился…» Десятки пар глаз выжигали спину. Он остановился перед троном. — Лорд Герольд. Княгиня Анна Генриетта, — его голос прозвучал чуждо и гулко в внезапно наступившей тишине. — Я пришёл пожелать вам… счастья. И процветания союзу ваших земель. Анна побледнела. Её пальцы вцепились в подлокотники трона. В её взгляде читалась буря: страх, надежда, мольба, укор. Герольд медленно обвёл его взглядом, от сапог до лица, и губы его тронула холодная усмешка. —Какая… трогательная забота со стороны бродяги, — произнёс он, и его голос был сладок, как яд. — Ты принял моё гостеприимство близко к сердцу. Уже чувствуешь себя частью двора? Или, может, тебе приглянулось чьё-то место за этим столом? Провокация висела в воздухе. Геральт почувствовал, как пальцы его правой руки сами собой сжались в кулак. Его взгляд упал на серебряную вилку рядом с блюдом Герольда. Один резкий бросок… Но в тот же миг он увидел, как из толпы, бесшумно и стремительно, сдвинулись солдаты в чёрно-жёлтых шинелях, обступив лорда живым щитом. — Пожалуйста… — сорвался с губ Анны шёпот, полный отчаяния. — Не надо… Геральт, уходи. Твоя затея плохая. Уходи... — Цидарис! — громко, на весь зал, позвал Герольд. Ведьмак из школы Медведя отделился от тени у стены и приблизился,его лицо было бесстрастной маской. Герольд повернулся к нему, жестом включая в разговор весь зал. —Вот он, твой предшественник. Тот, чья тень, как мне докладывают, до сих пор бродит по коридорам некоторых сердец. Смотри, Цидарис. Он пришёл на мой пир. Считает, что ему здесь рады. Или, может, считает, что это он должен сидеть на твоём месте дворцового стража? А то и… повыше? Искусно, ядовито, лорд вонзал клинки подозрений, настраивая одного ведьмака против другого. Цидарис холодно изучал Геральта. В его глазах вспыхнула не злоба, а холодная, профессиональная оценка угрозы. Угрозы его положению, его хрупкому миру. —Я вижу угрозу порядку, — отчеканил Цидарис, обращаясь скорее к Герольду, чем к Геральту. — Он бросает вызов не только тебе, но и тому, что мы здесь построили. — Он повернулся к Геральту. — Я вызываю тебя. Здесь и сейчас. Разрешим спор стальным аргументом. Геральт молчал. Гнев кипел в нём, но он видел панику в глазах Анны, видел расставленные силки. Согласиться — значит сыграть в чужую игру. —Нет,никакого боя не будет!— твёрдо сказал он. Тогда вперёд шагнул Регис. Его появление, тихое и учёное, было столь же неожиданным. —Лорд, господа, прошу прощения за это театральное недоразумение, — его голос резал тишину, как скальпель. — Это я уговорил моего друга прийти. Не для вызова, а для… психологического закрытия. Чтобы он, глядя вам в глаза, искренне пожелал счастья и навсегда отпустил прошлое. Всё это — лишь попытка старого друга помочь другому исцелить рану, чтобы она не гноилась. Поверьте, никаких иных замыслов не было. Анна, кажется, поверила. В её взгляде мелькнуло облегчение. Но судьба уже вступила в игру. К Герольду подскочил перепуганный человек в одежде писца и что-то шепнул ему на ухо. Лицо лорда исказилось. Сначала недоверием, потом ледяной яростью. Он встал. —Неделю назад, — его голос грохнул, как обвал, — некий художник, дрожа от страха, продал сведения о том, что ночью видел двоих в опустевшем Корво Бьянко. Ведьмака. И мою жену! Эти слова повисли в воздухе, а затем обрушились на зал тишиной абсолютного скандала. Пир умер в одно мгновение. —Так вот оно что! — закричал Герольд. — «Исцеление ран»! «Тёплое прощание»! Вы оба… Вы все…! Порядок рухнул. Герольд, трясясь от гнева, ударил кулаком по столу. —Хватит! Вызов принят! Но не здесь, среди хрусталя! А через три дня! На главной арене! Пусть весь Туссент придёт посмотреть, как за его честь сойдутся два ведьмака! — Он метнул взгляд на капитана Дамьена: Удвоить караулы на всех выездах! Чтобы этот… гость… не покинул наши земли до боя! Он смоет свой позор кровью! Дамьен отдал честь новому владыке в знак согласия, но угрюмо покачал головой когда лорд перевёл взгляд... В этот момент Аннариетта, не выдержав чудовищного давления, тихо ахнула, глаза ее закатились, и она бесшумно сползла с трона на руки фрейлин. «Врача! Скорее!» — засуетился зал.Вся ярость, всё внимание моментально переключились на бесчувственную княгиню. Её бережно понесли в покои. Геральт инстинктивно рванулся вперёд — старый рефлекс, глубже разума. Но перед ним чётко, плечом к плечу, встали двое: солдат с алебардой и Цидарис. Взгляд ведьмака школы Медведя был теперь чистым, без примесей сомнений. Чистой враждой. Они смотрели друг на друга несколько вечных секунд — два одиноких хищника, загнанных в угол чужими амбициями. — Все кончено здесь, — тихо, но с силой, не терпящей возражений, сказал Регис, беря Геральта под локоть. — Ты сделал, что мог. Теперь осталось только выжить. И он увел его. Не через толпу, а вдоль стены, под градом шепотов, превратившихся в шипение, под раскаленным от ненависти взглядом Герольда и ледяным — Цидариса. Дверь в зал захлопнулась, отрезая свет и шум. Впереди были три дня в золотой клетке под стражей, три ночи в ожидании боя на потеху всей долине. И песок арены, жаждущий впитать не кровь за честь, а кровь за чужую боль, ложь и непрожитое прошлое. А в углу зала, за тяжёлой портьерой, маленькая тень с набитыми булочками карманами прижалась к стене, стараясь стать ещё меньше, ещё незаметнее. И глаза её, широко раскрытые, смотрели на захлопнувшуюся дверь, за которой исчез дядя-ведьмак, и в них не было детского любопытства — только тихий, леденящий ужас.И пока зал гудел, как растревоженный улей, она тихо выскользнула из-за занавеса и растворилась в суматохе, унося в карманах трофейную еду и в сердце — тяжёлый, холодный камень страха и понимания: дядя-ведьмак в беде и твёрдое намерение: она должна что-то сделать. Но что — она не знала. Глава 2:Три дня Тишина в Корво Бьянко на третий день была тяжёлой и звонкой, как похоронный колокол. Геральт стоял у того же окна, его взгляд, острый и пустой, буравил темноту долины. Регис вошёл в зал бесшумно, словно материализовавшись из самого мрака, осевшего в углах. — Ты решил, что лучший способ пережить заточение — самому превратиться в предмет мебели? — спокойно спросил вампир, поправляя манжет. — Я начинаю беспокоиться. Обычно твоё молчание предвещает либо очень плохой день для кого-то, либо катастрофически глупую идею. Геральт не обернулся. —Идея была твоей. Остаться на неделю. Посмотреть в глаза. Отпустить. —И ты посмотрел, — констатировал Регис, подходя ближе. — И что увидел? —Капкан. В который я зашёл сам. —Капкан был здесь всегда, друг мой. Ты лишь снова почувствовал зубья на своей шее. Разница в том, что теперь ты это осознаёшь. Геральт наконец повернулся. В его глазах горел не огонь ярости, а холодное, пепельное отражение понимания. —Она беременна, Регис. Восьмой месяц. Я видел… её тень в саду. Это уже не просто её жизнь или моя. Это… будущее, которое я даже не имею права касаться, но которое он использует как щит и оковы одновременно. Регис вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть веков. —Это усложняет геометрию капкана. Но не меняет сути. Тебя ведут на убой не за прошлое, Геральт. А за настоящее. За то, что ты — живое доказательство того, что у неё был, есть и остаётся выбор. А для таких, как Герольд, сама возможность выбора у других — уже смертельное оскорбление. — И каков мой выбор сейчас? — голос ведьмака прозвучал глухо. — Убить другого ведьмака, чтобы доказать, что я не угроза? Или лечь под его меч, чтобы не стать орудием в её унижении? — Есть третий, — мягко сказал Регис. — Пережить это. Не победить. Не сдаться. Пережить. И дать долине увидеть, что даже в самой безнадёжной схватке можно не потерять себя. Иногда выживание — это и есть высшая форма бунта. Они помолчали, и тишина между ними была уже не враждебной, а общей, как окоп перед битвой. —Они придут на рассвете, — наконец произнёс Геральт, не вопросом, а констатацией. —Безусловно, — кивнул Регис. — И у нас есть ночь для беседы. Тебе понадобится вся твоя извращённая, ведьмачья выдержка, чтобы сыграть свою роль. Готовься. Это будет твоим самым трудным контрактом. На рассвете явились. Не с грохотом и криком, а с мёртвой, железной тишиной профессионалов. Словно сама тень нильфгаардского орла легла на порог. Во главе отряда из двадцати человек в чёрно-жёлтом стоял капитан Дамьен Делатур. Его лицо, когда-то отражавшее преданность одной госпоже, теперь было выточено из камня долга перед новой властью. —Маэстро Регис. Геральт из Ривии, — его голос был лишён эмоций, как доклад по уставу. — По приказу регента, лорда Герольда, вы препровождаетесь в покои дворца. Для обеспечения честности предстоящего испытания и вашей же безопасности. Безопасности. Слово повисло в воздухе горькой насмешкой. Геральт вышел вперёд, не дав Регису ответить. —Мой меч? Элексиры? —Будут доставлены в ваши покои после досмотра, — отчеканил Дамьен, избегая прямого взгляда. В его глазах мелькнуло что-то древнее — не вражда, а почти что извинение солдата, сломленного новой реальностью. — Пожалуйста. Не усложняйте. Их путь в Боклер был коротким и призрачным. Не в повозке, запряжённой, а верхом на лошадях, в центре железного каре из копий и арбалетов конвоиров. Улицы, обычно полные утренней суеты, были пустынны — словно сама долина затаила дыхание, наблюдая, как увозят в клетку своего самого одинокого волка. Перемещения монархов и их дворов в средние века часто были необходимы для поддержания власти, и теперь эта процессия была зловещей пародией на королевский выезд. Золотая клетка оказалась башней на дальнем фланге дворца. Покои были роскошны: гобелены, мягкий ковёр, широкая кровать с балдахином и огромное окно, открывающее вид на всю долину — на виноградники, на дорогу на север, на крошечную крышу Корво Бьянко. Идеальная тюрьма для почётного гостя-пленника. Дверь — дубовая, с железными скобами. За ней — двое стражников, меняющихся раз в шесть часов. Окно — на головокружительной высоте. Побег был невозможен. Это была не яма, а пьедестал, с которого предстояло низвергнуться. А внизу, в садах, блуждала другая пленница. На первые сутки, когда солнце клонилось к закату, Геральт увидел её. Анна.Она вышла на балкон, опираясь на парапет, и подняла лицо к его башне. Он знал, что она не видит его за затемнённым витражом, но чувствовал каждый её вздох, каждое движение руки, инстинктивно легшей на живот — щит для будущего, якорь в настоящем, приговор для прошлого. ——— Тишина, воцарившаяся в Корво Бьянко после того, как чёрно-жёлтый отряд скрылся за холмом с их пленником, была особого свойства. Это была не пустота, а гулкая, звонкая пустота, словно само поместье затаило дыхание, поражённое внезапной ампутацией своей недолгой надежды. Регис стоял на пороге, глядя в ту сторону, где исчезли фонари конвоя. В его обычно невозмутимых глазах плескалась редкая, тёмная волна — досада алхимика, чей расчёт дал трещину, и усталость бессмертного, в очередной раз увидевшего, как короткая вспышка человечности тонет в трясине интриг. Он уже повернулся, чтобы уйти в глубь дома — собрать немногие свои приборы, свитки, навсегда оставить этот пропитанный болью кров, — когда услышал лёгкий шорох у стены конюшни. Не мышь. Слишком ритмичный. Слишком человеческий. Из тени, сливаясь с серым камнем, выступила маленькая фигурка в простом, вылинявшем платьице. Лейла. Её лицо было бледным, глаза — огромными, вобравшими в себя весь ужас пира и весь холод этого утра. —Господин… — прошептала она, и её голосок сорвался. —Девочка, — Регис смягчил интонацию, но не сделал шага навстречу. — Всё кончено. Тебе здесь нечего делать. —Я видела, — она не сдвинулась с места, будто вросла в землю. — Видела, как его увели. Они… они сделают с ним плохое? —Они сделают то, на что жадна глупая воля сильного, — ответил Регис, и в его словах не было утешения, лишь горькая констатация. — Тебе стоит вернуться. Туда, где безопасно. Но Лейла не ушла. Вместо этого она вытянула худенькую руку, указывая в сторону спящего Боклера, где первые дымки поднимались над трубами. —Тот художник… — она сказала это слово с детской чёткостью. — Тот, который про вас говорил. Я знаю, где он. Регис замер. —Откуда? —Он раз… приходил в приют. Где я раньше была. Хотел писать «ангелочков» с сирот. Сестра-настоятельница прогнала. Говорила, у него глаза жадные. А его мастерская… — она замялась, собирая память, как рассыпанные бусины. — …над кондитерской мадам Люсиль. Там всегда пахнет миндальной пудрой и ложью. «Пахнет миндальной пудрой и ложью». Регис внимательно посмотрел на девочку. В её взгляде не было лукавства, только та самая пугающая ясность, которая иногда является детям, слишком рано столкнувшимся со злом. Она была свидетелем. И, возможно, единственной нитью, ведущей к источнику яда. Довериться ребёнку? В другом случае он, проживший века, лишь иронично поднял бы бровь. Но сейчас… сейчас он стоял среди рушащихся планов, в доме, который снова стал склепом. И эта маленькая, испуганная тень предлагала единственное действие в царстве бессилия. — Покажешь дорогу? — просто спросил Регис. Лейла кивнула,раз — и уже повернулась, готовая вести. Её доверие было абсолютным и страшным. Она хваталась за него, как за соломинку, потому что «дядя-ведьмак» был для неё, возможно, первым взрослым, который не был источником боли или равнодушия. И его забрали. Не сказав больше ни слова, Регис последовал за маленькой тенью. Они шли проселочными тропами, огибая главные дороги, мимо дремлющих виноградников и огородов. Лейла двигалась бесшумно и уверенно, знайка городских лабиринтов. Регис шёл за ней, и его чёрный плащ сливался с утренним сумраком, делая его похожим на огромную, покорную тень этой хрупкой девочки-проводника. Доверие в туссентское утро — это не клятва на мече и не торжественная клятва. Это молчаливое следование за ребёнком через спящие поля, потому что другие пути завели в тупик. Это понимание, что иногда самые важные истины прячутся не в древних фолиантах, а в памяти испуганного дитя, уловившего запах лжи среди сладкого аромата миндаля. Мастерская действительно находилась над кондитерской мадам Люсиль, и воздух на крутой лестнице был густ и приторен от запаха жжёного сахара и миндаля. Лейла, прижав палец к губам, указала на потертую дверь. Регис кивнул и, без стука, надавил на щеколду. Внутри царил творческий хаос. Мариано Эвольти, стоя спиной, с палитрой в одной руке и кистью в другой, что-то яростно наносил на холст, изображавший, судя по всему, идиллическую сцену сбора винограда. Услышав скрип двери, он обернулся, и его лицо, обычно оживлённое лишь алчностью, теперь выражало неподдельное вдохновение. — А-а, натурщик! Пунктуальность — добродетель слуг, но не художников! Встаньте у окна, свет сегодня божествен… — его голос оборвался, когда взгляд скользнул с ожидаемого посетителя на высокую, суховатую фигуру в чёрном, с пронзительным, слишком спокойным взглядом. Произошла настоящая метаморфоза. Вдохновение испарилось, как спирт на раскалённой сковороде. Кисть выпала из пальцев и описала в воздухе изящную дугу, прежде чем воткнуться щетиной в горшок с олифой. Палитра, которой он махал для выразительности, шлёпнулась на пол, оставив на половицах жизнерадостное фиолетовое пятно, удивительно похожее на синяк. Сам Мариано сделал неловкий шаг назад, наступил на лежавшую на полу тряпку, и его нога отъехала вперёд, заставив его принять позу, достойную начинающего фигуриста, пытающегося сесть на шпагат. Он ухватился за мольберт, который, в знак солидарности, закачался с тихим стоном. — В-вы… это не к натурщикам, — выдавил он, и его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Вы… из той ночи! Из дома с призраками! Регис медленно вошёл, его взгляд скользнул по неудачливому арт-объекту на полу, потом по перекошенному мольберту, и наконец остановился на самом художнике. —Вы поразительно точны в определениях, маэстро, — произнёс Регис, и в его ровном голосе прозвучала лёгкая, леденящая душу усмешка. — Я и есть тот самый «призрак из дома с призраками». А вы, как я понимаю, — весьма предприимчивый летописец призрачных свиданий. Мой юный гид, — он кивнул на робко выглядывавшую из-за его плаща Лейлу, — сообщила, что вы испытываете острую потребность в… как бы это сказать… в морально-этической беседе. Мариано, всё ещё балансируя в полуприседе, пытался обрести достоинство. Он потянулся к тряпке, чтобы вытереть руки, но вместо этого опрокинул банку с кистями. Те, звеня, рассыпались по полу, словно стальной дождь. —Это… это недоразумение! Я продал только пейзаж! Безлюдный! Там были только… ну, силуэты! Воздух, атмосфера! —Атмосферу предательства, маэстро, вы передали с мастерством великого трагика, — парировал Регис, делая шаг вперёди. — Теперь давайте поговорим о том, как один силуэт, проданный за горсть нильфгаардских флоринов, отбрасывает такую длинную и уродливую тень, что под ней могут похоронить живых людей. Начнём с того, куда делись деньги на виллу в Боклере. Или вам сначала помочь принять более устойчивую позу для беседы? Художник, окончательно потеряв равновесие, мягко опустился на пол, прямо в фиолетовую лужу от палитры, что придало его бледным щекам новый, отчаянно-смертельный оттенок. Беседа, как и предсказывал Регис, обещала быть долгой и чрезвычайно поучительной. Лейла, присев на корточки в дверях, серьёзно наблюдала за процессом, время от времени покусывая украденную с утреннего подноса миндальную пироженку. — Вы продали не краску и холст. Вы продали обрывок чужой души, последний островок тишины между двумя одинокими сердцами. Одно из которых теперь носит под сердцем новую жизнь, а другое готовят на убой. Вы думали о флоренах. А подумали ли о том, что ваш «пейзаж» может стать последним, что она увидит перед тем, как её мир рухнет? Мариано рыдал, размазывая по щекам краску и грязь. —Они… они платили… А она… она всё равно несчастна… —Именно потому и не следовало усугублять, — оборвал Регис. — Вы не художник. Вы — мелкий воришка, стащивший у судьбы последнюю монету счастья. Живите теперь с этим. И надейтесь, что ваши краски когда-нибудь смогут изобразить хоть тень той боли, что вы причинили. Регис, холодный и неумолимый, только что закончил свою «морально-этическую беседу», и в воздухе, густом от запаха краски и миндальной пудры, повисла тяжёлая тишина. Мариано Эвольти сидел на полу, посреди разноцветной лужи, и его тихие всхлипы были единственным звуком. Маленькая фигурка Лейлы, всё это время молча наблюдавшая из угла, где она сливалась с тенями и стопками холстов, сделала шаг вперёд. Она подошла к художнику совсем близко, не боясь его жалкого вида. Наклонившись, она сказала чистым, звонким, совершенно детским голосом, в котором не было злобы — только пронзительная, неоспоримая констатация факта: —Вы плохой дядя. Из-за вас дядю-ведьмака арестовали. Солдаты его увели. Он теперь в клетке. Слова девочки, произнесённые с такой недетской ясностью, стали последним, сокрушительным ударом. Если логичные, леденящие упрёки бессмертного алхимика били по его репутации и разуму, то этот тихий, чистый голос пронзил самое сердце того крошечного, что ещё оставалось в нём от совести. Это был приговор, вынесенный самой невинностью. Мариано не просто разрыдался. Его тело содрогнулось в беззвучном, истерическом рыдании, он закрыл лицо краплеными руками, не в силах вынести этого прямого, неподкупного взгляда. —Я… я не хотел… я просто… — захлёбывался он, но слова тонули в спазмах стыда и ужаса. Регис наблюдал за этим, и в его взгляде не было жалости. Была лишь холодная целесообразность, подогретая справедливым гневом. —И как вы думаете, маэстро, что будет, когда эта история станет достоянием улиц Боклера? — произнёс он размеренно, словно размышляя вслух. — Когда торговцы виноградом и дамы на пикниках станут шептаться, что картины Мариано Эвольти оплачены горем княгини и кровью на арене? Ваше имя станет синонимом бесчестия. К вам не придёт даже самый безнадёжный заказчик. Вы станете художником-призраком, которого все знают в лицо и которого все стыдятся. Мысль о публичном позоре, о крахе всего, ради чего он жил — его мнимого таланта, его амбиций, — оказалась страшнее любых иных угроз. Рассудок Мариано, и без того натянутый, как холст на подрамнике, лопнул. Истерика сменилась лихорадочной, животной активностью. Он вскочил, сметая банки с кистями. —Уеду! — выкрикнул он, начиная метаться по мастерской, хватая наугад тюбики, свёртки, одежду. — Сейчас же! Сегодня! Я уеду из Туссента! В Нильфгаард! В Ковир! Меня там не знают! Я начну всё с чистого листа! Он судорожно стал пихать вещи в дорожный мешок, бормоча под нос о новых возможностях, о том, как его талант оценят в великой империи. Регис не стал его останавливать. Он лишь взял за руку Лейлу, которая спокойно наблюдала за этой жалкой суетой, и отступил к двери, давая пространство для краха. Однако бегство было иллюзией. Когда спустя час перепуганный Мариано, таща свой убогий скарб, попытался пройти через главные ворота Боклера, его остановила непроницаемая стена чёрно-жёлтых шинелей. —Приказ регента, — сухо сообщил ему капитан стражи, даже не глядя в его искажённое ужасом лицо. — До окончания поединка на главной арене и выяснения всех обстоятельств, касающихся безопасности владений, никто не въезжает в Туссент и не покидает его. Возвращайтесь домой, гражданин. «Домой». В мастерскую, которая теперь пахла не миндалём и красками, а страхом, предательством и слышным в тишине эхом детского голоса: «Плохой дядя». Капкан, который он помог расставить другим, захлопнулся и для него. Теперь он мог только ждать в своей позолоченной клетке из молчания и страха, пока буря, семена которой он посеял, не пройдётся по долине, не щадя никого. ——— На исходе вторых суток, когда багрянец заката заливал каменные стены кровью грядущего дня, в покои вошёл Цидарис. Дверь закрылась с глухим стуком. — Пришёл убедиться, что призрак на месте? — не оборачиваясь, бросил Геральт. —Пришёл понять, кого буду убивать, — ответил Медведь. Его голос был лишён злобы. Только холодный, аналитический интерес хирурга к необычному препарату. — Ты — аномалия. Призрак, который материализовался и угрожает порядку. Моему порядку. Геральт медленно повернулся. В его взгляде горела не ярость, а усталая ясность. —Твой порядок — это клетка для беременной женщины, построенная из лжи. —Её чувства — иллюзия. Как и твои. Мы — мутанты. Наши заботы — сталь, знаки, выживание. Всё остальное — слабость, — произнёс он, но в его голосе прозвучала заученная, почти молитвенная формула. —Ошибаешься, — тихо, но с такой силой, что слова будто врезались в камень, сказал Геральт. — Эти мутации… они забрали многое. Но не всё. Не выжгли дотла. Я способен любить. Способен к состраданию. Я любил. И… люблю до сих пор. И от этого не отрекусь, даже если это меня убьёт. В покоях воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик. Цидарис смотрел на него, словно на говорящего грифона — существо, ломающее все законы природы. —Ложь, — наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучали сомнения. — Манипуляция. Ты прикрываешь похоть или сентиментальную привязанность громкими словами. Ведьмаки не любят. Не могут. Это противоестественно. —Тогда я — плохой ведьмак, — усмехнулся Геральт без тени веселья. — Или единственный, у кого хватило глупости… или смелости… остаться человеком. И это пугает тебя куда больше, чем любая полуденица. Потому что чудовище можно понять. А это — нет. Ты боишься, что если я прав, то вся твоя жизнь, твой отказ от всего человеческого — всего лишь трусость. Цидарис помолчал немного но потом продолжил: — Я приехал сюда за обычной ведьмачьей работой. Убивать тварей за звонкую монету. А что получил? Кров под крышей Корво Бьянко, где каждый шепот стен говорил о тебе. И пристальное внимание лорда, в глазах которого я видел не нанимателя, а тюремщика, оценивающего новую диковинку. Геральт медленно повернулся. Цидарис стоял, будто вросший в камень пола, его лицо было жёсткой маской, но в глазах плескалась буря. — А потом она исчезла. Ушла в свою сказку. И в тот же миг я из диковинки превратился в главного подозреваемого. Люди Герольда штурмовали Корво Бьянко с таким рвением, словно за его стенами скрывался сам Геральт из Ривии. Они чуть не сожгли меня там. И знаешь, кто погиб? — голос Цидариса дрогнул, в нём впервые прозвучала не расчетливая холодность, а сдавленная боль. — Старый дворецкий. От сердечного приступа и страха во время их вандальского набега. Ни в чём не повинный старик, который просто… нравился мне как человек, как дворецкий. Тихий, аккуратный. Ещё одна жертва в истории, которая ко мне не имела никакого отношения. Но его смерть легла на мою советь. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал подобен лезвию. —Так что не говори мне о способности что-то чувствовать, Волк. Я знаю эту цену. Видел её на лице старика, которого не смог защитить.И таких историй у меня припрятано в памяти не мало.Ты чувствуешь свою высокую любовь где-то в облаках. А я чувствую вину за реальную кровь на реальном полу. Геральт слушал, не перебивая. В его взгляде не было вызова, только усталая ясность. —Этого мало, Цидарис. Вины мало. Ты всю жизнь делал выбор между одним конкретным злом и другим. Убить этого чудовища, чтобы спасти ту деревню. Послужить этому лорду, чтобы не быть сожжённым. Это… расчёт. Я же говорю о другом. О выборе, где нет меньшего зла. Только свет и тьма. И о том, что даже мутант может выбрать свет, зная, что он сожжёт его дотла. — Выбор? — Цидарис горько рассмеялся. — Ты хочешь знать о выборе? Когда на Боклер двинулась банда «Босых», разросшаяся на хаосе после её исчезновения, у меня не было выбора. Герольд — тиран и дурак, но его солдаты были последней крепкой стеной перед ордой головорезов, желавших сжечь долину дотла. Мы с ним, этот ревнивый безумец и я, стояли спина к спине на площади у банка Чианфанелли, отбивая их волну за волной. Мы спасли этот проклятый город. Вместе. И когда княгиня вернулась… всё встало на свои места. Я стал не подозреваемым, а героем. Уважаемым человеком. Мне предложили жизнь, о которой ведьмак может только мечтать: крыша дворца, статус, законные контракты. Порядок. Я видел, как они помирились, как заключили союз… как она начала носить под сердцем дитя. Я защищал этот порядок. А ты… ты просто призрак, явившийся воровать покой. Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Геральт смотрел на Цидариса, видя в нём не врага, а зеркало, отражающее путь, который он сам мог бы выбрать когда-то. —Они используют тебя, — тихо сказал Белый Волк. — Так же, как использовали того дворецкого. Ты для них — инструмент. Меч, который можно направить. И когда ты перестанешь быть нужным или станешь неудобным… —…меня сломают, — закончил за него Цидарис. В его глазах не осталось иллюзий, только холодная решимость выжившего любой ценой. — Я знаю. Но это мой выбранный путь. Мой компромисс. А ты своим появлением этот компромисс обнуляешь. Ты — живое доказательство, что можно было не сгибаться. И за это я тебя возненавидел. Не как соперника. Как укор. Он выдохнул, и вся напряжённость из него ушла, сменившись ледяной готовностью. —На арене не будет места философии. Только сталь. Я буду биться за свой выбранный мир, за свой компромисс. До конца. —И я — за право не выбирать его, — ответил Геральт. Цидарис кивнул, будто ставя точку в долгом споре. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, оставляя Геральта одного с видом на долину, с горечью на языке и с тяжёлым знанием в груди: его противник на арене — не слуга Герольда. Он — пленник собственного страха и своего жестокого, выстраданного прагматизма. И такой противник опаснее любой ненависти. За толстой дверью, в потайной нише слухового хода, затаив дыхание, стоял лорд Герольд. Он слышал всё. Каждое слово о дворецком, о «Босых», о компромиссе. Усмешка на его лице стала шире. Пленник страха. Это он мог использовать. Это была ниточка, за которую можно дёрнуть в нужный момент, чтобы Медведь рвал глотку Волку с удесятерённой яростью. Геральт подошёл к окну. Внизу, в саду, уже горели фонари, отбрасывая длинные, корчащиеся тени. Три дня. Теперь он понимал, что на арене ему предстоит сражаться не просто за жизнь. Ему предстояло сразиться с самой идеей, что согнуться — единственный способ выжить. И это был самый опасный монстр из всех, что он встречал. ——— На третий день. Геральт стоял, превратившись в часть пейзажа каменного подоконника, его взгляд, затуманенный и острый одновременно, был прикован к точке на горизонте, где дорога терялась в предгорьях. Он не ждал гостей. Звук открывающейся двери — не резкий, а приглушённый, осторожный — заставил его лишь слегка напрячь плечи. — Ступайте. Пройдитесь по коридору. Княгиня приказала мне передать узнику особые слова, не для чужих ушей, — прозвучал твёрдый, знакомый женский голос. Стук отступающих алебард,щелчок замка. Только тогда Геральт медленно обернулся. В проёме стояла Вивиенна де Табарис, сбросившая с головы дорожный плащ с капюшоном. Её лицо, обычно безупречно холодное и насмешливое, сейчас выдавало усталость и напряжение. В руках она сжимала свёрток из грубой ткани. —Белый Волк, — произнесла она без предисловий. — Я от неё. Она… изводит себя. Не ест, не спит. Каждую минуту прислушивается к крикам с арены, которой ещё нет. Геральт молча кивнул, давая ей говорить. —Она бессильна, Геральт. Совершенно. Каждая попытка вступиться, отменить этот дурацкий поединок, оборачивается скандалом с её… с лордом. И очередным приступом слабости. Она боится. Не за себя — за дитя. Восьмой месяц… любое потрясение может… — Вивиенна замолчала, сглатывая ком. —Скажи ей, чтобы не боялась, — глухо проговорил Геральт. — Скажи, что я всё понимаю. Что упрёков нет. —Она в этом не уверена. Я — тоже, — фрейлина сделала шаг вперёд. — Зачем ты остался? Зачем явился на этот жалкий пир? Чтобы мучить её последними взглядами? Это было жестоко. —Глупо, — поправил Геральт. — Не жестоко. Глупо. Я согласен. Но меня уговорил… друг. Думал, что так будет лучше. —Друзья, — горько усмехнулась Вивиенна. — Проклятые благожелатели. Это я уговорила её прийти к тебе в ту ночь. «Простись по-человечески», — сказала. Посмотри, к чему привело наше с твоим другом человеколюбие. К башне, к арене и к угасающей свече в её покоях. Она отвернулась, чтобы скрыть дрожь в углах губ. —До тебя… у них была идиллия. Грубая, показная, но идиллия. Он строил планы. Они с упоением ждали наследника. Сына. Будущего герцога Туссента и опору империи. —Девочку, — тихо, но чётко оборвал её Геральт. Вивиенна замерла, будто не расслышала. —Что? —Анна ждёт не сына. Девочку. На лице фрейлины смешались недоверие,растерянность и ужас. —Ты лжёшь… Или она… Кого из вас двоих мне слушать? Все лекари, все признаки… Они были уверены! —Я не лекарь, — сказал Геральт. — Я ведьмак. В ту ночь… когда мы обнялись. Моя рука коснулась её живота. Случайно. И я почувствовал. Не знаю как. Мутация, чутьё, проклятие… но я знаю. Я сказал ей. Она не поверила, потом расплакалась. Сказала, что с самого начала мечтала о дочке, но боялась даже думать об этом вслух, убедила себя в ином ведь лорд хотел мальчика. Вивиенна прикрыла ладонью рот. Её глаза наполнились слезами — не от горя, а от странного, щемящего прозрения. —Боги… Лорд… он ждёт только сына. Он уже придумал ему имя, купил маленькие доспехи… Это его не обрадует. Это его… —…разозлит, — закончил за неё Геральт. — Поэтому она молчит. Носит эту тайну, как ещё одно бремя. И боится его гнева. За массивной дверью, в темноте потайного хода, лорд Герольд, приникший к дубовым щелям, застыл, не веря собственным ушам. В его мозгу, раскалённом от ярости, пронеслись обрывки мыслей: Девочка? Не наследник? Ведьмачье чутьё? Ложь! Он вспомнил уверенные слова лекаря, радость Анны, когда та согласилась с прогнозом о мальчике… И ледяной ужас смешался с бешенством. Если это правда… Значит, она обманывала его с самого начала. Значит, её слёзы и нежность — спектакль. Значит, даже её утроба посмела ему изменить. Его пальцы впились в каменную кладку до крови. Теперь у его ненависти к Геральту и к этой ситуации появилась новая, чудовищная причина. И решение, которое он вынашивал для арены, стало в его сознании не просто расправой, а священной необходимостью. Он отодвинулся от двери, его дыхание стало тяжёлым и хрипящим. Сейчас он должен был думать. Но в его сердце уже не было места мыслям — только чёрное, всепоглощающее пламя. А в покоях Вивиенна, не в силах сдержать дрожь, прошептала: —Что же нам теперь делать, Геральт? Во что мы все ввязались? Ведьмак снова повернулся к окну,к уходящей дороге. —Ждать, Виви.Уже третий день... А потом… потом будет то, что будет. Передай Анне самое главное: каким бы ни был исход на песке — её дочь должна родиться в мире. Даже если для этого мне придётся этот мир на время покинуть. Навсегда. Вечерело. Геральт продолжал стоять у окна, но теперь его взгляд был обращён не на дорогу, а вглубь себя. Стук в дверь, короткий и условный, возвестил о возвращении стражи. Но прежде чем ключ щёлкнул в замке, фрейлина задержалась на пороге. Она обернулась, и в её глазах, обычно таких острых, плескалась непрошеная, сестринская нежность. Она сделала быстрый шаг вперёд и, неловко, почти по-девичьи, обняла его — не как придворная дама, а как друг, провожающий на плаху. —Удачи, Белый Волк, — выдохнула она ему в плечо. — Хоть я и не верю, что удача — это то, что водится за ведьмаками. Она… она, возможно, не придёт завтра. Не вынесет. Но я буду. Я буду смотреть. И я… — она отстранилась, выпрямилась, снова обретая маску достоинства, — …я буду болеть за тебя. За твою правду. Какую бы горькую и неудобную она ни была. Она не стала ждать ответа. Рывком накинула капюшон, и, когда дверь распахнулась, чтобы впустить стражу, её фигура уже растворялась в сумраке коридора — тень, уносящая последнее человеческое тепло в эту каменную клетку. В потайном ходе, а затем во дворе. Лорд Герольд оторвался от дубовой двери, будто его оттолкнуло. Слово «девочка» гудело в его висках набатом, выжигая остатки рассудка. Он шёл по тёмным переходам быстрым, тяжёлым шагом, сжатые кулаки белели в полумраке. Ему нужно было действие. Нужно было срочно влить свою ярость в холодную сталь, которая завтра должна была стать орудием его мести. Он вышел на внутренний двор, где даже ночь отступала перед слепым светом факелов. И увидел Цидариса. Ведьмак школы Медведя был похож на воплощённый маховик смерти. Он не фехтовал — он сносил. Тяжёлый тренировочный меч в его руках гудел в воздухе, превращая соломенные чучела в взрывы пыли и разлетающихся клочьев. Знак Аард вырывался из его ладони не импульсом, а цельным, сокрушительным тараном, сбивая с укрепленных столбов деревянные манекены, будто они были из папиросной бумаги. Это была не подготовка к дуэли. Это был ритуал. Очищение яростью. Герольд несколько минут наблюдал, заворожённый этой демонстрацией чистой, неодушевлённой силы. Потом окликнул: —Цидарис! Медведь замер.Последнее чучело, разрубленное от плеча до бедра, медленно сползло с шеста. Цидарис повернулся, грудь тяжело вздымалась, но дыхание было ровным. В его взгляде не было вопроса, только ожидание приказа. —Я только что узнал, — начал Герольд, подходя так близко, что чувствовалось исходящее от ведьмака тепло. Голос его был низким, налитым ядом. — Под её сердцем — не наследник. Девочка. Она знала. И молчала. Цидарис медленно выдохнул, стряхивая с клинка солому. —Не удивлён. У людей… много слабостей. Сокрытие, самообман. Я до сих пор не понимаю их — её и Волка. Не понимаю, как можно цепляться за невозможное, вместо того чтобы вырвать его с корнем. Я пытался до неё донести… однажды. Бесполезно. Они живут в мире призраков. Меня волнует только завтрашний бой. Он всё расставит по местам. — Бой можно сделать… предсказуемым, — вкрадчиво, опустив голос, сказал Герольд. — Песок на арене, твоё зелье натощак, острота его клинка… Мелочи. Но решающие. Я могу позаботиться, чтобы правда восторжествовала. Наша правда. Цидарис взглянул на него. В его глазах не вспыхнуло ни возмущения, ни интереса. Только плоское, абсолютное неприятие. —Нет. —Что? —Бой будет честным. Кристально. — Пусть победит та правда, что сильнее. Истинная. Иная — недостойна победы. И мне не нужна. Герольд сжал челюсти. Гнев душил его, но перед этой гранитной, тупой принципиальностью он был бессилен. Он кивнул, вымученно, почти с судорогой. —Как знаешь. — Он протянул руку. Цидарис, после паузы, пожал её — его хватка была твёрдой и безжизненной, как сжатие тисков. — Помни, ведьмак. На чём стоит порядок, который ты выстраивал. Он завтра и решится. Лорд развернулся и зашагал прочь, его плащ яростно взметнулся за ним. Цидарис смотрел ему вслед. Затем одной плавной, отработанной до автоматизма движением левой руки он закинул тренировочный меч через плечо, и клинок с глухим стуком скрылся в спинных ножнах. Он повернулся к последнему чучелу, этому безликому свидетелю его ночной ярости. Не касаясь рукояти меча, он вытянул вперёд правую руку, сложив пальцы в знакомый, болезненно отточенный жест. И выдохнул не воздух, а огонь. Знак Игни ударил в соломенную грудь мишени не ослепительным взрывом, а плотным, хищным сгустком пламени. Оно не просто охватило чучело — оно вспоilo, жадно, с сухим шелестящим хрустом, выжигая влагу из дерева и пожирая солому. Через мгновение оно стояло, как факел, озаряя двор багровыми, пляшущими тенями, которые искривили и без того суровые черты ведьмака. Чёрный дым потянулся к ночному небу, как последняя молитва перед жертвоприношением. В этом пламени была не просто сила, а очищение. Сжигание старой ярости, сомнений, всего, что могло помешать завтра. Цидарис стоял неподвижно, наблюдая, как обугливается и рушится каркас. Порядок. Истина. Он защищал одно и искал другое, даже не подозревая, что завтра на песке они могут оказаться по разные стороны баррикады. Когда от чучела осталась лишь груда тлеющих углей, он медленно разжал ладонь. Запах гари витал в воздухе, смешиваясь с запахом пота и холодного камня. Он снова начал двигаться, отрабатывая молчаливые, смертоносные комбинации уже без оружия, под безучастными глазами ночных стражей на стенах, теперь освещённых отблесками догорающего костра. Последняя ночь укорачивалась с каждым ударом сердца и с каждым потухающим угольком. А высоко в башне Геральт, наконец, отошёл от окна. В тот самый миг, когда его взгляд скользнул вниз, в чёрную чашу ночного двора, он и увидел это — резкую, багровую вспышку вдалеке, за зубцами внутренних стен. Не факел и не костёр. Это был Игни. Плотный, сконцентрированный, яростный сгусток ведьмачьего пламени, который на секунду выхватил из тьмы фигуру у столба и клубы чёрного дыма. Он узнал его мгновенно — по форме вспышки, по тому, как огонь держался. Это был не сигнал. Это был выдох. Очищение. Или ритуал. Геральт замер у окна, наблюдая, как далёкое пламя пляшет, а затем начинает угасать, оставляя после себя лишь тусклое, неровное зарево тлеющих углей. Он знал, чья это работа. В этом не было ни вызова, ни бравады. Это была простая констатация: я здесь. Я готов. Он отвернулся от окна. Тишина в комнате стала ещё глубже, теперь она была наполнена призрачным запахом далёкой гари, который, казалось, просочился сквозь камень. Он сел на край кровати, положил руки на колени и закрыл глаза. Последний образ внешнего мира — тот одинокий, яростный огонь в чужом дворе — медленно растворился под веками, уступая место внутренней тишине. Колыбельная для одного и погребальный марш для другого. Он начал медитировать, отгоняя призраков, чтобы к рассвету в нём остался только холодный, чистый металл. И где-то глубоко внутри, под всеми мутациями и шрамами, — тихая, неистребимая уверенность. И отголосок того далёкого пламени, напоминающий о том, что по ту сторону арены тоже стоит человек, ищущий свою правду в огне. Глава 3: Кровавая дуэль Утро для всех было по разному, для Туссента оно не наступило — оно выползло из-за гор, закутанное в саван густого, молочного тумана. Воздух был влажным и тяжёлым, словно сама долина затаила дыхание в ожидании иссечения. На улицах царил не праздничный гул, а нервный, приглушённый ропот. Споры вспыхивали у колодцев и на рынке, как искры перед пожаром. «Стравливать мутантов,как псов на яме — грех! Богиня Мелетеле отвернётся!» — шипела старуха-торговка травами. «А по-моему,правильно! Порядок надо поддерживать, а не хвосты вилять перед всякими проходимцами!» — огрызался молодой подмастерье винодела. Страх и кровожадность,осуждение и азарт — всё смешалось в этом тумане, создавая густую, отравленную атмосферу, которую невозможно было разрезать ножом. Княгиня: Этой ночью Анна и Герольд спали в разных покоях.Разделяли их не просто двери, а пропасть, выросшая из лжи и ревности. Сон княгини был разбитым, прерывистым, как сон перед казнью. С первыми проблесками серого света за окном беспокойство накатило с такой силой, что она села на кровати, прижав ладони к вискам. Всё внутри сжималось, предвещая перелом. Тихо, чтобы не разбудить даже воздух, она положила руку на высокий, круглый холмик своего живота. «Всё хорошо,моя девочка, — прошептала она, чувствуя лёгкое движение внутри. — Мама здесь. Я уже люблю тебя больше всего на свете». В памяти всплыло другое касание— шершавая ладонь на том же месте в ту последнюю ночь в Корво Бьянко. «Девочка», — сказал он тогда, и в его голосе не было сомнений. Имя, которое она решила дать дочери в самые сокровенные минуты, кружилось на языке: Гера. Маленькая, тайная дань тому, кого сегодня могли убить. Она вышла на балкон, кутаясь в шаль. Туман скрывал долину, но не мог заглушить приглушённый гул толпы, уже стекавшейся к арене. Её сердце билось не в груди, а где-то в горле, мешая дышать. Взгляд сам потянулся к тёмному силуэту башни, а потом — дальше, к едва угадываемым контурам поместья Корво Бьянко. В обоих местах сейчас были те, чья судьба решала и её судьбу. Корво Бьянко и Регис: В опустевшем поместье царила звенящая тишина.Регис сидел в кресле у холодного камина. На широкой кровати, в которой ещё недавно спал Геральт, а не на гостевой, уткнувшись носом в подушку, посапывала Лейла. Вампир смотрел на девочку, но видел другое — лица двух ведьмаков. Цидарис, грубый и прямой солдат, заслуживавший спасения. И Геральт… друг. Тот, кого он любил по-настоящему, со всей странной преданностью, на которую были способны их непохожие сердца. Он чувствовал острую, почти физическую боль от бессилия. Вмешаться? Это был бы конец всему. Бой должен был стать их личным выбором, их крестом. Любое участие Региса лишь осквернило бы этот выбор. Когда первые лучи пробили туман,он мягко разбудил Лейлу. «Сегодня тот день,когда дядя-ведьмак должен стать рыцарем и выйти против другого рыцаря. Я иду туда. Я могу отвести тебя в приют». Девочка села,протёрла глаза и тут же, с упрямой решимостью, покачала головой. «Нет.Я с тобой». Регис вздохнул,но не стал спорить. «Тогда смотри. Но я буду закрывать тебе глаза, когда это станет необходимым. Обещай?» Лейла серьёзно кивнула.Обещание было дано. Ведьмак в башне: Для Геральта утро началось задолго до рассвета.Он медитировал, пытаясь найти внутри себя остров спокойствия в океане предчувствий. Вместо рассвета пришёл комендант. «Пора,ведьмак. Через час с конвоем на арену». Геральт лишь кивнул,не открывая глаз. Когда дверь захлопнулась, он поднялся и подошёл к окну. Туман редел. И на балконе дальнего крыла он увидел её — одинокую фигурку в светлом. Сердце ёкнуло с такой силой, что даже мутации не смогли подавить этот импульс. Ему дико, до боли захотелось проломить стены, встать рядом, сказать… что? Что всё будет хорошо? Ложь. Он не хотел биться. Но путь назад был отрезан. С обезличенной сосредоточенностью он подточил клинок серебряного меча до бритвенной остроты. Когда поднял взгляд — балкон был пуст. Лорд Герольд: Герольд проснулся с улыбкой.Ему снился ясный, красочный сон: Цидарис, могучий и неумолимый, загоняет Геральта в угол арены, и меч Медведя находит свою цель. Сон был таким вещим, что сомнений не оставалось. Торжествуя, он облачился в лучший камзол цвета тёмного вина, отгладил усы. Он заранее разослал приглашения двум нильфгаардским лордам среднего рода — Седрику и Карлу, намекнув на «зрелище, достойное императорских кровей». Теперь жаждал разделить с ними триумф. По пути к ложу он остановился у покоев Анны. Дверь преградила Вивиенна, холодная, как лезвие. «Она не желает вас видеть». «Передай ей,что я всё равно её люблю. И буду ждать, пока её сердце не оттает. А если нет… — он сделал паузу, давая угрозе повиснуть в воздухе, — …скажи, что я знаю. Про девочку». Увидев,как каменеет лицо фрейлины, он удовлетворённо удалился. Шок — это уже начало. · Капитан Дамьен Делатур метался по дворцу, отдавая последние приказы. Его утро было соткано из суеты слуг, повозок с припасами для зрителей и жёстких команд солдатам. Он приказал подать лучшую княжескую карету и выстроить эскорт. Проходя мимо покоев, он на секунду замирал, пытаясь уловить смысл в тишине за дверями, но тишина была непроницаемой. · Мариано Эвольти встретил утро с раскалывающейся головой и во рту, полным пепла. Ночь он провёл в компании дешёвого вина и случайного собутыльника-нищего. Теперь, видя потоки людей, текущие к арене, он, пошатываясь, присоединился к ним, движимый страхом. · Арена, расширенная и обновлённая за три дня, начала наполняться, как чаша. Сначала пришли простолюдины, заняв деревянные скамьи. Потом подкатили кареты знати. Двое нильфгаардцев, Седрик и Карл, со свитой важничали у входа, прежде чем занять почётные места. Появились рыцари-эрранты: Пальмерин де Лонфаль и Гильом - муж Вивиенны, их лица были напряжены и серьезны. Прибыл банкир-краснолюд Чианфанелли, что-то бурча под нос о рисках и беспорядках. Вивиенна, бледная как полотно, заняла место в княжеском шатре в окружении двух других фрейлин. В толпе мелькнула худая фигура художника. И, заняв скромное место на дальних скамьях, откуда был виден весь песок, сел Регис, а рядом с ним, выпрямившись по-взрослому, устроилась Лейла, её глаза были не по-детски широки. Детей простого люда стража оттеснила за ограждение. Площадь перед ареной кипела. Туссентская аристократия прибыла в полном составе — дамы в шёлковых платьях цвета молодого вина и господа в бархатных камзолах. Многие из этих лиц были до боли знакомы — они уже пересекались взглядами в том самом бальном зале, где грянул скандал. Теперь, избегая смотреть друг другу в глаза напрямую, они перешёптывались, и в их беседах то и дело проскальзывали намёки на «тот вечер» и «роковое появление». Это было продолжение того же приёма, только вместо хрустальных бокалов и фанфар — деревянные скамьи и гул толпы, а вместо словесных уколов — ожидание ударов настоящих клинков. Рядом с ними, чуть проще в одеждах, толпились главные виноделы долины. И среди них тоже были те, кто поднимал кубки за здоровье лорда Герольда всего несколько дней назад, а теперь качал головой, предчувствуя дурную примету для урожая. Их тихие, но горячие споры были отголоском тех самых разговоров за пиршественными столами. А купцы — те самые, что поставляли дичь и вино для того злополучного праздника, — теперь с холодным, оценивающим взглядом наблюдали за собравшейся публикой, подсчитывая в уме не только барыши, но и политические риски. Для них этот день был прямым следствием инвестиции, которая внезапно стала чрезмерно рискованной. Над всем этим людским морем, на специально возведённой для этого дня деревянной платформе у северной стены арены, возвышался парадный шатёр. Он был выдержан в цветах Туссента — тёмно-красном и золотом — и отгорожен от простонародья резной балюстрадой. Под его расшитым гербами пологом открывался безупречный, панорамный вид на весь овальный песчаный круг. Центральным элементом служили не просто кресла, а два полутрона, стоящие рядом, но разделённые символическим резным подлокотником. Они были обиты бархатом и явно предназначались для двух владык долины — одного де-юре, другого де-факто. Позади них, застыв в почтительных позах, располагались фрейлины (среди которых уже находилась Вивиенна) и несколько стражников в парадных кирасах, образовывая немую, но красноречивую свиту. В данный момент оба полутрона пустовали, и эта зияющая пустота в самом сердце шатра была красноречивее любых речей. Все взгляды то и дело скользили к этому нарядному пустующему пространству, в ожидании появления тех, чья воля — или чья слабость — привела всех сюда. Именно это место, а не сама арена, было истинным эпицентром предстоящей драмы. Здесь должны были воссесть судьи, чьи скрытые эмоции были бы виднее любых ударов мечом. ——— На арену прибыл лорд Герольд. Его появление встретили неоднозначно: часть публики, преимущественно солдаты и горожане, преданные новой силе, приветствовала его радостным гулом и ликованием. Другие, особенно из числа аристократов и виноделов, встретили его гробовым молчанием или ропотом неодобрения. Но почти сразу же этот ропот сменился нарастающим шепотом недоумения: «А где её светлость?», «Неужто не выйдет?», «На таком сроке, конечно, опасно… сердце не выдержит». Герольд, излучая уверенность, вошёл под полог шатра. Его ждали двое. Лорды Седрик и Карл, приглашённые им, вальяжно, расталкивая слуг и стражников, приблизились. Состоялся показной, громкий обмен объятиями и приятельскими похлопываниями по плечам, больше похожий на ритуал доминирования, чем на дружескую встречу. Регис, сидевший в отдалении, уловил это движение и наблюдал за ними косым, аналитическим взглядом хищника, изучающего чужие повадки. — Ну, Герольд, интригуешь! — громко начал Карл, поправляя дорогой перстень. — Нам доложили, что биться будут два ведьмака! Из разных школ, представляешь? Это ж какая драка должна быть, если такие дикари друг на друга пошли? Так что же они не поделили-то, а? Герольд усмехнулся, бросив быстрый взгляд на пустующий трон слева. —Государственные дела, друзья. Вопрос… лояльности. — Его ответ был гладким и уклончивым. —Вот тебе и нейтралитет ведьмаков, тьфу, — фыркнул Седрик, с презрением глядя на песок. —Я их всегда недолюбливал, — поддержал Карл, и в его глазах блеснул азарт. — Но раз уж они решили устроить нам зрелище… Давайте что ли подзаработаем на этом? Веселее будет! Я ставлю десять тысяч на ведьмака из Школы Волка. На того, что Белым зовётся. Герольд и Седрик переглянулись. В глазах регента вспыхнуло что-то тёмное и удовлетворённое. —Легких денег не бывает, Карл, — с напускной жалостью сказал Герольд. — Я ставлю двадцать тысяч на Школу Медведя. Он… надёжнее. —А я пятнадцать — тоже на Медведя, — кивнул Седрик. Карл сделал преувеличенно огорчённую гримасу. —Ой, да вы же меня разорите! Ну ладно, держу пари! Но я вам это припомню! Они рассмеялись — звонко, по-приятельски, и этот смех, полный цинизма, резал слух тем, кто его слышал. Для них жизнь двух изгоев была всего лишь поводом для заключения пари, а кровавый песок — игровым полем. Регис отвернулся. В его глазах плескалась ледяная, безмолвная ярость. Он чувствовал себя так, словно наблюдал, как дети мучают насекомых, предвкушая их смерть. —Скоро ли будет дядя-ведьмак? — тихо спросила Лейла, вцепившись в рукав его плаща. —Не знаю, дитя, — так же тихо ответил вампир. — Но я чувствую, что то, что начнётся… принесёт мало радости кому бы то ни было. Тем временем Герольд, закончив беседу, направился к шатру. Он с видом полновластного хозяина опустился на правый полутрон, оставив левый нарочито пустым. Лорды Седрик и Карл встали по обе стороны от него, как почётные гости, а затем отошли к своим местам. Слева от пустующего трона, словно немые стражи отсутствующей хозяйки, застыли фрейлины во главе с Вивиенной. Её лицо было непроницаемо, но руки, сложенные перед собой, сжимали друг друга так, что костяшки пальцев побелели. Два трона. Один — занятый. Другой — пустой. Эта картина была красноречивее любых объявлений. ——— Его привезли на простой, открытой повозке, окружённой плотным кольцом конных стражников в чёрно-жёлтом. Когда колёса остановились у служебных ворот, ведущих на песок, два солдата грубо помогли ему сойти, больше для вида, чем по необходимости. Их пальцы, касавшиеся его плеч, были резкими и презрительными. — Ну что, мутант, погуляешь немного, — проворчал один, толкая его к массивным деревянным створкам. — На весь Туссент. Красиво помрёшь. —Только не запачкай песок раньше времени, — добавил второй, и оба фыркнули. Геральт проигнорировал их, будто не слышал писка назойливых насекомых. Его взгляд был устремлён внутрь себя, туда, где царила тишина перед бурей. Скрип тяжёлых петель прозвучал громче любого приказа. Створки распахнулись, и на него обрушилась стена звука — ропот, крики, свист, топот тысяч ног. Он сделал шаг вперёд, выйдя из тени туннеля на залитую утренним светом арену, и на мгновение закрыл глаза. Не от страха. Чтобы отсечь внешнее. Чтобы в последний раз ощутить тишину в себе. Песок хрустнул под подошвами. На трибунах началось брожение. Кто-то, узнав знаменитые белые волосы и две рукояти за спиной, начал скандировать: «ГЕ-РАЛЬТ! ГЕ-РАЛЬТ!» К ним присоединялись другие, но этот клич тонул в море других голосов — осуждающих, насмешливых, просто азартных. В шатре Герольд, услышав имя, лишь презрительно скривил губу. Он переглянулся с Седриком и Карлом, и в этом взгляде было удовлетворение: вот он, главный призрак, материализовался для своего последнего акта. Регис, увидев друга, невольно втянул воздух, будто перед прыжком. А рядом с ним Лейла, забыв всю серьёзность, запрыгала на месте и замахала худенькими ручками, её лицо озарила чистая, детская радость от того, что «дядя-ведьмак» снова тут, живой. Геральт открыл глаза. Его взгляд, жёлтый и холодный, как лезвие, метнулся прямо в княжеский шатёр. Он увидел Герольда, томно развалившегося на троне, увидел двух чужаков-лордов, скользнул по бледным лицам фрейлин. Её там не было. Пустой полутрон слева был как незаживающая рана посреди всей этой помпы. Сердце сжалось, но на лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно провёл взглядом по трибунам, отмечая знакомые лица виноделов, купцов, рыцарей-эррантов с каменными лицами. И вдруг остановился. Регис. И рядом… Лейла. Его внутреннее спокойствие дало трещину от неожиданности. Девочка тут, среди этой кровожадной толпы? Он встретился взглядом с вампиром. Тот едва заметно кивнул — жест, полный невысказанной поддержки и грусти. А Лейла, поймав его взгляд, замахала ещё отчаянней. Геральт, после едва уловимой паузы, кивнул ей в ответ. Один раз. Серьёзно, как взрослому. Затем он снял со спины серебряный меч. Лезвие блеснуло на солнце. Без лишних телодвижений, с одной плавной, вкладывающей всю тяжесть силу, Геральт вонзил клинок глубоко в песок у своих ног. Рукоять осталась торчать, как стальной цветок на могиле, ожидающий своего часа. Он скрестил руки на груди и замер, превратившись в статую ожидания. Его тень, короткая и чёрная, легла на песок у его ног. В шатре Герольд, раздражённый этой демонстрацией спокойствия, раздражённо подозвал к себе капитана Дамьена, который стоял в почтительной готовности чуть поодаль. —Где второй? — цинично бросил лорд, не сводя глаз с одинокой фигуры на арене. — Или наш Медведь решил, что одно чудовище на арене — уже перебор? Дамьен,сохраняя бесстрастность, наклонился. —Простите, сир. Ведьмак Цидарис… ушёл. Говорил, ему нужно на место силы. К тому старому каменному монолиту к востоку от Боклера, откуда, как говорят, изливаются потоки магии. Сказал, что ненадолго. Что должен… «настроиться». Герольд закатил глаза,но внутри его кольнуло беспокойство. «Настроиться»? На что? Не на измену ли? Но отступать было поздно. Он лишь мотнул головой. —Чтоб он был здесь через четверть часа. Или я найду, на кого обратить свой гнев. Белое безмолвие на песку и пустой трон рядом с ним— оба ждали своего часа. ——— У монолита. Цидарис сидел в позе лотоса у подножия древнего, испещрённого рунами камня. Из его трещин, невидимые простому глазу, струились потоки силы, и ведьмак впитывал их, как губка ледяную воду. Его дыхание было ровным, мысли — острыми и очищенными от всего лишнего. Внезапно, краем уха, он уловил гул. Не просто шум толпы, а единый, нарастающий рокот, донёсшийся со стороны арены. Точно так же гудит земля перед обвалом. Его медальон Школы Медведя дрожал на груди не от чужой магии, а от резонанса с силой камня. Он открыл глаза. В них не было сомнений, только холодная, отточенная решимость. Собран. Готов. Воодушевлён той ясностью, что даёт предстоящее убийство. Одним плавным движением он вскочил в седло и пришпорил коня, несясь к арене, навстречу своей судьбе. На арен. Геральт, устав ждать, позволил себе расслабить плечи. Он буркнул себе под нос с горькой иронией: «Видимо, действительно придётся прогуляться». Воспоминание о подковырках стражников вызвало у него что-то вроде усмешки. Он стал медленно расхаживать по песку, заложив руки за спину, будто прогуливаясь по саду Корво. Его взгляд скользил по рядам, снова находил Региса, Лейлу. Это спокойствие, эта демонстративная неспешность, действовала на некоторых, как красная тряпка. В шатре Седрик не выдержал. Он подошёл к Герольду, его лицо искажала брезгливая досада. —Где второй? Уже десять минут, как должно было начаться месиво! Что за дурацкая натура у этих выродков — не избавлять от проблем, а их усложнять! — он почти шипел. Герольд,не отрывая взгляда от Геральта, ответил сквозь зубы: —Успокойся. Сам не ожидал, что один из них решит устроить представление с задержкой. Помолчав,он добавил тише, но так, чтобы слышал и Карл: —Вот честно… ни одного из них не жалко. Ни на йоту. Седрик кивнул,солидаризуясь, и отвалился на своё место, продолжая ворчать. В это время к задним воротам арены подскакал всадник. Люди и стражники бросились к нему. —Тебя уже заждались! Где пропадал?! Цидарис резко одёрнул поводья,заставив коня встать на дыбы. Сверкнув взглядом поверх голов толпы, он бросил: —Это моё дело, где мне надо было быть! Главное, что я тут. Он спешился,оттолкнул назойливого слугу и тяжёлой поступью направился к воротам. Створки распахнулись перед ним. И он вошёл. Гул толпы сменился новым, более диким и свистящим ревом. Имя «Цидарис!» и клич «Медведь!» покатились по трибунам. Геральт, спиной к входу, услышал это и замер на полпути. Затем, медленно, неспешно, он повернулся, будто нехотя отрываясь от созерцания облаков. Их взгляды встретились. Серебряный и стальной. Без ненависти, без вызова. Чистая, профессиональная оценка двух хищников, знающих, что в этой запертой яме силён может быть только один. Цидарис был массивен, как крепостная стена, его доспехи тускло поблёскивали в свете. Геральт стоял, как клинок, воткнутый в песок, — острый, прямой, без лишних деталей. Медленно, с преувеличенной аккуратностью, Геральт наклонился и вытащил из песка свой серебряный меч Арондит. Песок с шелестом осыпался с лезвия. Оба, словно по команде, оторвали взгляды друг от друга и перевели их на княжеский шатёр. Герольд встал. Его движение было театральным и властным. Он поднял руку, и постепенно, с нарастающей волной, толпа затихла, оставив в воздухе лишь напряжённое гудение. —Пробил час, друзья мои, подданные и гости! — его голос, усиленный акустикой арены, раскатился над площадью. — Перед нами не обычные люди. Каждый из них — больше, чем простой смертный. Каждый одержим своей правдой. Так пусть же сегодня воля судьбы и острота стали определят, чья правда сильнее! Пусть…Он не успел договорить. Вдруг появилась она. Словно из самого воздуха, из тени за его спиной, возникла фигура в струящемся платье цвета утреннего неба. Её поддерживали под руки Вивиенна и другая фрейлина. Народ ахнул единым, сдавленным выдохом, и речь Герольда оборвалась на полуслове. На трибунах, сперва робко, а затем всё громче, поднялся другой клич, вытесняющий все прочие: «Да здравствует княгиня Анна Генриетта! Да здравствует!» Этот крик шёл из сердца долины — от виноделов, купцов, старых солдат, помнивших её отца. Он был не таким яростным, как крики за ведьмаков, но более тёплым, искренним и, в данной ситуации, безжалостно красноречивым. Герольд, резко обернувшись, увидел её. Аннариетта, бледная как воск, с тёмными кругами под глазами, но с высоко поднятой головой, шаг за шагом приближалась к пустовавшему полутрону. Движения её были медленными, осторожными, но в них не было и тени слабости — только огромная, сосредоточенная сила воли. Фрейлины бережно помогли ей опуститься, смягчив сиденье дополнительными подушками. Лорд наклонился к ней, и его шёпот, прикрытый улыбкой для публики, был остёр, как шило: —Как трогательно, моя дорогая. Решила лично проконтролировать, как закапывают твои грёзы? Постарайся не разреветься — плохо для наследницы. Она будто не услышала. Не отвела от Геральта своего полного ужаса и мольбы взгляда и даже не повернула к мужу головы. Её игнор был совершеннее любой язвительной ответной реплики. С трибун донёсся детский, пронзительный вскрик: «Тётя Анна!» — это крикнула Лейла, забыв все условности. Герольд выпрямился, и его голос, перекрывая последние крики в честь княгини, прозвучал уже без прежней пафосности, резко и холодно, словно удар бича: —…пусть победит сильнейший! Он шумно опустился на свой трон, всем видом показывая, что представление, наконец, может начаться. Теперь на сцене были все главные действующие лица. Адъютант у края арены крикнул, разрывая паузу: —Ведьмаки! По местам! Они отступили друг от друга на положенные десять шагов. Мечи поднялись в боевую стойку. И наступила тишина. Такая густая, что в ней можно было услышать, как где-то далеко каркает ворона, как скрипит флюгер на крыше дворца, как бьётся собственное сердце в груди. Тысячи людей затаили дыхание. Воздух над песком сгустился, заряженный невысказанными словами, неотпущенными чувствами и смертельной решимостью двух одиноких мужчин, чья судьба была навсегда связана с женщиной, что сидела на возвышении, бледная и прекрасная, как последняя надежда в мире, готовом разбиться о сталь. —Геральт из Ривии против Цидариса из Цидариса! Да начнётся бой! Адъютант, выкрикнув имена, отпрянул за барьер. На арене воцарилась тишина, густая и звенящая, будто воздух сам застыл в ожидании первого удара. Аннариетта чувствовала, как сердце колотится в её горле, угрожая вырваться наружу. Герольд, облокотившись на подлокотник, прикрыл рот рукой, и в его шёпоте сквозь пальцы прорвалось: «Порви его на куски, Цидарис». Лейла вцепилась в руку Региса так, что даже вампир почувствовал давление её маленьких пальцев. Два ведьмака замерли в боевых стойках, словно два отражения в кривом зеркале — одно отточенное и прямое, другое грузное и непоколебимое. И первым не выдержал Медведь. С низким, грудным рыком, больше похожим на рёв истинного зверя, Цидарис рванулся вперёд, тяжёлый меч очертил в воздухе свистящую дугу. Геральт, бросивший в последний миг взгляд на бледное лицо Анны, встретил его на полпути. И мир взорвался звуком стали. Клин об клин! Первый удар, рождённый в развороте двух тел, высек из металла сноп искр и оглушительный лязг, от которого вздрогнули даже на задних рядах. Они сошлись в мертвой хватке, упёршись гардами, лицом к лицу. Жёлтые глаза Волка смотрели в холодные, каменные глаза Медведя. Мускулы вздулись под кожей и доспехами. Геральт чувствовал, как его сила, отточенная десятилетиями, медленно, неумолимо доминирует, заставляя Цидариса податься на полдюйма. Но Медведь не сломался. С хриплым выдохом он рванул в сторону, сбросив натиск, и тотчас же его меч обрушился на Геральта — удар, парирование, ещё удар, ещё парирование. Их клинки пели стальную песню — быструю, яростную, непостижимую для смертного глаза. Публика ахала, не веря этой ярости движений. Где были медленные, величавые выпады рыцарей? Это был танец двух демонов, где каждый шаг вёл в объятия смерти. Цидарис, нанося очередной сокрушительный удар сверху и видя, как Геральт уводит его в сторону, открываясь на миг, воспользовался моментом. Он не стал менять траекторию меча. Вместо этого его нога, обутая в тяжёлый сапог, со всей силой вонзилась в диафрагму Геральта. Воздух с хрипом вырвался из лёгких ведьмака. Боль, острая и ослепляющая, пронзила всё его тело. Он отлетел назад, мир превратившись в месиво из песка, неба и огненных искр в глазах. Удар пришёлся мастерски, под рёбра, туда, где даже мутация не могла полностью защитить. В шатре Анна зажмурилась, её собственное тело сжалось от мнимой боли. Герольд вскочил с трона с криком: «Да!» Его кулак взметнулся вверх. Рядом Седрик ухмылялся, а на лице Карла застыла досада — его десять тысяч летели к чертям. Регис молча закрыл ладонью глаза Лейле, но сам не мог оторвать взгляда от друга, распростёртого на песке. Толпа взревела, запах крови, пусть и метафорической, уже витал в воздухе. Цидарис не добивал. Он стоял, тяжело дыша, позволяя противнику подняться. В этом был его кодекс, его странная честь. Геральт, откашлявшись, встал на ноги. В его памяти всплыли не лица, а голос Весемира: «Боль — это просто сигнал. Игнорируй. Двигайся». Он отряхнулся, и в его движениях появилась новая, хищная плавность. Он больше не ждал. Он вошёл в игру. Их поединок преобразился. Если сначала это была яростная рубка, то теперь это стал смертельный балет. Геральт пускал в ход финты, рождённые в каменных лабиринтах Каэр Морхена и на грязных улочках задворок: ложный выпад, перекат через плечо, удар с подшагом. Для Цидариса, видевшего подобное, это не было неожиданностью, но Волк заставлял его играть в свою игру, на своей скорости. Искусство против мощи. И вот, после серии молниеносных выпадов, Геральт сделал обманное движение вправо, заставив Медведя броситься туда, и тут же, развернувшись на пятке, зарядил ему кулаком в челюсть левой рукой. Прозвучал глухой, костяной стук. Прежде чем Цидарис опомнился, серебряный меч обрушился на него сверху. Медведь, оглушённый, едва успел подставить клинок, но сила удара заставила его согнуться, рухнуть на одно колено. Напряжение было чудовищным. Цидарис чувствовал, как его силы на исходе. С рычанием, стиснув зубы, он выбросил вперёд свободную руку. Вспыхнула золотистая сфера Квена. Меч Геральта, уже пробивавший оборону, отскочил от щита с оглушительным хрустом, отбросив Волка на шаг. И этот шаг решил многое. Разъярённый, почувствовав шанс, Цидарис рванулся вперёд. Геральт, не сбавляя темпа, ответил ему знаком Аард. Но в ту же миллисекунду и Цидарис выпустил свой. Две невидимые волны силы, две воли, два гнева, столкнулись в центре арены с гулом разрываемой ткани мироздания. Воздух сгустился, а затем рванул наружу. БА-БАХ! Их отшвырнуло друг от друга, как щепки в урагане. Геральт кубарем откатился по песку, в голове пронослась догадка, леденящая и ясная: Аард Медведя был мощнее, насыщенней. Монолит.. Он черпал силу из камня. Они поднялись почти одновременно, окровавленные, в пыли. «Порви его, Цидарис!» — пронзительно кричал Герольд, уже не скрываясь. Крик не придавал сил — он жёг, как клеймо, отвлекал. Цидарис, стиснув зубы, вновь бросился в атаку. В шатре Анна, увидев это, задохнулась, её пальцы впились в подлокотники. Вивиенна, как тень, скользнула к ней, обняла за плечи и прижалась щекой к её виску, шепча, как мать: «Держись. Только держись, моя хорошая». «Сложно…» — выдавила Анна, и это было похоже на стон. А на арене Геральт, изучивший манеру боя противника, начал доминировать. Его удары стали точнее, опаснее. Но Цидарис в ответ лишь свирепел, его атаки теряли изящество, но набирали звериную, неистовую мощь. После одного из выпадов Волка, Медведь пригнулся, почувствовав свист клинка над головой, и бросился в ноги. Удар был подобен падению дерева. Геральта сбили с ног, он тяжело рухнул на спину, мир померк. Начался партер. Цидарис, оказавшись сверху, обрушил на него град ударов — не мечом, а кулаками в железных перчатках. Геральт пытался закрыться, но тяжёлые, тупые удары пробивали защиту, оставляя на лице кровавые ссадины и гематомы. «Ему же больно! Нет, пожалуйста!» — закричала Лейла, и её детский плач прорезал общий рёв. Регис лишь молча сжимал её плечо, его лицо было маской скорби. Анна встала, подойдя к самому краю ложи. Герольд, затаив дыхание, предвкушал финал. Но княгиня, почувствовав резкую, схватывающую боль внизу живота, побледнела ещё больше и, пошатнувшись, отступила назад, на трон. А на песке Геральт нашёл в себе последний резерв. Под очередным ударом он поднырнул, и рукоятью своего меча со всей силы ударил Цидариса по виску. Раздался отвратительный, влажный щелчок. Из виска Медведя хлынула алая струя и растеклась на пол лица. Ошеломлённый, тот на миг замер. Этого мига хватило. Геральт, собрав все силы, сбросил его с себя и вскочил, хватая меч. Он бросился добивать, но оглушённый, истекающий кровью Цидарис инстинктивно, в отчаянии, выпустил Игни. Не сгусток, а целый шквал огня. Геральт успел лишь подставить руку, закрывая лицо. Пламя с жадным шипом обняло его предплечье, пожирая кожу, ткань, прожигая доспех. Вопль боли, настоящий, животный, вырвался из его груди. Он отшвырнул пылающий меч и, ослеплённый агонией, ринулся врукопашную. Их клинки лежали в пыли, забытые. Остались только кулаки, ярость и пепел. Геральт, с сверкающей огнём рукой, и Цидарис, с лицом, превращённым в кровавую маску, сошлись в центре, как два истощённых быка, делающих последний круг. Удар! Прямой правой от Цидариса в челюсть. Блок! Предплечье Геральта приняло на себя силу, кость оглушительно гудела. Ответ! Короткий, как плеть, удар левой Геральта вперёд — в уже разбитый нос Медведя. Хруст, брызги крови. Блок, удар в корпус! Кулак Цидариса, тяжёлый, как молот, вонзился в ребра Геральта. Воздух свистнул. Белый Волк, не отступая, ответил правым левым снизу, со всего размаха, в печень. Цидарис согнулся, рыча, и сделал отклонение вниз, уходя от следующего удара, и в этом же движении, в развороте всего тела, послал обратный, сокрушительный удар локтем в висок Геральта. Но Геральт успел. Его ладонь, та самая, что не горела, мелькнула, как змея, и перехватила руку Цидариса на взлёте. Железная хватка. Не успел Медведь рвануться, как вторая рука Геральта намертво схватила его запястье. И было одно движение — резкое, яростное, против естества сустава, с коротким, сухим щелчком, похожим на звук ломаемой сухой ветки. Хрящ, связки, воля — всё сломалось. Вскрик Цидариса не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, в котором смешались боль, ярость и ужас. Его левая рука беспомощно повисла. И в этом агонизирующем отчаянии он нашёл последнюю силу. С ревом, забыв про боль, он бросился всем телом вперёд, в клинч, работая коленями по бёдрам, рёбрам, головой бьясь в грудь Геральта, пытаясь свалить, задавить массой. Но Геральт, приняв этот яростный шквал, устоял. И в следующее мгновение он обступил Цидариса, зашёл сбоку, и его окровавленная, но целая рука молнией просунулась под шею Медведя, зажала в железный захват. Он притянул его к себе, спиной к своей груди, и его голос, хриплый от натуги и дыма, прозвучал прямо в ухо: — Всё. Конец, слышишь? Всё кончено. Сдайся, Цидарис. Медведь хрипел, пытаясь вырваться одной свободной рукой, дёргаясь всем телом. Его пальцы, в ярости и агонии, нащупали на груди Геральта не кожу, не доспех — металлический диск. Медальон Школы Волка. С рычащим воплем, в котором была вся его ненависть к этому призраку, к этим чувствам, к этому миру, что принял Волка, а его, Медведя, сделал сторожевой собакой, он сорвал цепочку. Резкий рывок — и волчий оскал в его ладони. Геральт отпустил его. Не оттолкнул — именно отпустил. На шаг отступил. Его взгляд, полный ярости, на миг остекленел, увидев свой медальон в окровавленной руке поверженного врага. Этот маленький кусок серебра был последней нитью, связывающей его с чем-то, что когда-то было домом. И эта нить теперь была порвана.Цидарис, свободный, тяжело дыша, стоял, сжимая трофей. И тогда он, с презрительным, искривлённым от боли рыком, швырнул медальон в пыль. Ему нужно было уничтожить самого носителя. С последним, отчаянным воплем, собрав все оставшиеся силы, он вновь кинулся на Геральта, как таран — слепо, без защиты, стремясь смять его массой и яростью. Это был самоубийственный бросок. Геральт, всё ещё застигнутый жестом с медальоном врасплох, сделал уклон в последнее мгновение. Не полный уход, а лишь скользящее смещение в сторону. Корпус Цидариса, не встретив ожидаемого сопротивления, пронесся мимо, и Геральт, используя эту инерцию, нанёс не широкий удар, а короткий, резкий, пронзительный тычок — сложенными пальцами, будто клювом, — туда, куда уже бил не раз: в солнечное сплетение, под сломанные рёбра, в самую гущу накопившейся боли. Удар был не столько сильным, сколько невыносимо точным. Он не сломал кости — он взорвал нервные узлы, послав в мозг Цидариса судорогой белый, ослепляющий импульс агонии. Цидарис не вскрикнул. Воздух с шипом вырвался из его легких, и всё его могучее тело застыло на миг в неестественной судороге. Ярость в его глазах погасла, сменившись пустым, животным непониманием. Колени подкосились не от силы удара, а от того, что мозг, захлебнувшись болевым сигналом, отключил сознание как ненужный предохранитель. Он не рухнул, а осёк, как подкошенный, и грузно осел на колени.из его рта выплеснулась слюна с кровавыми сгустками.И могучий Медведь, воин школы, строитель порядков, рухнул навзничь, без сознания, побеждённый. Геральт стоял над ним, тяжело дыша, его рука дымилась, обнажая почерневшую, страшную кожу. Ярость уходила, открывая дорогу нечеловеческой боли и пустоте. Он не повернулся к шатру. Он не хотел, чтобы она видела его таким — обугленным, избитым, зверем. Собрав волю, он наложил на тлеющую плоть тихий Аард, сдувая пламя, и только тогда пошатнулся, едва удерживаясь на ногах. В шатре Герольд выругался, сплюнув. Его триумф рассыпался в прах. Седрик мрачно молчал. Лицо Карла озарила ликующая улыбка — деньги его! «ГЕРАЛЬТ! ГЕРАЛЬТ!» — скандировали трибуны, но для победителя эти крики были лишь давящим, болезненным гулом. Анна сидела с закрытыми глазами, застыв с того самого момента, когда Цидарис бил её любимого, лежачего. «Взгляни, — прошептала Вивиенна, сама в слезах. — Он смог. У него получилось. Твой Герой». Анна открыла глаза и увидела его — стоящего спиной, одинокий столб посреди арены. «Ну, видел, лорд? — голос Вивиенны прозвучал громко и чётко, полный вызова. — Его правда победила. И он отстоял её с честью, не добив поверженного!» Герольд, не удостоив её ответом, сплюнул и, грубо толкая перед собой ошеломлённых лордов, поспешно ретировался. Анна не могла сдержать слёз, но теперь это были и слёзы радости, тихой, украдкой. Он жив. И тогда случилось то, чего не ожидал никто. Маленькая тень юркнула под барьер и помчалась по кровавому песку. Лейла подбежала и, обхватив ноги Геральта, прижалась к ним всем своим маленьким, дрожащим телом. Он не оттолкнул её. Он просто стоял, пытаясь не рухнуть, а его кровь, тёплая и живая, капала на её светлые волосы. Она плакала, не понимая, почему взрослые так делают, но зная, что её дядя-ведьмак не зверь. Он просто человек, которому сейчас очень больно. И она, не ведая о мутациях и школах, любила его именно за это. Он стоял, и мир вокруг был далёким гулом, будто его голова находилась под водой. Единственное, что было реальным — мелкая дрожь маленького тела, прижавшегося к его окровавленной ноге. Геральт осторожно, почти невесомо, приобнял Лейлу, стараясь не запачкать её платьице. В этом жесте, в доверчивой тяжести детской головы, вспыхнула тень прошлого. Не имя, не лицо — ощущение. Так же когда-то к его колену прижималась другая, белокурая девочка, чьи глаза были полны такого же безоглядного доверия. Цири. Боль от этого воспоминания была острее любой раны от Цидариса. Он взял Лейлу за руку — свою, необожжённую. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, сомкнулись вокруг её крошечной ладони с невероятной, почти испуганной нежностью. Не оглядываясь, не поднимая с пыли сорванный волчий медальон, он повёл её к выходу. Ворота скрипнули, открываясь перед ним. Толпа, ещё секунду назад ревущая, расступилась, образовав узкий коридор. Они шли по нему — окровавленный великан и девочка, крепко держащая его за палец. Он не посмотрел на шатёр. Не потому что не хотел. Потому что боялся. Боялся, что один взгляд на её лицо, полное слёз и ужаса, убьёт в нём последние силы держаться вертикально. Он нёс своё тело, как разбитый сосуд, из которого сочится всё: кровь, силы, воля. Анна смотрела ему вслед. Не двигалась. Её пальцы впились в руку Вивиенны так, что та побелела от боли. Она провожала его взглядом — этот одинокий, прямой, уходящий к выходу силуэт, ведя за собой ребёнка, — и в её груди что-то рвалось на части. Это была не боль. Это было ощущение прощания, более окончательное, чем любое слово. Регис первым сорвался с места, бесшумно растворяясь в толпе, чтобы встретить их у выхода. За пределами арены стеной стоял людской гул. Руки тянулись, чтобы дотронуться до победителя, голоса сыпали похвалами, восхищёнными криками. Геральт шёл сквозь них, как сквозь густой лес, отстраняясь плечом, жестом, ледяным взглядом из-под сбитых на лоб волос. Он был похож на загнанного волка, которого внезапно объявили царём зверей, и это звание вызывало в нях только тошноту. Он увидел Региса. Без слов протянул ему руку Лейлы. — Забери её. Ненадолго. — Дядя-ведьмак, мы придём к тебе, — чётко сказала Лейла, глядя ему прямо в глаза, как равному. Геральт лишь кивнул, и в его кивке была вся мировая усталость. Затем он жестом, не терпящим возражений, отгородился от продолжающей лезть к нему толпы и увидел их. Герольда. Стоящего в окружении мрачных лордов и бесстрастного капитана Дамьена. Геральт направился к ним, не снижая шага. Люди расступались. — Где Плотва? — его голос был хриплым, как скрип ржавых ворот. Герольд, бледный от ярости, сделал шаг вперёд. — Это ничего не значит! — выкрикнул он, срываясь на фальцет. — То, что ты победил, не значит ничего, ведьмак! Порядок, который мы построили, будет стоять! Мы все будем стоять за него, если придётся! Лорды Седрик и Карл молчали, но их взгляды были грозными и оценивающими. Дамьен лишь тихо, почти неуловимо, вздохнул, уставившись куда-то мимо Геральта. Геральт уже сидел в седле своей верной кобылы, которую подвёл один из конюхов. Он собрал поводья, взглянул на Герольда поверх голов толпы, и его слова прозвучали тихо, но чётко, как удар холодным клинком: — Гордых судьба не поощряет. Она их ломает. И он развернул Плотву, погнал её не по дороге, а напрямик — через поле, мимо виноградников, через мелкий ручей. Он мчался, будто пытался оставить позади не только арену, но и самого себя — того, кто только что бился, побеждал, кричал от боли. Единственное место в этом мире, куда он мог теперь поехать, было Корво Бьянко. Двор поместья встретил его гробовой тишиной. Ни слуг, ни Региса, ни смеха Лейлы. Только шелест листьев на призрачной лозе. Он слез с коня, почти упав, и, шатаясь, вломился в дом. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Он сбросил мечи, и они с грохотом упали на пол, вместе с каплями крови, упавшими с его подбородка. Нашёл на полке пузырёк с «Ласточкой». Выпил залпом, ощущая, как зелье растекается по венам ледяным огнём, заглушая самую острую боль. Механическими движениями перевязал обугленную руку тряпицами, смоченными в спирту. Действовал на чистом автоматизме, разум уже отключился. Он дошёл до спальни и рухнул на постель — ту самую, где ещё недавно спала, укрывшись с головой, Лейла. Пахло пылью и детским, чистым потом. Последнее, что он почувствовал, прежде чем тьма накрыла его с головой, — это тишина. И в ней не было покоя. Было опустошение. --- На арене жизнь медленно возвращалась в иное русло. Толпа редела. К бесчувственному телу Цидариса подошли рыцари — Гильом де Ланфлуа, Пальмерин и ещё двое. — Ну и тяжёлый же ты, друг, — с комичным стоном произнёс Гильом, пытаясь поднять плечо Медведя. — Как скалу с места своротить. Наверное, мёдом из дубовых бочек питался вместо каши. Они, кряхтя, подняли его и понесли в сторону лазарета, под свист и последние реплики зевак. Анна, наконец, сдвинулась с места. Опираясь на Вивиенну, она медленно сошла с помоста и вышла на песок, пропитанный историей. Она шла по нему, осторожно, как по тонкому льду. Её глаза скользили по тёмным, ржавым пятнам, впившимся в песок, по обломкам лат, клочьям кожицы, сорванной с рукоятей. Вот обугленный наручник — часть доспеха Геральта, спекшаяся в чёрный, уродливый комок от пламени Игни. Она замерла. А потом увидела его. В пыли, рядом с этим угольком, тускло поблёскивало серебро. Медальон Школы Волка. Отстранив мягкую попытку Вивиенны увести её, Анна сделала несколько быстрых шагов, наклонилась и подняла его. Цепочка болталась. На ладони лежал волчий оскал, холодный и тяжёлый. Она сжала его в кулак, прижала к груди, туда, где билось сердце её нерождённой дочери. Металл впился в кожу, но эта боль была сладкой и настоящей. Единственная вещь, оставшаяся от него на этом проклятом месте. --- Вечером у стен Корво Бьянко стало неспокойно. Небольшая, но решительная толпа — те самые кузнецы, торговцы, виноделы — стянулась к воротам усадьбы. Они не смели зайти, но стояли, громко, с жаром обсуждая увиденное. — Бой — что надо! — гремел бородатый кузнец. — Но видел, как Волк просчитал тот удар в корпус? Чуть задержись — и Медведь бы ему кишки выпустил! — А лорд-то как повёл себя! — подхватывала торговка. — Как мальчишка обиженный! А княгиня… бедняжка, на таком сроке… — Он герой, — твёрдо заявил молодой подмастерье. — Настоящий. За княгиню стоял. За правду. — Так дождёмся же его! — решили они. — Выйдет — скажем спасибо. Хоть до утра простоим. Они развели маленький костёр у дороги, достали хлеб, вино. И стали ждать. Ждать того, кто, не ведая о том, уже перестал быть для них просто ведьмаком. Он стал легендой, которая спит за глухой стеной, и символом — чего, они и сами толком не знали. Но что-то важное изменилось в воздухе Туссента. И это изменение пахло дымом, пеплом и надеждой, упрямой, как трава, пробивающаяся сквозь камень. Глава 4. Послевкусие всего Сознание вернулось к Цидарису не светом, а болью. Острой, рвущей, сконцентрированной в сломанной руке и разлитой тяжёлым свинцом по всему телу. Прежде чем открылись веки, другие чувства доложили об обстановке: запах полыни, кровоостанавливающих порошков и пота; приглушённые голоса; скрип половиц. А потом — взгляд. Тяжёлый, пристальный, впившийся в него, будто гвоздь. Цидарис открыл глаза и встретился с холодными, полными невысказанной ярости глазами лорда Герольда, сидевшего у его постели. На миг в мозгу ведьмака мелькнула безумная надежда: кошмар. Бой, позор, падение — всё это дурной сон. Но боль в виске, где рукоять меча Геральта оставила свой кровавый автограф, и жгучее негодование конечностей были слишком реальны. Это была явь. Горькая, унизительная, отвратительная явь. — И здесь покоя нет от вас всех... — хрипло выдавил Цидарис, пытаясь приподняться на локте. Сломанная рука отозвалась такой судорожной волной боли, что в глазах потемнело. К нему тут же подскочил один из лекарей, трясущимися руками пытаясь поправить подушку. — Вам бы лучше полежать, господин ведьмак, движений пока избегать... — А вам бы лучше полизать! — огрызнулся Цидарис, отшатываясь от прикосновения. Боль делала его резким, как щепка. — Подай в моих вещах эликсир. Красный флакон. «Живительная сила». И «Ласточку». Лекарь, покорно скорчившись, метнулся к сложенной в углу потрёпанной сумке Цидариса. Сначала подал не тот флакон. Цидарис, отпив глоток, выплюнул жидкость и выругался: — Холера! Не тот! Красный, я сказал! Второй флакон оказался верным. Цидарис с жадностью, с каким-то отчаянным остервенением, отпил из обоих пузырьков одну за другой, как будто пытался смыть с себя не только боль, но и вкус поражения. Герольд, всё это время наблюдавший молча, кивнул лекарю, указывая подбородком на выход. Тот, с облегчением, ретировался. В палате воцарилась тягучая, нездоровая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием ведьмака. — Я рассчитывал на тебя, Цидарис, — начал Герольд. Его голос был тихим, но в нём дрожала стальная струна едва сдерживаемой истерики. — Я предлагал тебе облегчить задачу. Но этот сукин сын… сломил тебя. Я был уверен. Уверен! Ты моложе, ты сильнее, ты умнее этого старого бродяги! Мне даже сон снился… как ты пронзаешь этого гадёныша… А на деле что? Ты пал. От его рук. — Это точно, — отрезал Цидарис, глядя в потолок. Голос его стал ровнее, под действием зелий. — Пал. И удивлён, как он не отсёк мне голову, пока я был в отключке. На его месте я бы поступил именно так. — Он медленно повернул голову, впервые за разговор глядя прямо в глаза Герольду. Взгляд его был пустым и ясным, как промёрзшее озеро. — И именно это доказывает правду его слов. Что в нём ещё живёт человек. Он действительно… другой, господин-начальник. Герольд аж привстал. — Цидарис, не разочаровывай меня окончательно. Я не верю своим ушам. Он провёл нас обоих! Понимаешь?! — Нет, — спокойно парировал ведьмак. — Это был кристально чистый поединок. И я, как ни странно, благодарен ему. Или судьбе. За то, что остался жив. — Давай ты сейчас подлечишься, — зашептал Герольд, наклоняясь ближе, и в его шёпоте зазвучал ядовитый, интимный сговор. — Мы организуем облаву. На него. В его логове. И ты отомстишь. Сполна. Мой друг. Цидарис смотрел на него, и в его взгляде не было ни злобы, ни страха. Была лишь усталая, окончательная ясность. — Ты так и не понял мой кодекс чести. Мне противны мысли о мести. Я не хочу в этом участвовать. Для меня эта история закончилась. Он сыграл свою роль, я — свою. Любая пьеса имеет свою закономерность кончаться. — Цидарис, это приказ! — голос Герольда сорвался, он вскочил. — Ты не вправе его ослушаться! — Что ж, — Цидарис закрыл глаза, будто утомлённый. — Тогда добей меня, лорд. Бери свой мерзкий, раззолоченный меч и отсеки мне башку прямо сейчас. Если смерть — единственное освобождение от твоих приказов… то я готов. Но я не буду больше ничьей марионеткой. С меня хватит. Герольд инстинктивно схватился за рукоять меча. Пальцы сжались так, что побелели костяшки. Его лицо исказила гримаса чистой, немыслимой ненависти — к Геральту, к Цидарису, к миру, который вдруг перестал подчиняться его воле. Он дёрнул было эфес, но… не вытащил клинок. Не здесь. Не так. Сдавленный, животный звук вырвался из его груди. — Ты… ты ещё об этом пожалеешь, — прошипел он, уже отступая к выходу, спотыкаясь о табурет. И он выбежал. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, протрезвляя. Ярость ещё бушевала, но под ней уже пробивался холодок паники. Он только что потерял ведьмака. Сильнейшего своего инструмента. И этот инструмент, сломанный, вдруг обрёл собственную, опасную волю. Герольд остановился, сжав виски. Нужно было вернуться. Извиниться. Сгладить. Ему нужен был Цидарис, даже такой. Он сделал шаг назад, к входу в лазаретный шатёр, уже обдумывая слова примирения… и замер. Нет. Сейчас нельзя. Сейчас — остыть. Обоим. А потом… потом он вернётся. С новыми аргументами. С новой стратегией. Он всё ещё был лордом. А они — всего лишь ведьмаками. Пусть и победившим, и проигравшим. Игру ещё не свели. Он развернулся и зашагал прочь, в наступающие сумерки, оставив за спиной шатёр, где лежал мутант, нашедший в своём поражении нечто более ценное, чем все победы на службе у лорда. ——— Четыре дня. Для обычного человека — срок ничтожный, чтобы оправиться после такой бойни. Для ведьмачьего организма, с его проклятым даром ускоренного метаболизма и чудовищной волей к жизни, — почти вечность. Раны затягивались, синяки желтели и рассасывались, переломы срастались под напором мутаций. Боль становилась фоновой, терпимой, как шум дождя за окном. Цидарис уже расхаживал по внутреннему двору лазарета, привыкая к новой, странной лёгкости в душе. Дворец манил его, как ловушка. Он туда не совался. Вместо этого он собирал нехитрый скарб в дорожный мешок. Решение созрело твёрдое, как кристалл: уйти. Земли Туссента, которые когда-то казались гаванью, теперь душили его памятью о поражении и роли наёмной дубины. Они больше не держали его. И он не хотел их держать. В Корво Бьянко жизнь тоже возвращалась в своё призрачное русло. Геральт, проспав добрую часть этих дней в тяжёлом, целительном забытьи, наконец начал приходить в себя. Первыми гостями, нарушившими тишину опустевшего дома, стали, разумеется, Регис и Лейла. Вампир развлекал их замысловатыми, полуироничными историями о своих алхимических опытах, а девочка с серьёзным видом доедала принесённые им сладости, украдкой поглядывая на дядю-ведьмака, будто проверяя, цел ли он. Под вечер они вышли на лавку у порога, откуда открывался вид на всю долину, погружённую в медовый свет заката, и на далёкий, уже не такой враждебный силуэт дворца. Именно тогда они увидели всадника. Одинокого, неспешного, едущего по дороге прямо к ним. По осанке, по массивному коню, по повязанной у груди руке они узнали его мгновенно. Цидарис. Напряжение нарастило, как туча. Лейла вжалась в Геральта. Регис прикрыл глаза, его пальцы слегка постукивали по колену. Геральт почувствовал, как мышцы спины инстинктивно напряглись, требуя броситься за мечами, что лежали в доме. Но другое чутьё, более глубокое и спокойное, успокаивало его. Тот, кто ехал сюда, не нёс в себе волны боевой ярости. Он нёс нечто иное. Цидарис спешился у самых ворот, не дожидаясь приглашения. Прошёл через двор тяжёлой, но твёрдой поступью и остановился в нескольких шагах от лавки. Девочка, не выдержав, вскочила и встала между ним и Геральтом, выставив вперёд крошечный кулачок, её лицо исказила гримаса чистой, животной обиды. — Не трогай его! Ты плохой дядя-ведьмак! — выпалила она, и в её голосе дрожали слёзы. Цидарис, явно не ожидавший такой встречи, слегка попятился. Его суровое лицо смягчилось на миг, в глазах мелькнуло что-то похожее на усталую грусть. Он не стал спорить с ребёнком. Вместо этого он обратился к Геральту. — Я пришёл с миром. Чтобы сказать… что я больше не помеха тебе, Геральт. Уезжаю. Из этих земель. Решение взвешенное. — Он говорил чётко, отчеканивая слова, будто выкладывая их на стол как монеты в уплату долга. — Теперь всё будет иначе. По крайней мере, для меня. Я многое понял. Стал… мудрее, что ли. Спасибо тебе. Ты сражался храбро. Ты отстоял свою правду. Регис, слушая это, тихо улыбнулся. В этой улыбке было понимание, печаль и доля гордости. Геральт медленно поднялся. Он положил руку на голову Лейлы, мягко, но настойчиво отведя её в сторону. — Всё в порядке, — тихо сказал он ей. — Он пришёл попрощаться. Затем он сделал шаг навстречу Цидарису. Подошёл ближе, чем было безопасно ещё пять дней назад. — Я рад, — сказал Геральт просто. — Что мы наконец… многое поняли. Ступай с миром, Медведь. Он вытянул вперёд руку — ту самую, обожжённую Игни, затянутую свежей, розовой кожей и перевязанную чистой тканью. Жест был ясен: никаких знаков, никакой магии. Просто рукопожатие. От мутанта к мутанту. От одного выжившего к другому. Цидарис посмотрел на эту руку, на следы страшного ожога, и в его глазах вспыхнула искра старого, сухого юмора. — Неплохое жаркое получилось, — бросил он, кивая на ладонь Геральта. Геральт, не опуская руку, парировал, глядя на повязку, прикрывавшую сломанную кость Цидариса: — Смотри получше за своей новой возлюбленной. По ней видно — любит, когда за ней ухаживают. Наступила секундная пауза. А потом оба, Цидарис и Геральт, тихо, сдержанно рассмеялись. Негромко, хрипло. Смех был похож на скрип давно не открывавшихся ворот, через которые наконец-то проник свет. В этом смехе растворилась остаточная вражда, боль поражения и горечь победы. Осталось лишь уважение. Лейла, наблюдая за ними, невольно разжала кулачки. Серьёзная складка между бровей разгладилась, и на её лицо, против воли, прокралась осторожная, солнечная улыбка. Цидарис, закончив рукопожатие (крепкое, но аккуратное), сделал шаг назад, к своему коню. — Будь осторожен с Герольдом, — сказал он на прощание, уже серьёзно. — Он параноик. И теперь у него зудит от бессильной злобы. Геральт просто кивнул. Он и сам это знал. Затем Цидарис перевёл взгляд на Региса. Наклонил голову в почтительном, даже благодарственном поклоне. — Прощай, мастер Регис. Благодарю за всё. Надеюсь, однажды наши пути пересекутся вновь. Моё восхищение твоей мудростью и… неизменной сутью — останется со мной. Регис поднялся с лавки. Его фигура в чёрном чётко вырисовывалась на фоне багряного неба. — Прощай, Цидарис из Цидариса, — голос вампира звучал мягко и певуче, как шелест страниц. — Пусть дорога твоя будет долгой, а туманы на ней — лишь туманами, а не завесами прошлого. Ищи свой порядок. Но не забывай, что иногда хаос — та же гармония, просто ещё не понятая нами. Храни себя. Цидарис в последний раз кивнул. Неторопливо развернулся, вскинул здоровую руку в прощальном жесте, не оборачиваясь, и легко вскочил в седло. Он тронул коня пятками, выехал за ворота и взял курс на восток, навстречу последним полоскам заката. Они молча наблюдали, как его силуэт становился меньше, растворяясь в золотой дымке сумерек, пока не слился с тенью далёких холмов. Он ушёл не сломленным. Он ушёл освобождённым. И в этом была своя, горькая и чистая, победа. В Корво Бьянко снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной. Не пустой, а наполненной. Наполненной сложным миром, прощением и тихой грустью уходящего дня, который изменил всех, кто его пережил. ——— На следующее утро, с тупой головной болью от нерешительности и злости, лорд Герольд направился к лазаретному шатру. В руке он сжимал небольшой, но тяжёлый кошель — золотая «пластырь» для самолюбия солдата. Он уже обдумал слова: жест великодушия, намёк на забытые обиды, приманка будущих услуг. Он даже готов был сделать вид, что не замечает поражения. Но шатер встретил его зловещей пустотой. Постель была заправлена с армейской педантичностью, вещей — ни души. Только запах полыни да пыль, кружащая в луче утреннего солнца. В горле у Герольда встал ком ледяной ярости. Он обернулся и увидел того самого, тщедушного лекаря, который суетился у полок с травами. — Лекарь! — голос прозвучал неестественно тихо, и от этого стал ещё страшнее. Тот обернулся, и улыбка застыла на его лице, увидев выражение лица лорда. Герольд не стал спрашивать. Он ворвался в его пространство, схватил за грудки холщового халата и, приподняв так, что лекарь встал на цыпочки, заорал ему в лицо, обдавая слюной и бешенством: — ГДЕ ВЕДЬМАК?! — Н-н-не знаю, сир! — захрипел лекарь, пытаясь отстраниться. — Вчера… вчера вечером, при обходе, он был! А на утро… его не стало! — Ублюдок, — прошипел Герольд, встряхивая его, как тряпичную куклу. — Гребанный выродок. Он сбежал. Предатель. Он швырнул лекаря от себя. Тот ударился спиной о стол, опрокинув ступку с зельем. — Ты лично за это ответишь! — Герольд орал уже в пустоту шатра. — СТРАЖА! Из-под полога вбежали двое солдат. — Увести этого айболита в темницу! За халатное попустительство и пособничество бегству важного… свидетеля! Лекарь взвыл, начал лепетать о невиновности, но солдаты, с каменными лицами, уже волокли его прочь. Его слезы и мольбы тонули в утренней тишине, которую теперь разрывали только тяжёлые шаги Герольда. — Будьте вы все прокляты, ведьмаки! — бормотал он, сжимая и разжимая кулаки, направляясь обратно во дворец. Изменник. Беглец. Трус. Каждое слово жгло его изнутри, унижая сильнее, чем публичное поражение Цидариса. Тот хотя бы дрался. А этот… сбежал под покровом ночи, как вор. В кабинете капитана Дамьена он не стучал. Ворвался. — Усилить патрули! Вдвое! Нет, втрое! — выпалил он, прежде чем капитан успел встать. — На всех дорогах, у всех въездов и выездов из долины. Особенно у… у Корво Бьянко. — Сир? — Дамьен поднял бровь. — Формальный повод? Ведьмак победил в честном поединке, его статус… — Его статус — угроза! — перебил Герольд. — Я не доверяю с этой минуты ни одному в мире ведьмаку. А уж тому, что остаётся на наших священных землях, — и подавно. Он опасен. Для порядка. Для спокойствия княгини. Для всего! Исполнить! Дамьен, после едва заметной паузы, кивнул. — Будет исполнено. Но приказ не принёс облегчения. По пути в личные покои, в роскошных, но вдруг ставших давящими коридорах, Герольда охватил страх. Не ярость, не гнев — именно страх. Холодный, липкий, ползущий по спине. Геральт. Его образ, его молчаливая, непоколебимая фигура на арене, его сверкающая огнём рука. Всё это поселилось в его голове, как опухоль. Он боялся. Боялся его спокойствия, его странной, неведомой силы, которая заставила даже Цидариса преклонить колено. И этот страх, который он всеми силами пытался раздавить в себе гневом, лишь рос. Ему нужна была опора. Сила. Он направился в гостевой зал, где лорды Седрик и Карл уже собирали вещи, готовясь к отъезду. — Друзья, — начал Герольд, и его голос прозвучал чуть более напряжённо, чем он планировал. — Прошу вас. Останьтесь. Ещё на немного. — Проблемы, Герольд? — спросил Карл, не отрываясь от проверки застёжек на своём дорожном сундуке. — Угроза, — поправил Герольд. — Победитель-ведьмак. Он… непредсказуем. Я ручаюсь за вашу безопасность, но с его присутствием в долине я бы чувствовал себя спокойнее, если бы вы остались. Хотя бы на неделю. Лорды переглянулись. Карл пожал плечами. — Неделю, Герольд. Не дольше. В Нильфгаарде дела. — Согласен, — кивнул Седрик. — Но что стало с тем, другим? Твоим медведем? От ран отошёл? Герольд почувствовал, как по щекам разливается краска стыда. Сбежал. Словно последний нищий, сбежал, пока он, лорд, раздумывал о милостях. Это нельзя было признать. Никогда. Гордость, злая и острая, подсказала выход. — Да подох он, — отрезал Герольд, сделав пренебрежительную гримасу. — От своих ран. Сегодня на рассвете и схоронили. Как собаку. В безымянной яме. Так что вот, Карл, — он с силой швырнул на стол тяжёлый кошель, а затем второй, третий, четвёртый, пятый — твоя двадцатка. С превеликим удовольствием. Карл ухмыльнулся, широко и жадно. Он подобрал мешочки, звонко позвякивая ими. — Ха! Это хорошо, что подох. Эй, знай, ведьмак, — крикнул он в потолок, — если ты меня вдруг слышишь сейчас (в чём я, конечно, сомневаюсь), — ты сделал меня сказочно богатым! Благодарствую! Седрик громко рассмеялся. Герольд не смеялся. Он наблюдал, как Карл пересыпает золото в свой личный сундучок, и чувствовал, как ненависть ко всему миру крепчает в его груди. — Так, а ты когда долги раздавать будешь? — ткнул Карл локтем Седрика, отвлекаясь от золота. Тот отмахнулся, ухмыльнувшись. — Потом, потом отдам… Не торопи. — Смотри мне, — пригрозил Карл, но беззлобно. Седрик, убрав улыбку, снова повернулся к Герольду. — Ладно, с одним разобрались. А почему второго, победителя, просто не арестовать? Убрать проблему, что называется, в корне? — Думаю, это более чем очевидно, — с горечью произнёс Герольд. — Он теперь народный герой. Люди Туссента чтут пять добродетелей, как бы наивно это ни было. И эта бродячая образина, по несчастному стечению обстоятельств, вписался в их примитивные представления о доблести и чести. Открытый арест вызовет ропот, а мне сейчас не нужны лишние волнения. Карл присвистнул. — Хитро. Значит, политика. Всегда ненавидел эту возню. — А что на самом деле произошло с ним? — не унимался Седрик, его любопытство было искренним. — Откуда он здесь? Почему в народе поговаривают о… мм… его особой связи с княгиней? Мы-то, конечно, не поверили этим сплетням, но твою версию, друг, было бы интересно услышать. Герольд почувствовал, как в висках застучало. Связь с княгиней. Эти слова жгли его изнутри ядом чистой правды. — Я вам расскажу всё, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталость, на этот раз не наигранная. — Но позже. Сейчас мне… мне нужно принять ванну. Отмыться от этой всей скверны. Идёмте, господа. Нам всем надо отдохнуть. И… расслабиться. Он сделал многозначительную паузу, встречаясь с их взглядами. Баня. Место, где стены не слышат, где пар скрывает выражения лиц, а горячая вода развязывает не только мышцы, но и языки. Место для откровений, союзов и новых, тёмных планов. — Отличная мысль, — хмыкнул Карл, захлопывая сундук. — А то тут пыльно стало от твоих денег, Герольд. Седрик согласно кивнул. И они пошли — три лорда в дорогих одеждах, уставшие от крови, предательства и страха, направляясь в парное пекло, где в клубах пара можно было наконец обсудить, как лучше устранить героя, которого нельзя тронуть, и как править долиной, в которой твой самый страшный враг — не армия, не монстр, а призрак в белых волосах и с обожжённой рукой, спокойно спящий в доме у дороги. ——— Девятый месяц нёс в себе не тяжесть, а тихую, трепетную гравитацию. Мир Анны сузился до круга света у окон её покоев, до шелеста платьев фрейлин и твёрдого, знакомого голоса Вивиенны. Она правила отсюда, из своей личной крепости. Приёмы послов, виноделов, отчитывающихся управителей проходили здесь, среди диванных подушек и запаха сушёной лаванды. Это очаровывало и обезоруживало: трудно лгать женщине, сидящей в кресле у камина, когда её руки лежат на огромном, священном холме её живота. Это был не каприз, а стратегия. Здешние стены были единственным местом, куда не долетал ледяной ветер отчуждения от Герольда. Она понимала, конечно. Рано или поздно прийдётся переступить через гордость, через обиды. Он — отец. Но сейчас длилась острая фаза молчания, временный разрыв, необходимый, как чистый воздух после угара. На её шее, под складками платья, лежал волчий медальон. Она отмыла его от пыли арены до серебряного блеска. Металл был холодным, но на коже он быстро согревался, становясь частью её. В нём была сила. Не та, что ломает стены, а иная — тихая, стойкая. С ним она чувствовала себя в безопасности, будто часть той непробиваемой, ведьмачьей уверенности, которую излучал Геральт, теперь струилась и на неё. Гости, бывало, задерживали на нём взгляд, в глазах мелькал немой вопрос. Она не объясняла. Это был её талисман. Её щит. И однажды щит заговорил. Старый винодел Губерт, чья репутация пахла не столько винным погребом, сколько тленом мелких махинаций, докладывал о нуждах своих угодий «Сорано». Он жаловался на засуху, на болезни лоз, на дороговизну дубовых бочек. Глаза его были маслянисты-честными, голос — дрожащим от мнимой нужды. Он просил денег. И не просто денег — а щедрой субсидии из княжеской казны, рассчитывая на рассеянность беременной правительницы, и на общую смуту в герцогстве. — Да, конечно, я всё понимаю, — кивала Анна, уставшая, уже готовая подписать бумагу. — Завтра на ваш счёт поступит необходимая сумма, и… Она не договорила. Под тканью платья, прямо у самого сердца, медальон дрогнул. Лёгкое, но отчётливое движение, будто крошечное сердце серебряного волка забилось в тревоге. Анна замерла, слова застряли в горле. Мерещится? От усталости? Губерт уже начал расплываться в благодарной улыбке. Вивиенна, стоявшая у камина, сузила глаза, изучая его, как хищник изучает подозрительное движение в траве. И тогда на Анну накатила волна — не извне, изнутри. Чёткая, леденяще ясная. Это была не интуиция. Это было знание. Ложь. Его слова были сладким, липким ядом. И память, обострённая этим странным импульсом, выдала ей факт: ровно месяц назад он уже был здесь. С теми же мольбами. И получил ровно то, о чём просил. Милость на её лице испарилась, как роса на раскалённом камне. В глазах вспыхнул холодный, княжеский огонь. — И не пристало, — её голос прозвучал тихо, но так, что Губерт вздрогнул, будто его хлестнули, — обманывать беременную женщину. А уж тем более — свою княгиню. Губерт. Он побледнел. Улыбка съежилась, превратившись в жалкую гримасу. — Ваша светлость, я… стар стал, память подводит… — Нет, — перебила она. Голос её был ровным и острым, как лезвие. — Не стар. Хитер. Весь дворец знает твою репутацию, старый шакал. Прочь с моих глаз. Пока я не велела лишить тебя не только субсидий, но и статуса, и твоих драгоценных угодий. Дрожь, на этот раз настоящая, пробежала по телу Губерта. Он забормотал что-то невнятное, поклонился, чуть не падая, и почти побежал к двери, сгорбленный, раздавленный. Когда дверь закрылась, в покоях повисла тишина. — Тебя не проведёшь, — с гордостью и облегчением выдохнула Вивиенна. — Знаешь, Виви… — Анна коснулась пальцами выпуклости медальона под тканью. — Его медальон… он не простой. С ним я чувствую себя… увереннее. Безопаснее. Я не знаю, как это работает. Может, из-за моего положения… но моя интуиция будто… удвоилась. Он дрогнул. Только что. Когда Губерт лгал. Вивиенна застыла, её взгляд стал пристальным и серьёзным. Магия ведьмаков была для неё областью тёмной и пугающей, но факт был налицо: Анна поймала вора с поличным с сверхъестественной точностью. — Говорят, он затаился в поместье, — осторожно сменила тему Вивиенна. — Ведьмак. Пусть отдохнёт. Заработал. — А Цидарис? — вдруг спросила Анна, и в её голосе прозвучала неподдельная, острая тревога. Вивиенна помолчала, выбирая слова. — Я не знаю точно. Но нильфгаардцы… лорды за обедом говорили, что он погиб. Слово «погиб» ударило в Анну, как нож под рёбра. Она вздрогнула, рука инстинктивно сжалась на животе. — Как?.. Не может быть… — Тише, тише, моя звёздочка, — Вивиенна бросилась к ней, обняла за плечи. — Это только слухи. Другие говорят, что он просто сбежал из Туссента. Ох, и кому верить… Но… больше склоняются к первому. Что умер от ран. Слёзы, горячие и горькие, навернулись на глаза Анны. — Я так не хотела их сталкивать, Виви! — вырвалось у неё сдавленным шёпотом. — Я… я даже глупости думала. Вот было бы чудно, если б они… Геральт и Цидарис… вместе какой-нибудь контракт выполнили. Работали бы бок о бок. Мне было бы спокойнее за обоих сразу. — Она говорила быстро, перебирая пальцами цепочку медальона, как чётки. — Но реальность… она невероятно жестокая штука. Как и игра Герольда. Я понимаю его… отчасти. Он делал это, потому что думал, что на его положение, на его мир покусились. Но я-то знаю Геральта. Если бы я попросила… он бы не стал вмешиваться. Уверена. Он просто хотел попрощаться тогда, на пиру. Просто посмотреть в глаза и уйти… Её голос сорвался. Вивиенна прижала её к себе, гладя по волосам. — Я тоже так думаю. Заметила. Но увы… — она вздохнула, — я не могу найти оправданий лорду. Ни единого. Анна молча кивнула, уткнувшись лицом в плечо подруги. Вечер спустился над Туссентом, синий и бархатный. Сумерки заползали в покои, окрашивая их в пепельные тона. — Останешься со мной на ночь, Виви? — Конечно, моя госпожа. До самого утра. — Вивиенна поправила одеяло и, помолчав, добавила с лёгкой, едва уловимой усмешкой в голосе: — А знаешь, за стенами дворца теперь только и разговоров, что о нём. О Белом Волке. После победы на арене он стал настоящим народным героем. В тавернах купцы спорят, перебивая друг друга: «А я видел, как он парировал тот удар!», «А вот я считаю, что Медведь был сильнее, просто Волк хитрее!». На набережной рыбаки, чиня сети, только о том и лепечут. Давненько в доках не было такого оживлённого гула. Анна приподнялась на локте, в её глазах вспыхнул живой, но тревожный интерес. — Говорят? И что же? Хвалят? Ругают? — И то, и другое, — отозвалась Вивиенна. — Но чаще — хвалят. За стойкость. За то, что не добил побеждённого. Это здесь, в наших кругах, видят интригу. А там, внизу, видят простую правду: один мутант вышел против другого за честь женщины и победил по-рыцарски. Для них это… чистая история. А ещё, — её голос стал тише, — после работы некоторые специально делают крюк, проходя мимо дороги на Корво Бьянко. Стоят у поворота, вглядываются вдаль. Надеются увидеть его. Просто увидеть. Потому что героев, которых можно разглядеть вживую, а не на гобеленах, у нас не так много. Анна снова опустилась на подушку, её взгляд устремился в резные узоры балдахина. Гордость — тёплая и щемящая — смешалась в ней с новой, холодной струйкой страха. Они легли рядом на широкой княжеской постели, как в далёком детстве, когда делились страхами и секретами. Анна сняла медальон, но не убрала его в шкатулку. Она положила его рядом с собой, на подушку, чтобы холодное серебро лежало рядом с её щекой. В слабом свете ночника волчий оскал поблёскивал тускло, как далёкая, верная звезда. Охраняя сон. Напоминая о другой, одинокой жизни, затаившейся в доме у дороги. И о третьей, которая, быть может, уже стала легендой или призраком — но навсегда осталась частью этой тяжёлой, сложной правды, что звалась Туссентом. Глава 5: Гнев любви Камни дворца, казалось, впитали солёный вкус его ярости. Герольд стоял перед лордами Седриком и Карлом не как хозяин, принимающий гостей, а как полководец перед военным советом в осаждённой крепости. Воздух в кабинете был густ от дорогого табака, коньяка и невысказанного презрения, которое он чувствовал к этим вылощенным стервятникам. Но они были нужны. Как таран. Как легитимность. — Друзья, — начал он, и голос его, обычно громкий и самоуверенный, теперь звучал тихо, с надрывной, сдерживаемой горечью. — Я должен открыть вам истину. Ту, что позорно скрывалась за фасадом туссентских вин и улыбок. Истину о том, кто такой на самом деле ваш новый «народный герой». Он обвёл их взглядом, ловя внимание. Потом выдохнул, будто сбрасывая тяжкий груз. — Пять лет назад. Геральт из Ривии, исполняя здесь некий контракт По поручению Княгини, проник ночью в покои тогда ещё наивной Аннариетты. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Он взял её силой. И, пользуясь своим… мутантским влиянием, запугал, заставил молчать. Травма была чудовищна. Она породила то, что лекари называют… стокгольмским синдромом. Нездоровую привязанность жертвы к палачу. Карл замер с бокалом у губ. Седрик отложил сигару. — Я приехал сюда, — продолжал Герольд, и в его глазах зажглись искры неподдельной, выстраданной боли, — и увидел прекрасную, но искалеченную душу. Я полюбил её. Я вдохнул в неё новую жизнь. Мы заключили союз. Она начала… выздоравливать. И вот, спустя пять лет, этот бродячий ублюдок является сюда. Не для того, чтобы замолить грех. Нет! Чтобы снова покуситься на всё, что мы с таким трудом выстроили! Он бросил вызов Цидарису не из-за чести — из ревности и желания снова завладеть тем, что считает своей добычей! Он ударил кулаком по столу. Звон хрусталя встряхнул тишину. — Я делал всё, что мог! Уговаривал. Увещевал. Предлагал уйти с миром. Он был глух. Я надеялся… Боги, как я наивно надеялся, что местный ведьмак, Цидарис, остановит этого монстра. Но тот оказался слабее. Или, быть может, Геральт использовал какую-то свою, грязную магию. Я просчитался. И теперь эта… эта тварь считается героем, а моя жена, носительница моего ребёнка, снова подпала под его влияние! Лорды молчали. Сначала в их взглядах читался ужас — ужас перед открывшейся бездной. Потом ужас сменился леденящим, праведным гневом. Карл поставил бокал так, что ножка треснула. — Скотство, — прошипел он. — Настоящее, немыслимое скотство. И мы тут пировали, пока это чудовище… — Оно должно быть уничтожено, — холодно, как приговор, произнёс Седрик. — Ради княжества. Ради самой княгини. Это уже не дуэль, Герольд. Это очищение. Герольд увидел в их глазах ту самую, безусловную поддержку, которой ему так не хватало все эти дни. Это был наркотик одобрения. Он впитывал его, и его собственная решимость крепла, обрастая сталью их ярости. Именно в этот момент в кабинет, не стучась, ворвался человек в потрёпанной одежде горожанина — его шпион. Тот самый, что был в толпе у Корво Бьянко. — Сир! Докладываю по слежке! — мужчина дышал часто. — Всё подтверждается. К ведьмаку в усадьбе не ступала нога княгини. Ходят только двое: тот учёный, Регис… и маленькая девочка. Сиротка, похоже. Приходит часто, подолгу сидит. Карл, услышав это, ударил ладонью по колену. — Вот оно! Девочка! — в его глазах вспыхнул азарт охотника, нащупавшего слабину. — Это наш ключик к нему. Клянусь, такой тип… он пойдёт ради малышки на всё. Сломается. Это же слабость. Герольд нахмурился. Впервые за весь разговор на его лице мелькнуло что-то, кроме гнева, — мимолётная тень сомнения. Похищение ребёнка… Это пахло грязью даже для него. — Это… как-то низко, — пробормотал он. — Низко? — перехватил Седрик, его голос стал убеждающим, почти отцовским. — Герольд, друг. Это война. Война за твоё княжество, за твою жену, за будущее твоего наследника. На войне все средства хороши, если цель — победа и восстановление порядка. Хочешь, чтобы всё это было твоим? Придётся пойти и на это. Их взгляды — жёсткий, стратегический взгляд Карла и холодный, рациональный взгляд Седрика — продавили его последние колебания. Сомнение испарилось, выжженное пламенем их поддержки и его собственного страха потерять всё. — Хорошо, — кивнул Герольд, и в этом кивке была окончательность. — Хорошо. Делайте. — Прекрасно! — воскликнул Карл, потирая руки. — Но одной засадой не обойдёмся. Нужно запереть клетку. Шанса у него не должно быть. — Он подошёл к карте Туссента, разложенной на столе. — Мы пошлём гонцов. В мои земли и земли Седрика. Пусть подтянут отряды. Не целые армии, но… достаточно, чтобы численно превзойти твои туссентские гарнизоны. Мы временно займём Боклер. Возьмём под контроль все ворота, все дороги. Дворец будет нашей крепостью. Мы создадим такую окружающую ловушку, что этот ведьмак, даже если попытается прорваться, упрётся в стену стали. А когда он бросится спасать девочку… мы сомкнем капкан. Герольд смотрел на него, и на его лице впервые за многие дни появилась настоящая, широкая улыбка. Не язвительная, не притворная. Улыбка человека, который наконец-то видит чёткий, жестокий и беспроигрышный план. — Стратегически безупречно, — произнёс он, и в его голосе звучало почти восхищение. — Действуйте, господа. Действуйте. Туссент должен быть очищен. Раз и навсегда. И в роскошном кабинете, пропахшем ложью и коньяком, три лорда склонились над картой, чтобы разыграть партию, где фигурами были солдаты, пешкой — невинный ребёнок, а главным призом — душа долины и сердце беременной женщины. Игру, в которую они были уверены, что выиграют. Ибо кто может противостоять соединённой воле империи, праведному гневу и холодному расчёту? На следующее утро гонцы — двое на взмыленных конях — понеслись по дорогам из Туссента на юг и восток. В их седельных сумках лежали не письма, а лаконичные, скреплённые сургучом с чужими печатями, приказы о немедленном вводе войск. Численность — не армейская, достаточная для «поддержания порядка». Срок — двое суток. А в Корво Бьянко в это утро пахло кофе, поджаренным хлебом и безмятежностью. Регис, аккуратно расставляя пробирки на импровизированном лабораторном столе в углу зала, снова вернулся к своему излюбленному допросу. — Итак, друг мой, — начал он, не глядя на Геральта, сосредоточенно смешивая две почти прозрачные жидкости. — Допустим, физические раны затянулись. Душевные… оставим их на совести поэтов. Вопрос остаётся: что дальше? Ты не вечный экспонат в этом музее собственного прошлого. Геральт, стоя у окна и наблюдая, как Лейла гоняется за бабочкой по двору, пожал плечами. — Буду здесь. Пока не станет понятно, что делать. — Блестящая стратегия, — сухо заметил Регис. — «Ждать, пока мир решит за тебя». Она ни разу не подводила. Их спор (если это можно было назвать спором) прервал странный звук — не топот, а скорее, жизнерадостный перезвон струн и чьё-то фальшивое, но бодрое подпевание на дороге. Через минуту в распахнутую дверь, смахивая пыль с расшитого яркими цветами дублета, вкатился Лютик. — Приветствую обитателей этого милого, если не сказать заброшенного, приюта! — возгласил он, щурясь в полумрак. — Ищу одного местного знаменитого бойца, мутанта по профессии, меланхолика по призванию. Не подскажете, где тут… Он уставился на Геральта. Геральт уставился на него. Молчание длилось секунд пять. — Цидарис? — наконец, неуверенно спросил Лютик, оглядывая белые волосы и две рукояти за спиной. — Или всё же… Нет, погоди. Ты слишком… потрёпанно-элегантен для медведя. Геральт? Чёрт возьми, это ты? Что они с тобой сделали? Ты выглядишь так, будто тебя съели, а потом выплюнули, и ты от этого только расстроился! Геральт хмыкнул, и в углу его рта дрогнуло подобие улыбки. — А ты выглядишь так, будто тебя съели, выплюнули, и тебе это дико понравилось, Лютик. — Он! — бард радостно хлопнул в ладоши. — Нашёлся! Приветствие было не изящным, а мужским и грубоватым — короткое, крепкое объятие, похлопывание по спине, от которого Геральт скривился (не до конца зажившие рёбра напомнили о себе), но не отстранился. К ним подошли Регис и Лейла. Девочка спряталась за плащ вампира, разглядывая яркого незнакомца. — Магистр Регис, — представился старый друг. — И это… наша юная леди Лейла. — О! — Лютик присел на корточки, став с ней на один уровень, и достал из-за пояса маленькую, деревянную свистульку в форме птички. — Для тебя, прелесть. Дарю. Звук, правда, противный, но зато очень громкий. В хозяйстве пригодится. Лейла, после секундного колебания, взяла подарок. И между ними, как по волшебству, пробежала искра взаимной симпатии. Регис наблюдал за этим с тихой, учёной улыбкой. Вечером они устроили импровизированный пир. Лютик, как оказалось, прихватил с собой не только дурной голос, но и пару бутылок хорошего новиградского самогона и связку ароматных колбас. Геральт, отломив кусок хлеба, наконец спросил: — Так зачем, Лютик? В этих краях редко играют на свадьбах, достойных твоего… таланта. — Ха! — бард отхлебнул из горлышка. — Слухи, Геральт! Слухи о тебе долетели аж до Новиграда! «Белый Волк в Туссенте! Кровавая дуэль с местным коллегой! Вплетён в интриги самого двора!» Это же готовый эпос! Я приехал, во-первых, убедиться, что ты ещё дышишь. А во-вторых… ну, собрать материал. И проведать. Сколько мы не виделись-то? — Лет семь, — глухо ответил Геральт. — Примерно. — Целая вечность. А что… — Лютик понизил голос, сделав театрально-заговорщицкое лицо, — Анна? Как она? Думаешь, будет рада меня видеть? Геральт вздохнул, отодвигая тарелку. — Сомневаюсь. Она на девятом месяце. Ей сейчас явно не до твоих баллад, Лютик. — Ну и ладно, — бард махнул рукой, но в его глазах мелькнула тень старой, нежной грусти. — Главное, что у меня всё хорошо. С Присциллой, знаешь ли. Наконец-то остепенился. Ну, настолько, насколько это вообще возможно. Утро следующего дня началось не с пения птиц, а с низкого, нарастающего гула. Геральт и Лютик выскочили на порог, ещё не до конца проснувшиеся. И замерли. По дорогам, сходящимся к Боклеру, стройными, железными колоннами двигались войска. Блеск лат, дисциплинированный топот, чёрно-жёлтые знамёна с солнечным диском — нильфгаардцы. Они стягивались к городу, как стальные щупальца, методично окутывая долину. — О-хо! — присвистнул Лютик, поправляя сползшую набок шляпу. — Это они, что ли, в мою честь парад устроили? Не ожидал такого тёплого приёма! — Не к добру это, — пробурчал Геральт, его глаза сузились, отслеживая движение отрядов. Вся утренняя расслабленность исчезла, сменившись привычной, холодной готовностью. — Может, всё же объяснишь, в чём дело, раз уж я влип по твою милость? — спросил Лютик, уже без шуток в голосе. — Что объяснять? — Геральт не отводил взгляда от солдат. — Муж Анны помешан на ревности. Стравил меня с местным ведьмаком. Мы выжили. Поняли друг друга. Пожали руки. — А где он теперь, этот твой… коллега по несчастью? — Уехал. И я его понимаю. Это не его война. — Погоди-ка… — в голосе Лютика прозвучало медленное прозрение. — То есть, у вас с Анной и правда что-то… было? — Да. — Когда?! — Пять лет назад. Лютик отшатнулся, сделав такое лицо, будто только что узнал, что его лучший друг оказался тайным королём эльфов. — Ну ты даёшь, Геральт… Я… я не ожидал. Ты и княгиня… Это же… немыслимо! — Он выдохнул, качая головой, а потом его лицо озарила широкая, восторженная ухмылка. Он ткнул Геральта локтем в бок (к счастью, не в рёбра). — Но, чёрт возьми, у тебя хороший вкус, друг! Роман с ней… — он закатил глаза, и на его лице на миг отразилась не шутовская, а настоящая, старая нежность, — …да, это действительно было незабываемо. Её смех, когда я фальшивил специально… её глаза, когда я пел «Любовь и долг»… Он замолчал, унесённый в прошлое, где был не свидетелем чужих драм, а молодым бардом, покоряющим сердце юной герцогини силой стиха и безрассудства. А Геральт стоял рядом, глядя на сжимающееся вокруг долины стальное кольцо, и думал, что некоторые войны начинаются не с мечей, а со слов, сказанных не тем людям, и любви, оставшейся не в том времени. ——— Боклер, ещё вчера дышавший спокойной утренней дымкой, проснулся в панике. Стук тяжёлых сапог по булыжнику, резкие команды на гортанном нильфгаардском, звон стали о сталь — всё это обрушилось на город, как внезапный град. Люди высыпали на улицы, замирая на порогах. Кто-то шептал: «Захват… Это же захват!» Солдат в чёрно-жёлтом было пугающе много. Больше, чем способен был выставить весь Туссент. Они не рыскали, не грабили. Они занимали. Занимали перекрёстки, ворота, входы в порт и на рынок — методично, молча, с холодной эффективностью имперской машины. Местные гвардейцы в своих сине-красных мундирах стояли рядом, растерянные, их командиры отсутствовали или были оттеснены. Они лишь мерились взглядами с пришельцами — взглядами, полными унижения и бессильной ярости. Оснащение нильфгаардцев говорило само за себя: тяжёлые щиты, длинные алебарды, арбалеты последнего образца, клинки из лучшей стали. Это был не гарнизон. Это была боевая группа захвата. Двое командующих — люди с жёсткими, обветренными лицами и взглядом, привыкшим отдавать приказы, — с дюжиной элитных солдат прошли напрямую ко дворцу. Остальные оставались на улицах, создавая гнетущее, необъяснимое ощущение осады изнутри. Аннариетта, выйдя на балкон своих покоев, чтобы вдохнуть утренний воздух, обомлела. Вместо привычной панорамы мирного города она увидела тёмные, стальные муравейники, растекающиеся по улицам. Вивиенна, подскочившая к ней, инстинктивно поддержала её под локоть, чувствуя, как дрожат её руки. — Виви… что это? — выдохнула княгиня. — Безумие, — сквозь зубы ответила фрейлина. — Чистейшее безумие. Не раздумывая, не меняя платья, Анна ринулась вниз, в тронный зал. Вивиенна — её тень. Они ворвались туда, где царила атмосфера совсем иного безумия — самодовольного, победного. Герольд стоял с лордами Седриком и Карлом у карты. Карл что-то рассказывал, похабно жестикулируя, и все трое громко смеялись — жирным, сытым смехом людей, только что поставивших на конью чужую страну и выигравших. Смех оборвался, когда в зал впорхнула Анна, бледная, с глазами, полными невероятного ужаса и гнева. — Что всё это значит, лорды?! — её голос, обычно мелодичный, прозвучал пронзительно и резко, как удар хлыста. Герольд медленно обернулся. На его лице играла усмешка. — Тише, тише, моя дорогая. Неужели соизволила выйти из своей башни? — его голос был сладок, как сироп, и ядовит, как цикута. — Это… временная мера. Пока здесь находится тот ведьмак, я не чувствую себя в безопасности. Ни ты, ни наш ребёнок. Просто издай указ, милая. Один маленький указ — объявить Геральта из Ривии вне закона на этих землях. Официально. Он сделал шаг к ней. — Да, многие не поймут. Они потеряют своего «любимца». И тогда… — он развёл руками, — мы установим диктатуру. Твёрдую руку. А когда они привыкнут к порядку и забудут о своём уличном герое… мы вернём им пряник. Власть вместо кнута. Всё просто. Анна смотрела на него, и её охватывало не просто отвращение, а физическая тошнота. Это был не её муж. Это был незнакомец, чьи черты лица вдруг стали гротескными и чужими. — Что… что с тобой стало? — прошептала она. И, не выдержав, движимая чистым, животным порывом, она замахнулась и ударила его по щеке. Звук был негромкий, но в зале он прозвучал, как выстрел. Герольд ахнул, его лицо исказила гримаса ярости. Он занёс руку для ответного удара. Вивиенна вскрикнула, бросившись вперёд, но её опередил Седрик. Он резко встал, перегородив путь лорду. — Уймись, Герольд! — его голос, обычно насмешливый, теперь звучал с ледяной командной интонацией. — Это твоя жена! И она беременна! Слова, словно ушат ледяной воды, обрушились на Герольда. Ярость в его глазах сменилась испугом, затем — паническим расчетом. Он опустил руку. Взгляд его бегал по лицам лордов — и он увидел в нём не поддержку, а осуждение. Переступить эту черту здесь и сейчас было нельзя. — Прости… прости меня, — он забормотал, опускаясь перед ней на колени и хватая её холодные руки. — Я бы не ударил… клянусь всеми богами, я бы не посмел… Я не в себе… от беспокойства за тебя… Его губы прикасались к её пальцам, но её от этого тошнило ещё сильнее. Она вырвала руки. — Хочешь заслужить прощение? — её голос дрожал, но слова были чёткими. — Отведи войска. Сейчас же. Но момент был упущен. В зал, не стучав, вошли два нильфгаардских командира. В свинцовом блеске их кирас, в их выверенных до миллиметра поклонах был весь дух империи. Один подошёл к Карлу, другой — к Седрику. Их голоса прозвучали почти синхронно, глухо и отчётливо: — Милорд. Город взят под контроль. Войска занимают все ключевые позиции. Ждут ваших приказов. Герольд поднялся с колен. С лица его слетела маска раскаяния, сменившись прежней, твёрдой решимостью. Он выпрямился, глядя уже не на Анну, а в пространство, как полководец, отдающий судьбоносный приказ. — Приказ один, — проговорил он, и каждый звук падал, как камень. — Если увидите белоголового ведьмака… брать. Живым или мёртвым. Для Анны это была последняя капля. Мир поплыл перед глазами. Беззвучный крик застрял в горле. Она резко развернулась и, забыв про тяжесть в животе, про осторожность, почти побежала из зала, опираясь на косяки дверей. Вивиенна, бросив последний испепеляющий взгляд на троих мужчин, кинулась за ней. А в тронном зале, где только что решалась судьба долины, воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Герольда и довольным похлопыванием Карла по плечу командира. Игра вступила в решающую фаю. И пешкой в ней была уже не только любовь, но и сам суверенитет Туссента, раздавленный под тяжёлым каблуком имперского сапога. ——— Утро в Корво Бьянко было тихим и густым, словно застывший свет мёда. Воздух, ещё прохладный, звенел не птичьими трелями, а странным, почти неслышным шепотом. Регис стоял посреди двора, неподвижный, обратив лицо к сплетению виноградных лоз. Его глаза, обычно полные учёной иронии, были пусты и бездонны, как два тёмных колодца. Он не говорил. Он слушал. С порога за ним наблюдали Геральт и Лютик. Бард, не вынося тягостной паузы, ёрзал на месте. — Ну вот, — прошептал он, толкая Геральта локтем. — Наш учёный муж беседует с воробьями. Спрашивает, не летали ли те мимо свежей выпечки или интересных сплетен. Бьюсь об заклад, синий дрозд ему сейчас докладывает о состоянии булочек на рынке, а ворона — о новой паре у кузнецовой дочки. Он скорчил уморительную гримасу, пытаясь поймать взгляд Лейлы. Девочка, притихшая у ног Геральта, уткнулась лицом в его плащ, но плечи её дрогнули — сдавленный, детский смешок вырвался наружу. Геральт же не улыбнулся. Его взгляд был прикован к спине вампира, читая в её напряжении нечто большее, чем птичью болтовню. Наконец Регис вздохнул. Шепот прекратился. Он медленно обернулся, и в его движении была театральная, чуть печальная торжественность. Он подошёл, поправляя манжеты. — Мои… информаторы, — начал он с лёгким придыханием, — донесли… Лютик не выдержал. Громкий, раскатистый хохот, сорвавшийся с его губ, разбил утреннюю тишину, как камень — гладь пруда. — Информаторы! — сквозь смех выдохнул он, давясь собственной веселостью. — О пресвятые боги, Регис, ты говоришь о них, как канцлер о тайном совете! Они же клюют хлеб у тебя из рук! Что они могут донести? Цену на зёрнышки? Регис замолк. Он не нахмурился, не обиделся. Он просто… замер. Его взгляд, полный спокойного, бездонного превосходства, скользнул по лицу барда, а затем медленно, с достоинством, перевёл его на Геральта, а потом на Лейлу. Он сложил руки на груди. — Я продолжу, — произнёс он ледяным тоном, — лишь в том случае, если менестрель изволит попросить меня. Хорошо. Убедительно. Как просят мудреца, а не насмехаются над шутом. Лютик фыркнул, но Геральт резко, почти рыча, обернулся к нему: — Лютик! Хватит! В голосе Белого Волка была та сталь, что заставляла умолкать пирушки и застывать кровь в жилах. Бард съёжился, его ухмылка сползла, как плохо приклеенная маска. Он понуро опустил голову, сделав шаг вперёд. — Ладно, ладно… — пробормотал он. — Умоляю, о великий разговариватель с пернатыми, просвети нас, жалких невежд. Что нашептали твои крылатые шпионы? Регис позволил себе маленькую, едва заметную улыбку. Он помедлил, наслаждаясь моментом, растягивая паузу, пока Геральт не начал постукивать пальцами по рукояти меча. — Регис… — предостерегающе произнёс ведьмак. — Да, прости, дружище, — вампир мгновенно вернул лицу учтивую серьёзность, будто только что вспомнил о манерах. — Итак. Положение, увы, подтвердилось самым худшим образом. Армия Нильфгаарда не просто у ворот. Она внутри. Они заняли рынок, главную площадь, все ворота и выходы. Город — не под контролем. Он — в тисках. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Люди в панике. Та свобода, что была для них воздухом и сном… теперь лишь воспоминание. Они проснулись в иной реальности, где за каждым углом — стальной взгляд и приказ на чужом языке. А дворец… — Регис покачал головой, — дворец готовится к обороне, которой нет и не будет. Это иллюзия, поза. И приказ, который отдан по всем цепям командования, гласит: при появлении Геральта из Ривии или любого, заподозренного в связи с ним, на территории Боклера или дворцовых земель — брать. Живым или мёртвым. Лютик присвистнул, длинно и глухо: — Во-о-от дел-а-а… — И это ещё не всё, — продолжил Регис, и его голос стал ещё тише, ещё неумолимее. — Все, кто хоть как-то взаимодействовал с тобой, Геральт, оказались в клетке. Художник, что писал твой портрет и… продал сведения о твоей последней ночи с Анной. Кузнец, у которого ты брал снаряжение. Травница, торговавшая тебе ласточкиной травой. Корчмарь, что наливал тебе вино. Даже твой бывший дворецкий, старик Барнаби, что присматривал за поместьем пять лет назад и служил новым хозяевам. Все. Их бросили в подвалы под дворцом.Видимо за тобой следили с самого начала. Геральт аж отшатнулся, словно от удара. Воздух вырвался из его лёгких коротким, резким выдохом. Он закрыл глаза, и по его лицу, жёсткому и изрезанному шрамами, пробежала тень подлинного, животного страдания. — Я не хотел… — прошептал он, и в его голосе звучала непривычная, тоскливая грусть. — Я не хотел этого доводить… До такого. Он видел их лица. Уставшего кузнеца, сгорбившегося над наковальней. Старую травницу с добрыми глазами, что всегда добавляла в свёрток лишнюю щепотку ромашки «для духа». Даже того жадного художника — он был подлецом, но смерть… Смерть не была ему ценой за сплетни. Лютик, отбросив шутки, резко спросил: — Что будем делать, господа? Регис сложил пальцы домиком. — Если они дипломаты — мы будем дипломатично договариваться. Втроём. Если же нет… — он вздохнул, — потребуется План Б. И, честно говоря, я был бы несказанно рад, если бы в его исполнении не участвовали кровь, смрад, паника и звук бьющейся стали. — С Нильфгаардом сложно договариваться, — мрачно заметил Лютик. — Они привыкли диктовать. Сила — их единственный аргумент, а её у них больше. Геральт открыл глаза. В них не было ни ярости, ни решимости. Лишь тяжёлая, свинцовая усталость. — Думаю, зря я вмешался во всё это, — проговорил он, глядя куда-то сквозь виноградные лозы, в сторону невидимого дворца. — Анна замужем. Беременна. Совсем скоро у них будет их общий ребёнок. А я… я всего лишь ведьмак. Я не хотел всего этого. Из-за меня… сколько людей теперь в клетках. Из-за моих старых ошибок. Регис положил ему на плечо лёгкую, но твёрдую руку. — Это не твоя вина, друг. Это — судьба. Она коснулась всех в этой долине. Для каждого это теперь его личное испытание. Для художника — испытание страхом, для кузнеца — стойкостью, для тебя — выбором. Лютик, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, вдруг выпрямился и, прижав руку к сердцу, задекламировал нараспев: — Я вам воспою, что с судьбою в бою! Княгиня и ведьмак — для вас песнь сочиню! Геральт обернулся к нему, и во взгляде его не было даже раздражения, лишь бесконечная усталость. — Не до этого сейчас, Лютик. — А как мне ещё разрядить обстановку? — пожал плечами бард, разводя руками. Ответил не Геральт и не Регис. Ответила Лейла. Она подняла на Лютика свои огромные, всё ещё испуганные, но уже просветлевшие глаза, и из её губ вырвалось тихое, звонкое хихиканье. Одинокий, чистый звук в тяжёлом, отравленном воздухе. Как первый луч солнца, пробившийся сквозь грозовую тучу — неуместный, наивный и бесконечно ценный. Геральт взглянул на неё, и что-то в его каменном лице дрогнуло. Не улыбка. Не облегчение. Словно далёкое эхо того света, что она принесла с собой во двор Корво Бьянко. Эхо, которое было сейчас единственным напоминанием о том, ради чего вообще стоит что-то решать, бороться и идти вперёд — сквозь гнев, любовь и свинцовую тяжесть долга. ——— Они уже собирались ложиться, убаюканные ложным спокойствием. Лейлу, свернувшуюся калачиком на походной постели, наконец сморил сон. Тишина была хрупкой, стеклянной. И вдруг — гул. Сначала — далёкий, низкий, как нарастающий гнев земли. Потом чётче: лязг стремян, фырканье лошадей, приглушённый бронёй топот. Много. Очень много. Гул вырос в грохот, приближающийся по дороге к самым воротам поместья. Лейла встрепенулась, глаза её, широкие и тёмные от внезапного пробуждения, метнулись к Геральту. В ту же секунду в дверь влетел Регис, его обычно невозмутимое лицо было острым и собранным. — Конница, — выдохнул он без предисловий. — Много. У самых ворот. Идут строем. Геральт выругался сквозь зубы, одно короткое, ёмкое слово: — За-ра-за! Движения их стали резкими, точными. Бежать. Только бежать. Через заднее окно, в глухую стену виноградников. Они схватили наспех свёртки с немудрёной провизией, плащи. Регис первым подскочил к окну в подсобке, одним точным движением вырвал раму вместе с рассохшимися петлями. Проём зиял чернотой ночи. Он выскользнул наружу, обернулся, протянув руки. Геральт подал ему Лейлу, закутанную в одеяло. Девочка молчала, вцепившись в вампира. Ведьмак уже сделал шаг к окну, когда голос разбил ночь. Не мужской, грубый окрик, который он ожидал. А женский. Чёткий, как удар клинка о камень, несущийся через двор. — Я — командир конного отряда Нильфгаарда! Я знаю, здесь скрывается Геральт из Ривии, ведьмак! Приказ от имени трёх лордов: взять живым или мёртвым! Выходи сам — и никого не тронем. Считаю до пяти. Потом — штурмую этот сарай. Раз! Лютик, бледный, но с тенью старой ухмылки в уголках губ, толкнул Геральта к окну. — Я задержу их. Сколько смогу. А вы — бегите. — Что?! Нет! — Геральт схватил его за рукав. — Геральт, они ворвутся сейчас же! — шипел бард, вырываясь. Голос снаружи, ледяной и неумолимый, продолжил: — Четыре… — Тем более, — Лютик вдруг отчётливо ухмыльнулся, и в его глазах мелькнул озорной, безумный огонёк. — Ты же знаешь, дамы — это мой конёк. Он рванулся к входной двери. Геральт дёрнулся вперёд, тихо, отчаянно крича: — Лютик, нет! Стой! Но тот уже был в прихожей. А снаружи, сквозь тонкие стены, Геральт услышал, как Лейла, ещё на руках у Региса, заголосила тонким, испуганным плачем. Сердце его сжалось в ледяной ком. Он одним движением перемахнул через подоконник. Они пробирались через колючие кусты, взбираясь на крутой склон за усадьбой. Оттуда, из-за гребня, двор был как на ладони — далеко, но видно всё. Свет факелов выхватывал из тьмы десятки стальных кирас, морды коней, сверкающие наконечники арбалетов. Впереди всех, будто влитая в седло, стояла всадница. Златовласая, в изящных, но смертельно практичных нильфгаардских доспехах. Её лицо, красивое и жёсткое, было обращено к дому. Дверь медленно, со скрипом отворилась. Лютик вышел, подняв руки в театрально-миролюбивом жесте. Он окинул взглядом строй солдат, и его взгляд задержался на командирше. Геральт, даже на расстоянии, увидел, как в позе барда, в лёгком наклоне головы, мелькнуло мгновенное, чисто мужское оценивание. Притягательная, — промелькнуло, наверное, в голове у Лютика. — Ох, — раздался его голос, нарочито бравурный, — простите! Столько гостей пожаловало! Боюсь, у меня ничего не готово для такого пира… — Где Геральт из Ривии?! — голос Элеоноры, прозванной Боевой Эль, отсек все любезности, как топор — сук. — Геральт из Ривии? — переспросил Лютик, изобразив глубочайшее недоумение. — Здесь живу я. Весёлый поэт — Лю… Люций из Оксенфурта. И я не знаю никаких… ах, точно! — он щёлкнул пальцами, сделав вид, что только что вспомнил. — Был здесь такой, задолго до меня. О нём в двух словах рассказывал человек, что сдал мне это поместье. Эли не удостоила его объяснений взглядом. Рука взметнулась вверх, отдавая немой приказ. Солдаты грубо оттолкнули барда, ворвались в дом. Послышался грохот переворачиваемой мебели, звон разбиваемой посуды. Командирша подошла к Лютику вплотную. Её движение было стремительным и грациозным, как у хищной кошки. — Если укрываешь преступника или способствовал побегу, — заговорила она тихо, но так, что каждое слово долетало до склона, — я тебя лично вздёрну на эшафоте на глазах у толпы. И заставлю спеть похоронную песнь перед этим. Солировать. Лютик сглотнул. — Синьора, да вы что! Чтобы я? Да ни в жизнь! На склоне Геральт, видя, как солдаты выносят из дома улики — пустые флаконы из-под эликсиров, помятую дымовую бомбу, поломанный нагрудник, — стиснул челюсти. Каждая вещь кричала о его недавнем присутствии. — Как это понимать, бард?! — голос Эли прозвучал, как удар хлыста. — Э-это… уже было до меня, клянусь! — Лжёшь! Удар последовал мгновенно — не ладонью, а закованным в сталь кулаком, коротко и жёстко по скуле. Лютик ахнул, пошатнувшись. — Следующим удар будет ниже пояса, «альфа-самец», — прошипела Эли, и лезвие её кинжала блеснуло у его горла, чуть надрезая кожу. — Думаешь, не заметила, как ты на меня посмотрел вначале? Похотливый козёл. Я таких, как ты, насквозь вижу. На турнирах по кулачным боям от вас мокрого места не остаётся. И тут случилось то, чего не видели ни Геральт, ни Регис, слишком занятые разворачивающейся драмой. Лейла, тихая и испуганная, выскользнула из-за спины вампира. Она метнулась вниз по склону, мелко перебирая ногами — дядя Лютик. — Лейла! Нет! — хрипло крикнул Геральт, рванувшись вперёд. Регис схватил его сзади, обхватив так, что хрустнули рёбра. — Они убьют их на месте как свидетелей! Им нужен только ты! Не делай глупостей, мы придумаем! Но Геральт уже видел: маленькая фигурка выбежала на освещённый факелами двор и с криком «Дядя Лютииик!» бросилась к барду. Всё замерло. — А это ещё кто? — холодно осведомилась Эли, не отводя клинка от шеи Лютика. — Никто! — закричал бард, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, дикая паника. — Это племянница! Дочка! Моя! Эли медленно перевела взгляд на всхлипывающую девочку. — Малютка, — голос её стал фальшиво-сладким. — Ты знаешь, где дядя Геральт? Лейла, захлёбываясь слезами от страха, жалко мотнула головой: — Н-нет… — Тогда ты-то нам и нужна, — заключила командирша, и её лицо вновь стало каменным. — Взять их. Выставить патруль у поместья! С пленниками — во дворец! Солдат грубо подхватил Лейлу. Её тонкий, разрывающий душу рёв пронзил ночь. Лютик закричал, вырываясь: — Вы не имеете права! Я гражданин Новиграда! Свободного города! Я буду жаловаться! — Заткнись, бард, — кто-то из солдат оглушительно стукнул его рукоятью меча по голове. Лютик осел, его подхватили. В мгновение ока пленников вскинули на коней. Отряд развернулся, готовясь к отъезду. На склоне что-то в Геральте оборвалось. Тихий, внутренний стон вырвался наружу, превратившись в низкий, горловой рёв — крик зверя, попавшего в капкан. Он вырвался из цепких рук Региса с силой, которой, казалось, в нём не оставалось, и ринулся вниз, к усадьбе, выхватывая стальной меч. Но отряд уже набирал скорость, скрываясь в ночи, оставляя за собой лишь облако пыли. И тогда, в слепой, бессильной ярости, забыв всё на свете, забыв, что сзади него, Геральт, не целясь, с мощным выдохом швырнул меч за спину, туда, откуда пришёл. Сталь просвистела в воздухе. Регис не отпрыгнул. Он лишь чуть отклонился, и клинок вонзился в землю в сантиметре от его ступни, дрожа от удара. Он посмотрел на Геральта. Тот уже стоял на коленях, спина его судорожно вздымалась, а лицо, обращённое к чёрной пустоте, куда увезли его друзей, было искажено немым отчаянием. — Прости… — выдавил Геральт, голос его был пуст и глух, как эхо в пещере. Но прощения он просил не у вампира. Он просил его у ночи, у ускользнувшей судьбы, и у той маленькой девочки, чей плач всё ещё звенел в его ушах. Плач, за который он теперь отвечал всей своей израненной, яростной душой. ——— Через пять минут в Корво Бьянко уже стоял конный патруль. Регис, не теряя ни секунды, подхватил Геральта, чьё сознание ещё плыло в тумане ярости и отчаяния. Они рванули прочь, в ночь, оставив усадьбу на растерзание чужим доспехам. Бежали через спящие поля, миновали виноградники, огибая широкой дугой освещённые факелами корчмы, где буйствовали чужие голоса под нильфгаардские песни. Движения их были отточены страхом и яростью — два призрака, скользящие меж patrols. — Бежим ко мне, — выдохнул Регис, его голос был единственной нитью в этом хаосе. — На кладбище. И они бежали. Через окутанные тьмой долины, мимо тёмных, молчаливых виноделен, мимо дорог, где звенела чужая сталь. Их путь лежал в склеп, в ту самую подземную обитель, где время текло иначе, а воздух пах пылью, травами и вечностью. --- Тем временем отряд Элеоноры врезался в спящий Боклер, как клинок в ножны. Конский топот эхом отдавался по узким улицам. Они пронеслись мимо дворов, где за ставнями замирали испуганные взгляды, мимо моста, где стражи в чёрно-жёлтом проводили их оценивающими взорами. Особенно долго смотрели на двух пленников — окровавленного барда и рыдающую девочку. Двор дворца встретил их факелами и напряжённой тишиной. Эли, соскочив с коня с лёгкостью пантеры, повела пленников внутрь, прямо в зал, где у камина, словно три паука в центре паутины, восседали лорды. — Милорд, — обратилась она к Герольду, ударив кулаком в ладонь в нильфгаардском салюте. — Геральта из Ривии в поместье не было. Улики говорят, что бежал незадолго до нашего прибытия. Герольд медленно поднял взгляд от бокала. Его глаза остановились на Лейле, которая всхлипывала, уткнувшись в плащ солдата. — Он вернётся, — тихо произнёс он, и в его голосе была ледяная уверенность. Карл и Седрик одобрительно переглянулись. — Отлично сработано, командир, — кивнул Карл. Герольд же медленно подошёл к Лютику. Бард стоял, пытаясь выпрямиться, с подбитым глазом и окровавленной губой. — Так-так, — протянул Герольд. — А это у нас кто? Кажется, я догадываюсь… — Это, милорд, бард Люций, — доложила Эли. — О, нет-нет, — перебил Седрик, поднимаясь. Он обошёл Лютика кругом, его взгляд был сладок и ядовит. — Это не просто бард. Это трубадур Лютик. Шут гороховый. Вот он кто. Он остановился прямо перед ним. — Ты забыл меня, да? Мы пересекались в Ковире. Четыре весны назад. Ты отбил у меня девушку своими слащавыми балладами, а вину свалил на меня. Моего отца — именитого человека в Империи — твои россказни убедили больше, чем моя кровь. Меня лишили земель. А теперь… — он широко улыбнулся, — теперь ты в моих руках. Вернее, в наших. Он откашлялся, наслаждаясь моментом. — Как же судьба благосклонна ко мне. Ну-с, с тебя должок. Удар был стремительным и жестоким — сначала по лицу, затем, когда Лютик согнулся, — в корпус. Бард рухнул на пол, давясь кашлем и кровью. — У-умись… — прошипел он сквозь зубы. — Уймись, — холодно сказал Герольд. — Он нам нужен. Этот бард — друг ведьмака. — Лучший, причём, — хрипло добавил Лютик, вытирая губы. Лейла громко заплакала. — Увести девочку. Выставить дозор. Поэта — к ней же. Но сперва… потолкуем, — отдал приказ Герольд. Эли кивнула, и стражники повели рыдающую Лейлу, которая вырывалась и била по доспехам крошечными кулачками. Лютик, поднимаясь с пола, крикнул ей вдогонку: — Всё будет хорошо, милая! Всё будет хорошо! — О, я в этом сомневаюсь, трубадур, — процедил Герольд. — Хотя… смотря для кого. Для вас с ведьмаком — не очень. Барда посадили на стул, грубо связав руки за спиной. — Ну-с, «дамский негодник», — начал Герольд, присаживаясь на краешек стола напротив. — Где Геральт? — Тебе лучше всё рассказать, — пригрозил Карл, опираясь на каминную полку. — Да не знаю я, где Геральт! — взвыл Лютик. — Я приехал его навестить, а его — след простыл. Может, стрыгу какую-нибудь сейчас убивает! Седрик снова занёс руку. Лютик инстинктивно съёжился. — Он меня бесит. Он юлит, — прошипел Седрик. — Остановись, — Герольд поднял руку. — Он нам нужен как приманка. Мы нашли слабые точки Геральта. Теперь медленно, но болезненно продавливаем их. — Герольд прав, — согласился Карл. — Давайте сосредоточимся на деле. — Отпустите девочку! — вдруг выкрикнул Лютик, и в его голосе прозвучала настоящая мольба. — Она ни при чём! — Не в твоём положении просить о чём-либо, — отрезал Герольд. В этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшиеся, стояли Дамьен, Вивиенна и — в центре, бледная как полотно, — Аннариетта. — Что здесь происходит?! — её голос, дрожащий от гнева, разрезал тяжёлый воздух. — Мне доложили, что вы пленили ребёнка и барда! Она сделала шаг вперёд, и её взгляд упал на избитого Лютика. В глазах её мелькнуло мгновенное узнавание, а затем — ужас. — Лютик?! — Здравствуй, Аннариетта… — бард попытался улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли. — Помоги… — Немедленно освободите его! — взорвалась Анна, обращаясь к Герольду. — Вы — изверги! — Нет, — ответил Герольд спокойно, поднимаясь. — Твои промедления касательно Геральта ни к чему не привели. Ты глуха к просьбам своего мужа. Это доказывает лишь одно: он для тебя важнее. Важнее меня. Важнее отца твоего ребёнка. Нашего ребёнка, Анна. Княгиня замерла. Её лицо стало полем битвы: гнев боролся с отчаянием, воля — с леденящим страхом. Слёзы, непрошеные, выступили на глазах. — Хорошо, — выдохнула она, и слово далось ей невероятной ценой. — Я… издам указ. О его… изгнании. — Нет, — покачал головой Герольд. — Издай указ о его тюремном заключении. Официальном. — Что?! — Анна отшатнулась, как от удара. — За что?! За то, что дрался за мою честь?! Со стравленным тобой Цидарисом?! — Этот… недочеловек — угроза нашему порядку. Твоему порядку. — Это ты так решил! Не он! — Ты его защищаешь. Значит, встаёшь на его сторону. — Нет! Я взываю к твоему рассудку! — Я успокоюсь в двух случаях, — голос Герольда стал тихим и опасным. — Лишь в двух. Либо ведьмак будет арестован. Официально. Либо, если окажет сопротивление при задержании, будет убит на месте. Другого я не дам. Лорды молча наблюдали, их лица были каменными масками одобрения. Лютик, внимавший этому разговору, не выдержал: — Это… гнусно слышать… — Молчи, паскуда! — рявкнул Седрик и отвесил ему подзатыльник. — Ты мне ещё за всё ответишь. Анна смотрела на мужа, на его преображённое, незнакомое лицо, на пленного барда, на равнодушные лица союзников. В её груди, под сердцем, где билась новая жизнь, всё сжалось в ледяной ком. — Мне… нужно подумать, — прошептала она, и голос её был пустым и далёким. — Принять решение. — Только не затягивай, милая, — процедил Герольд, и в его словах прозвучала не просьба, а ультиматум. Анна, уже сделав шаг к выходу, резко обернулась. Её взгляд, полный последней, отчаянной решимости, упал на Лютика. — Перед тем как уйти, я затребую одного: отпустите его, — её голос дрожал, но звучал твёрдо, указывая на барда. — Он не воин, не заговорщик. Он — дурак с лютней, который всегда оказывается не в том месте. Отпустите. Герольд медленно покачал головой. В его глазах не было ни капли уступчивости, лишь холодная сталь расчёта. — Нет. Он — в обмен. На ведьмака. Ни раньше, ни позже. Отчаяние и гнев смешались в душе Анны. Она повернулась к своему капитану, её шёпот был полон беспомощной ярости: — Дамьен… Сделай что-нибудь. Капитан гвардии, его лицо было непроницаемой маской долга, кивнул. — Слушаюсь, ваша милость. Он твёрдым шагом направился к Лютику, намереваясь помочь тому подняться и, вопреки всему, вывести из зала. Но не успел он протянуть руку, как Герольд грубо оттолкнул его, встав между капитаном и пленником. — Ни с места, — прошипел лорд. В следующее мгновение движение стали разрезало воздух. Карл и Седрик молниеносно обнажили свои клинки, встав по флангам Герольда. Три лезвия, холодные и острые, преградили путь Дамьену. Капитан не дрогнул. Его собственная шпага с тихим шелестом выскользнула из ножен, и он принял стойку, его взгляд метнулся от одного противника к другому, оценивая угрозу. — Нет! — вскрикнул Лютик, съёжившись в кресле. В его голосе был ужас перед неминуемой резнёй. Анна, увидев, как вспыхнула искра, готовая разжечь пожар, от которого сгорит всё, резко шагнула вперёд, раскинув руки, будто пытаясь физически разнять их. — Стойте! Нет! Её крик, полный не власти, а чистой, животной мольбы, заставил всех на миг замереть. Она обвела взглядом зал — ненавидящего мужа, готовых к убийству лордов, своего верного капитана с обнажённым клинком и окровавленного барда. И в её глазах погас последний огонёк борьбы. Осталась лишь ледяная, всепоглощающая ясность поражения. — Мы всё поняли, — произнесла она тихо, голос её был пуст и беззвучен, как ветер в заброшенном склепе. — Мы уходим. Она опустила руки. Повернулась. И, не оглядываясь, вышла из зала, опираясь на руку бледной как смерть Вивиенны. Дамьен, секунду помедлив, метнувший последний, обещающий взгляд троим лордам, вложил шпагу в ножны и, отступив, последовал за своей княгиней. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В зале воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Лютика и довольным похлопыванием Карла по лезвию своего меча, прежде чем он убрал его. Клетка захлопнулась. Игра продолжалась, но одна из фигур — та, что в платье цвета траура, — только что сделала свой самый горький ход: отступила, чтобы не проиграть всё сразу. ——— Шеррашес. Кладбище дышало тишиной, густой и влажной, как дыхание самой земли. Они рухнули на грубые стулья в склепе Региса, под сенью полок, уставленных сосудами с травами, ретортами и древними фолиантами. Воздух пах пылью, сушёным тысячелистником и вечностью. Регис прервал тяжёлое молчание, аккуратно протирая очки: — Да. Ситуация, как ни крути, набрала… сложный оборот. Геральт молча поднялся. Движение его было резким, механическим. — Куда ты, друг мой? — окликнул его вампир, почуяв недоброе. — Сдаваться. — Вот так? Просто? — Регис отложил тряпицу, его голос оставался спокойным, но в глубине темных глаз вспыхнула тревога. — Нет, не просто, — отрезал Геральт, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены, как тетива. — Обменять свою жизнь на жизни девочки и дурака-поэта. Это единственный выход. Больше вариантов нет. — Послушай, пожалуйста, — Регис встал, его движение было плавным, но быстрым. Он преградил Геральту путь к выходу, не касаясь его. — Давай что-нибудь придумаем. Не ходи. Задержись. Буквально на пару часов. Я что-нибудь придумаю. Геральт, прошу. Я… не уверен, что увижу тебя живым после этого. А если я пойду с тобой… меня схватят. И тогда я… впаду в ярость. Сменю этот, более-менее человеческий облик на свой истинный. И тогда это… никому не понравится. И тогда… — И тогда Боклер снова начнёт тонуть в крови, как при Детлаффе, — закончил Геральт глухим голосом, наконец повернувшись к нему. В глазах ведьмака стояла та же ледяная ясность, что и у Анны в тронном зале. — Я не хочу до этого доводить. Народ Туссента и так слишком много претерпел. Нужно что-то придумать. Либо… просто сдаться мне. Он снова опустился на стул, будто под грузом невыносимой тяжести. Регис, помедлив, кивнул. Он не стал спорить. Вместо этого он метнулся к полкам. Его длинные пальцы заскользили по корешкам книг и свитков, выуживая фолианты, пахнущие пергаментом и забвением. Началась тихая, отчаянная работа ума. Геральт, уставший до мозга костей — не телом, а душой, — прислонился к холодной каменной стене. Его веки отяжелели. Шепот перелистываемых страниц, шелест пергамента слились в один монотонный гул. Сознание поплыло, и он провалился в чёрный, беспробудный сон, где не было ни преследований, ни долга, лишь тишина. Его разбудила лёгкая, но настойчивая рука на плече. Прошло, как выяснилось, около двух с половиной часов. — Проснись, друг мой. Кажется, кое-что нашёл, — голос Региса звучал сдержанно, но в нём вибрировала нить возбуждения. — Но для начала взгляни сюда. Он развернул на столе подробную карту Туссента, на которой уже были нанесены свежие, едва заметные отметки чернилами. Точечки, крестики, стрелки. — Мои крылатые информаторы не дремали, — пояснил Регис, водя пальцем. — Все подходы к городу, ко дворцу, патрули в долинах, даже у Корво Бьянко… Всё затянуто стальной сетью. С земли подступиться — самоубийство. Он сделал паузу, глядя на Геральта. — Но вот если с воздуха… Геральт, протирая глаза, пробурчал: — У тебя есть спрятанный дракон? Или ты научился летать? — Нечто среднее, — таинственно ответил Регис. — Пока ты спал, я успел проглотить восемь десятков томов местного фольклора и забытых хроник. И наткнулся на весьма любопытный фрагмент. В «Легендах Туссента», аккурат на следующей странице после описания вкуса печени вихта пятнистого. Он открыл перед Геральтом массивный, потрёпанный фолиант. — Легенда о говорящем грифоне-оборотне. Существо, именуемое Густавом Эр Лионом, почётным гражданином из дальних земель, некогда частым гостем в этих краях. История, как водится, о любви и мести. Он полюбил местную девушку, цвет Туссента. И добился её взаимности. Но был рыцарь, одержимый ревностью. На поединке он не просто победил — он опозорил Густава, а затем, с помощью некоего чародея по имени Поромонт, наслал проклятие. Любовь, едва расцветши, была растоптана: в ночь перед свадьбой Густав обратился в грифона, обречённый на вечные скитания в чудовищном облике. Но девушка… от него уже носила дитя. Род, как утверждает легенда, жив до сих пор, храня в жилах каплю не то птичьей, не то львиной, не то человечьей крови. Геральт слушал, его лицо оставалось непроницаемым. — Я всё ещё не улавливаю суть. Сказки на ночь нас сейчас не спасут. — Сказки часто оказываются зашифрованной правдой, — парировал Регис. — Я к тому, что это существо, если оно существует — а слухи о говорящем летающем чудовище в наших горах ходят до сих пор — может быть нашим ключом. Оно, я уверен, не покинуло эти долины. Слишком сильна привязанность к месту своей последней человеческой радости. И оно, в обмен на снятие проклятия, могло бы помочь тебе проникнуть во дворец. Сверху. Туда, где стражи смотрят под ноги, а не в небо. Геральт тяжело вздохнул, включив привычный, убийственный реализм. — Во-первых, это легенда. Во-вторых, даже если этот… грифон-философ и существует, что заставит его пойти на сделку? В-третьих, как снять проклятие, наложенное, судя по всему, могущественным магом? В книгах ответа нет. — Геральт, — мягко, но настойчиво сказал Регис, — ты забываешь о своём профессионализме. И об опыте. Не первый человек, которого тебе доводилось расколдовывать, и, боюсь, не последний. Вы, ведьмаки, дотошны как бухгалтеры, когда дело касается проклятий, чар и контрактов. А у тебя есть я. Вместе мы сможем докопаться до истины. Найти слабину в этой старой магии. Найти потомка. Найти сам источник. Это шанс. Не идеальный. Отчаянный. Но это — план. Альтернатива безмолвному шествию на эшафот. Он положил руку на карту, прямо на изображение горных хребтов к северу от Боклера. — Сначала — найти его. Выслушать. Понять природу проклятия. Ты ведь всегда говорил: чтобы убить чудовище, нужно сначала понять его. Так давай попробуем понять это. Прежде чем надевать петлю. Геральт долго смотрел на карту, потом на оживлённое лицо вампира, потом снова на карту. В его усталых глазах медленно, с трудом, как сквозь лёд, пробивался тусклый огонёк не надежды — расчёта. Огромного, безумного риска. Но всё же — расчёта. — Ладно, — хрипло выдохнул он. — Рассказывай, что ещё вычитал о рыцаре и маге. И где, по мнению твоих сказок, может скрываться проклятый влюблённый с крыльями. У нас… — он бросил взгляд на щель в потолке, откуда лился лунный свет, — до рассвета ещё есть время. Регис, уловив проблеск интереса в глазах Геральта, с новой энергией продолжил, его пальцы легли на пожелтевшие страницы. — Событие, если верить хроникам и перекрестным отсылкам в генеалогических свитках, случилось почти два века назад. Рыцарь, наложивший проклятие, был не просто ревнивцем. Он имел вес — связан был с армейским контингентом пришлых солдат, чей след теряется в архивах Нильфгаарда или одного из северных королевств. А Поромонт… — Регис сделал значительную паузу, — маг был не местным шаманом. Он прибыл из «Большой Земли», как тогда называли континент за горами. Взял контракт на проклятие. Дорогой, специфический и, что важно, многослойный. Такое не делается наспех. Он перевернул страницу, показывая Геральту гравюру, изображавшую крылатую тень, нависшую над башней. — Любимая, девушка по имени Элеонора (любопытное совпадение с нашей гостьей, не правда ли?), родила сына. Мальчика, которого отдали на воспитание в семью её сестры. Он вырос, не зная правды, получил титул за заслуги предков, основал семью. Род продолжился. И где-то в жилах его потомков течёт кровь, в которой смешалась человеческая суть и… отголосок проклятия. Это первая нить. Регис отложил книгу и, сложив руки, посмотрел на Геральта учёным, аналитическим взглядом. — Расколдовать такое… задачи сложнее не придумаешь. Но не невозможные. Дай-ка подумать, исходя из классики. Он начал перечислять, загибая пальцы: — Первый путь: Кровь и признание. Проклятие часто держится на тайне и несправедливости. Нужно найти прямого потомка Густава — того самого мальчика, по мужской линии. Заставить его, в ритуальном смысле, признать предка. Не просто знать, а принять его историю, его боль. Это может быть публичное оглашение правды, признание перед свидетелями, возложение символической дани на могилу Элеоноры (если она есть). Кровь потомка, пролитая в месте силы или смешанная со слезами раскаяния (рыцарь, наверняка, давно умер, но его род тоже можно разыскать для акта покаяния), может разорвать чары. Рискованно. Эмоционально. Но имеет право на существование. — Второй путь: Предмет-якорь. Маги, особенно те, что работают на заказ, любят стабилизировать долгосрочные проклятия через физический носитель. Что-то, что принадлежало и Густаву, и Элеоноре. Кольцо обручальное, не дошедшее до свадьбы. Две половинки медали. Вышитый платок. Этот предмет нужно найти — возможно, он хранится у потомков как странная семейная реликвия — и уничтожить особым способом: расплавить в пламени определённой травы, разбить о камень, на который падала тень грифона, или, наоборот, освятить в месте, где они были счастливы. Уничтожение якоря ослабляет чары. — Третий путь: Отмена заклинания. Самый прямой и самый сложный. Найти следы работ Поромонта. Узнать школу, методику. Чары такой силы оставляют следы в магическом поле. Я, — Регис скромно кашлянул, — обладаю определённой чувствительностью. Мы можем попробовать найти место, где ритуал проводился. Возможно, там остались артефакты, остаточные энергии. Изучив их, можно попытаться создать антитезис — ритуал, обращающий вспять исходное заклинание. Для этого понадобятся специфические ингредиенты: возможно, перо самого грифона, цветок, растущий только на тех утёсах, где он гнездится, пепел от сожжённого контракта (если он сохранился в архивах того самого рыцарского рода). — Четвёртый путь: Исполнение изначального условия. Иногда проклятие имеет «предохранитель». Что-то вроде: «Останешься чудовищем, пока не найдёшь любовь, более сильную, чем твоя» или «пока не совершишь подвиг, искупающий твой позор». Нужно поговорить с Густавом. Выяснить точные слова проклятия. Возможно, он всё это время был не в силах их выполнить, будучи монстром. Но с помощью извне… Например, если условием было «защити невинного ценой своей выгоды», а мы подставим ему такую ситуацию… Это авантюрно и непредсказуемо. Регис откинулся на спинку стула. — Чаще всего работает комбинация методов. Мы находим потомка, выясняем условие, ищем якорь. Это расследование. Твоё привычное дело, Геральт. Только вместо трупов — старые бумаги, семейные тайны и магический детектив. И вместо упыря — несчастный, обладающий даром речи и, будем надеяться, остатками разума. Геральт слушал, его взгляд стал острым, профессиональным. Он мысленно примерял каждый вариант к известным ему случаям. — Значит, план такой, — резюмировал он. — Сначала находим самого грифона. Договариваемся не стрелять друг в друга. Выслушиваем его историю из первых уст. Получаем максимум информации. Потом… начинаем рыскать. Ищем потомков. Ищем реликвии. Ищем старые архивы, особенно связанные с тем рыцарем и пришлыми войсками. Работа для твоего пера и моего медальона, Регис. — Именно, — кивнул вампир, и в его глазах загорелся азарт учёного, вставшего перед грандиозной загадкой. — И первая точка поиска — не горы. Первая точка — герольдмейстеры и старожилы Боклера. Легенды о «добром грифоне» или «странном покровителе утёсов» должны были остаться. А ещё… генеалогическое древо. Если род продолжился, и он стал дворянином, то его фамилия где-то записана. Начинать нужно с рассвета. Пока Герольд думает, что ты либо мёртв, либо готовишься к глупой атаке, мы сделаем то, чего он не ожидает совсем: займёмся историческими изысканиями. Уголок губ Геральта дрогнул в подобии улыбки. Это был плохой план. Безумный, строящийся на сказках. Но это был план. И в нём была тень надежды, тонкая, как паутинка, но реальная. — Ладно, учёный муж, — пробурчал Геральт, вставая и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Говори, с какой ветхой книжки или старого пьяницы нам начинать? Рассвет не за горами. А заложники — ждут. — Предлагаю не затягивать с теорией, а сразу проверить её на практике, — сказал Регис, захлопывая тяжёлый фолиант. Пыль взметнулась золотистым облаком в луче света из склепа. — Отправимся в те самые горы. Сейчас. — Без лишних слов, — нарочито согласился Геральт, уже проверяя крепление мечей за спиной. Путь их лежал на север, в зубчатые хребты, венчавшие долину Туссента как корона из камня. Они шли тенистыми оврагами и высохшими руслами, минуя патрули. Нильфгаардцев было много — слишком много. Как ржавчина, они проступали на зелёном теле долины: дозоры на дорогах, конные разъезды у деревень. Один раз они, притаившись в зарослях дикого винограда, видели саму Элеонору Зи-а-Нель. «Боевая Эль» гарцевала перед своими всадниками у покосившейся мельницы, отдавая резкие, отрывистые приказы. Её златые волосы, собранные в тугой воинский узел, сверкали на солнце как шлем. Глаза сканировали окрестности с холодной, хищной методичностью. Они затаили дыхание, пока отряд не умчался прочь. Сама гора встретила их молчанием и ветром. Они осторожно, как на охоте за зверем пугливым и умным, обыскивали склоны, осматривали пещеры, заглядывали на узкие карнизы. Встретили лишь стаю накеров, глупых и агрессивных. Пришлось пустить в ход сталь и знаки — короткая, жестокая схватка в гравийном осыпе, после которой воздух пах железом и серой. Потом нашли вход в ущелье — узкую, тёмную щель в теле скалы. Геральт хрипло выдохнул, доставая маленький пузырёк. Эликсир «Кошка» обжёг горло, и мир окрасился в ядовито-зелёные, чёткие тона. Тьма отступила, открывая каждую трещину, каждый камень. Регис шёл рядом без помощи зелий — его вампирское зрение пронзало мрак без усилий. Ущелье оказалось тупиковым и безжизненным. Лишь на самом дне, среди валунов, они нашли то, что осталось от тех, кто искал славы до них. Трое. Вернее, то, что от них осталось: потрёпанные доспехи с гербами Туссента, поблёкшие плащи и кости, обглоданные временем и мелкими падальщиками. Регис склонился над одним из скелетов, аккуратно поддевая ногтем потрёпанный клочок пергамента, зажатый в костлявых пальцах. Развернул и прочёл вслух, его голос в каменном мешке звучал странно гулко: — «Тем, кто читает сие письмо… Значит, меня давно нет. Я пал смертью храбрых в сем ущелье, за честь своей любимой, для которой я поклялся принести голову какого-то монстра. И я… я тысячу раз пожалел. Уж лучше б я набил кому-нибудь морду…» Он умолк, и по его губам скользнула тонкая, печальная усмешка. Геральт фыркнул, бросая взгляд на останки. — Итог типичный. Романтика кончилась, а монстр, судя по всему, даже не узнал, что за него бились. Они выбрались обратно на солнце. Геральт, стряхивая с сапог пыль ущелья, зароптал: — Ни следа. Ни пера, ни… говорящего помёта. Надежда, как дым, ускользает. Регис на миг приуныл, его учёный энтузиазм померк. Но уже через мгновение он выпрямил плечи. — Нет, друг мой. Это лишь означает, что он умён и осторожен. Не каждый день встретишь в горах гуманоида, жаждущего болтовни. Продолжим. Есть ещё хребты, ещё утёсы. Они шли дальше, их тени удлинялись. Заглянули в пару заброшенных хижин. В одной обнаружили то, что когда-то было семьёй — три скелета, обнявшихся в последнем, вечном ужасе. Обстоятельства смерти были непонятны, но воздух в лачуге был тяжёл и несвеж. Геральт, не говоря ни слова, собрал останки, вынес наружу и поджёг знаком Игни. Пламя ярко вспыхнуло, пожирая кости и скверну. Регис молча наблюдал, одобрительно кивнув. Так было правильнее. Так — надёжнее. Они уже собирались сделать привал у старого, сломанного дуба, когда до них донёсся звук. Сначала — низкий, гортанный рык, от которого зашевелились волосы на затылке. Затем — мощный, шелестящий свист рассекаемого воздуха. Крылья! Огромные крылья! Сердца их забились чаще. Они метнулись на звук, продираясь через кустарник, взбираясь на очередной каменистый выступ. И замерли, разочарование ударившее, как кулаком под дых. На фоне багровеющего неба кружил не грифон. Это был туссенский вилохвост — огромный, хищный и величественный, но всего лишь зверь. Умная птица, не более. Она описывала круги над своим гнездом на соседней скале, бдительно охраняя его. — Чёрт, — выдохнул Геральт, с силой пнув камень. Тот с грохотом покатился вниз. Они осторожно, стараясь не привлечь внимания пернатого хозяина, отступили на безопасное расстояние. Поиски продолжались, но запал гас. Они брели уже почти без цели, усталые, пропахшие пылью и разочарованием. Возле развалин небольшой сторожевой крепости, где когда-то давно маячили огни, а теперь царили лишь совы да летучие мыши, они присели отдохнуть. Геральт расстелил плащ на камне, Регис достал флягу с водой. Говорили ни о чём — о качестве горного воздуха, о стойкости лишайников. И в этот момент услышали голоса. Не птичий щебет, не звериный рык. Человеческие голоса. Низкие, деловые. Они мгновенно замерли, слившись с тенью развалин. Мимо, по старой, почти забытой тропе, шли четверо. Геральт сразу узнал их по одежде. Не блеск нильфгаардской стали, не пёстрые цвета туссентских дворян. Это были охотники за колдуньями. Строгие, тёмные дублеты без лишних украшений, практичные кожаные бриджи, тяжёлые сапоги. На поясах — арбалеты с серебряными болтами, связки гримуаров, амулеты для защиты от чар. Лица — жёсткие, выветренные, с холодными глазами фанатиков или высокооплачиваемых профессионалов. — Охотники? Здесь? — прошептал Геральт, брови поползли к волосам. — Как они пересекли границу? — Будь Нильфгаард столь любезен, мог и разрешить, — так же тихо предположил Регис. — На почтительном расстоянии от дворца, разумеется. «Очистить» окрестности от нечисти… в их понимании. — Возможно, — пробурчал Геральт, не сводя глаз с уходящих фигур. — Давай проследим. Они шли за охотниками, как тени, используя каждый камень, каждую складку местности. Те двигались уверенно, знали куда идут. Тропа вилась, петляла, спускалась в небольшую, скрытую лесом лощину. И открыла вид на карьер. Это был старый, заброшенный карьер. Стены из жёлтого песчаника уходили вглубь земли уступами, образуя гигантскую каменную чашу. И чаша эта кишела жизнью. Людей в тёмных дублетах было много. Геральт, быстро оценив, насчитал больше полутора сотен. Они сновали как муравьи: разбивали палатки, разводили костры, чистили оружие у импровизированных наковален. Но не это приковало взгляд. Прямо посреди карьера, на голой земле, стояла клетка. Не деревянная, а кованая из толстых железных прутьев, таких массивных, что они, казалось, вросли в камень. И в этой клетке что-то было. Что-то большое, покрытое взъерошенными перьями цвета потухшего золота и бронзы. Оно лежало, свернувшись, и лишь изредка вздрагивало могучим крылом, отчего железо звенело жалобно и глухо. Рядом с карьером, на самом его краю, под навесом из походного брезента, был устроен нечто вроде штаба. Там, за грубым столом, сидел человек в таком же тёмном дублете, но с нашивками из серебряных шнуров. Главарь. Он что-то говорил подошедшему к нему охотнику, тыча пальцем в разложенные карты. Геральт и Регис прильнули к камням на верхнем уступе, скрытые выступом скалы. Ветер донёс до них запах — человеческого пота, дыма, раскалённого металла… и слабый, терпкий, совершенно нездешний запах — запах магии, тоски и старых перьев. — Кажется, — тихо произнёс Регис, и в его голосе звучала смесь триумфа и тревоги, — мы нашли не только говорящего грифона, друг мой. Мы нашли его тюрьму. Геральт выругался тихо, но с такой силой, что, казалось, камень под его ладонью должен рассыпаться в песок. — Задача, — пробормотал он, — перестала быть сложной. Она стала самоубийственной. Он прикидывал шансы. Полтора сотни фанатиков или профессионалов — без разницы. Сто пятьдесят арбалетов, полторы сотни клинков, горы серебра против нечисти. Атака приведёт лишь к одному: первые же болты полетят не в них, а в клетку. Убить грифона для них — дело двух секунд. — Значит, я пойду договариваться, — тихо сказал Геральт, не отрывая взгляда от лагеря. — А ты, Регис, если заметишь, что моя попытка не увенчалась успехом… — …придумаю что-нибудь. Уже, — спокойно перебил вампир. Его тон был обманчиво лёгок. — Только, умоляю, постарайся, чтобы тебя не убили на пороге, друг мой. Если что — я прыгну туда. И буду биться. Либо… приведу помощь. — Какую помощь? — Геральт обернулся, удивление на мгновение затмило ярость. — Терпение, — Регис мягко улыбнулся, и в его тёмных глазах вспыхнула искорка того самого, старого безумия, что вело его когда-то в самые немыслимые авантюры. — Удачи, Геральт. Ведьмак вышел из-за укрытия, ступив на пыльную тропинку, ведущую ко входу в карьер. Двое охранников у ворот — крупные, с лицами, вырубленными из гранита равнодушия, — мгновенно насторожились. Их движения были отлажены: без лишних слов, арбалеты взвели и навели, болты с тупыми, раздробляющими наконечниками (идеальными против брони и костей) смотрели прямо в его грудь. — Стой. Кто идёт? — Пришёл к вашему начальству. С предложением. — Ты… мутант? — спросил страж, и в его голосе не было вопроса, лишь констатация мерзости. — Да, — коротко бросил Геральт. Страж кивнул напарнику. Ворота, грубые, из неокоренных брёвен, со скрипом открылись. Один остался на посту. Второй, не опуская арбалета, жестом велел Геральту идти вперёд, сам следуя в двух шагах сзади. Целился меж лопаток. Шёл, и на него смотрели. Десятки пар глаз — холодных, оценивающих, враждебных. Кто-то харкнул, плюнув в пыль у его сапог. Кто-то бросил сквозь зубы: «Ублюдок…» Кто-то громко, с вызовом рявкнул: «Какого хрена это забыло тут? Это ещё что за птица?» Он спускался по грубо вырубленным в песчанике ступеням вниз, в чашу карьера. Мимо клетки. Не мог не посмотреть. И увидел не просто чудовище. Он увидел взгляд. Из-за железных прутьев на него смотрели глаза. Не птичьи, не звериные. Человеческие. Невероятно старые, затравленные, полные такой бездонной, застывшей скорби, что на миг у Геральта перехватило дыхание. В них читалось узнавание — не ведьмака, а ещё одного пленника этой жестокой, железной реальности. Они смотрели друг на друга, и время словно растянулось. Пока грубый толчок приклада в спину не заставил Геральта споткнуться и отвести взгляд. Его привели к навесу. Главарь, мужчина с лицом, изъеденным оспой и шрамом через губу, прервал беседу с двумя советниками. Увидев Геральта, он медленно, словно диковинный экспонат, обвёл его взглядом. — Вот так удача, — произнёс он с лёгким, неприятным акцентом. — Мутант. В моём лагере. — Он откинулся на спинку походного стула. — Говори. С чем пришёл? — У меня деловое предложение, — начал Геральт, держа голос ровным и нейтральным. — Я ценитель всего… необычного. И так вышло, что этот грифон мне необходим. Назови цену. Главарь задумался, почесав шрам. Потом усмехнулся. Звук был похож на скрип ржавых петель. — За грифона? Хм. Твою жизнь. Значит, вас — двоих. — Недоумеваю. — Войдя сюда, мутант, ты уже подписал себе приговор быть схваченным, — голос главаря стал тише и опаснее. — Видишь ли, я своего рода коллекционер. Но не ценитель, как ты. — Он рассмеялся, и смех его был грозным и пустым. — Коллекционер реликвий. И ты — редкий экземпляр. Геральт резко, почти неосознанно, бросил взгляд вверх, на тот уступ, где должен был быть Регис. Это была доля секунды. Но её заметили. — Схватить его! — рявкнул главарь. Руки схватили его сзади, ещё до того, как пальцы коснулись рукояти серебряного меча. Их было слишком много. Они валили его на землю, давили весом, ловко и грубо связывали руки за спиной сыромятными ремнями, которые впивались в кожу. Геральт боролся, молча, яростно, но против пятнадцати человек — бессмысленно. Его подняли на ноги. Главарь подошёл вплотную. От него пахло дешёвым табаком, потом и железом. — Видишь те пять закрытых клеток? — он ткнул пальцем в сторону. Геральт, отплевываясь от крови с разбитой губы, посмотрел. За решётками виднелись: живой, но избитый и апатичный горный тролль; расчленённые, аккуратно разложенные части великана; труп волколака с серебряным болтом в глазнице; изуродованная виверна; и, в самой дальней клетке, шевелилась что-то тёмное и костлявое — кладбищенская баба, живая, но, судя по всему, усмирённая мощными чарами. — Это мои реликты. И реликты Иерарха Хемельфарта, — с гордостью произнёс главарь. — Мы работаем на него. На Вечный Огонь. И очищаем мир от грязи. Не то что вы, ведьмаки. Вас давно пора к новому виду чудовищ причислить! — Он осклабился, обнажив кривые зубы. — Сегодня как раз привезём новую клетку. Подходящего размера. По его приказу Геральта, скрученного, отволокли и бросили у входа в тёмную пасть старой шахты. Два охранника встали рядом, перекидываясь шутками, которым вторил хохот из ближайшей палатки. На уступе, за камнями, Регис видел всё. Он не дрогнул. Не зарычал. Его лицо стало похоже на маску из бледного мрамора. Только в глубине глаз загорелся холодный, нечеловеческий огонь — не ярости, а решимости. Он отполз назад, вскрыл тайник со своими вещами, и через мгновение его фигура, растворяясь в сумерках, помчалась прочь от карьера. Не в сторону города, не к дворцу. Он нёсся вниз, к винодельням, к тёмным, тихим хуторам, где жизнь текла по своим, древним законам. — Держись, друг, — шептал он, и слова терялись в свисте ветра. — Держись. Я мигом. Мигом приведу такую помощь, перед которой их Вечный Огонь покажется жалкой свечкой на ветру. ——— Регис бежал. Земля под ногами мелькала, сливаясь в тёмную полосу. Он летел, используя вампирскую скорость не для охоты, а для спасения — ирония, которую он оценил бы в иной обстановке. Сердце (давно небившееся по-настоящему) сжималось от тревоги за Геральта. Мысль о железной клетке и фанатиках с серебряными болтами заставляла его двигаться быстрее, чем когда-либо за последние десятилетия. Он вырвался на открытую тропу, ведущую к виноградникам. И замер. Впереди, как стена из стали и дисциплины, стоял конный отряд. В авангарде, недвижимая и зоркая, была Элеонора Зи-а-Нель. Её златые волосы, заплетённые в тугой, сложный узел воина, сверкали под луной как шлем. Даже после долгого дня в седле и в доспехах, в них читалась привычка к порядку и уходу — они были чисты, и от них, когда ветерок доносил его до нечеловеческого обоняния Региса, тянулся едва уловимый, но явный шлейф — запах дорогих нильфгаардских масел с оттенком горных трав и лаванды. Контраст между этой изысканностью и грубой сталью её лат был поразителен. Отряд заметил его мгновенно. Кольцо всадников сомкнулось вокруг него с отлаженной чёткостью. Арбалеты были направлены на него, но пальцы ещё не лежали на спуске — дисциплина. Эли выехала вперёд. Её глаза, цвета холодной стали, пронзили его. Взгляд был профессиональным, сканирующим: потрёпанный, но добротный камзол учёного, длинные пальцы, не приспособленные для грубой работы, умное, уставшее лицо с проницательным взглядом. И в этом взгляде, после первой волны оценки угрозы, промелькнуло нечто иное. Любопытство. Интерес. Он не походил ни на кого в этой долине — ни на напыщенных туссентских лордов, ни на грубых солдат. В нём была тишина библиотек и глубина, которую она, привыкшая читать людей по их действиям, не могла расшифровать сходу. — Кто таков? — её голос был ровным, командирским, но лишённым немедленной агрессии. — Эмиель Регис Роггевеен, скромный учёный-гербалист и, в данный момент, несчастный путник, нарушивший комендантский час, — он слегка склонил голову. Его улыбка была тонкой, почти невидимой, но она достигла цели — смягчила натянутую струну напряжённости в воздухе. Он ловко ввернул пару изысканных, самоуничижительных фраз о своей «нелепой страсти к ночным травам». Эли слушала. И этот интерес, едва тлевший, разгорался. Она была солдатом до мозга костей, но её ум жаждал сложности. Мускулистые хвастуны, слащавые поэты и даже властные правители начинали казаться ей плоскими, предсказуемыми. А этот… этот «скромный учёный» смотрел на мир (и на неё) так, будто видел насквозь, но из вежливости делал вид, что нет. Его спокойствие было не трусливым, а… всеобъемлющим. Это задевало, интриговало и раздражало одновременно. Она резко встряхнула головой, отгоняя эти мысли как ненужную роскошь. — Нарушение комендантского часа карается арестом, мистер Роггевеен. У нас есть специальные камеры для выяснения мотивов ночных прогулок, — её тон стал жёстче, но в нём, к её собственному удивлению, оставалась капля игры. — Признаться, редко встретишь такого… красноречивого и учтивого потенциального узника. Было бы интересно побеседовать в более формальной обстановке. Регис уловил всё: учащённый пульс под кирасой, едва заметное расширение зрачков, тот самый, тончайший аромат шампуня, смешанный с естественным запахом её кожи — чистым, горьковато-солевым, по-своему притягательным. Он видел конфликт в ней — между долгом и любопытством. И этим нужно было воспользоваться. Он стал прямолинейным, как клинок. — Вам нужен не я, командир. Вам нужен Геральт из Ривии. Тот, кого вы не можете отыскать. Эли насторожилась, её пальцы сжали поводья. — Продолжайте. — Вы не можете его найти по одной причине: он уже в плену. Не у вас. У охотников за колдуньями, которые устроили тайную зачистку в этих горах. Их лагерь — в заброшенном карьере старой шахты. Всё, что вам нужно, — это либо договориться с ними… либо сделать то, что у вашего отряда получается лучше всего, — закончил Регис, и в его тоне прозвучала ледяная констатация факта. Эли смутилась на мгновение, её мысли лихорадочно заработали. Потом её глаза сузились. — С чего бы тебе нам помогать? Я уверена, ты, как и все здесь, не в восторге от нашего присутствия. — Я, как и все разумные существа, хочу, чтобы эта ситуация разрешилась с минимальными потерями, — парировал Регис, его голос был гладким, как шёлк. — А корень ситуации, как я понимаю, именно этот ведьмак. Вот и вся моя логика. Устраните корень — ослабите ствол. Я просто указываю вам, где этот корень сейчас находится.Моя мотивация — скучный практицизм и желание вернуться к своим тихим травам. И, возможно, — он позволил себе ещё одну микроскопическую улыбку, — избежать той самой спецкамеры. Эли колебалось секунду, две. Доверие боролось с осторожностью. Но расчёт был верен: цель была важнее происхождения информатора. — Ведите, — сказала она наконец, и это был приказ. Регис ответил поклоном, в котором была изящная, старомодная галантность, словно он приглашал её на танец, а не на штурм. — Куда? — спросила она, уже поворачивая коня. — Туда, где кончается вино и начинается камень. Карьер. — Садитесь, — бросила она через плечо. — Сюда. Быстрее будет. Регис легко, почти беззвучно, взгромоздился в седло позади неё. Коснувшись её спины, он почувствовал, как её мускулы под доспехом на мгновение напряглись, а затем — осознанно, усилием воли — расслабились. Её сердце застучало чаще. — Держитесь, — сказала она, и в этих двух словах был и приказ, и что-то ещё — вызов, а может, и предупреждение самой себе. Она скомандовала отряду, вонзила шпоры, и конь рванул вперёд. Регис обхватил её за стан, чтобы не слететь. Он почувствовал, как она вдохнула глубже, как её тело на миг отозвалось на это вынужденное объятие не сопротивлением, а почти рефлекторным ответом — давно забытым, женским, глубоко запрятанным. «Боги, он… лёгкий. И пахнет не потом. Пахнет старыми книгами, полынью и чем-то холодным, как ночной воздух с гор. Кажется, я свезу его в ту самую камеру просто для беседы…» — пронеслось у неё в голове, и мысль эта была так нелепа и опасна, что она чуть не фыркнула. Она подавила её, сосредоточившись на дороге. Регис же, прижавшись к её спине, улавливал всё: ритм её сердца, теплоту тела сквозь сталь, тот самый тонкий, дорогой аромат её волос, который теперь смешивался с запахом кожи, пота, металла и скорости. Он закрыл глаза на мгновение, не столько от наслаждения этим странным, интимным моментом в эпицентре бури, сколько чтобы сосредоточиться. «Держись, Геральт. Я везу тебе не помощь. Я везу тебе бурю в юбке и стальных латах. И, кажется, это именно то, что сейчас нужно». И они понеслись, всадники Империи и их таинственный проводник, в сторону гор, где в железной клетке томились два пленника — один со словами, другой — в тишине отчаяния. ——— Время в карьере текло иначе. Оно тянулось, густое и тяжёлое, как расплавленный свинец. Геральт лежал у входа в шахту, спиной к холодному, шершавому камню. Его взгляд, казалось, был пуст, но внутри него кипела работа: оценка сил, расчёт дистанций, поиск слабых точек. Его слух, обострённый остатками зелий, уловил новый шум у ворот — приглушённую борьбу, отчаянный шёпот. В карьер втолкнули двух новых пленников. Мужчина лет сорока, в бархатном камзоле, теперь покрытом дорожной пылью и дыркой от крюка. И женщина — на вид сестра или жена, в простом, но чистом платье из льна, с вышитым у ворота скромным узором. Её волосы цвета спелой пшеницы выбились из аккуратной косы, обрамляя бледное, испуганное лицо с широко распахнутыми глазами. Главарь вышел к ним, помахивая потрёпанным гримуаром, который он держал в руке, как вещественное доказательство. — Колдун и колдунья! — провозгласил он, и его голос гулко разнёсся по каменным стенам. — Пойманы при совершении тёмного обряда с использованием сего скверного фолианта! Вы отрицаете?! — Это… это книга заговоров моей бабки! — закричал мужчина, его благородное лицо исказил ужас. — Мы читали заклинание на изгнание духов из погреба! Там крысы завелись, и молоко скисало! Это просто деревенский обряд! — Духов? — главарь язвительно ухмыльнулся, приближаясь. — Вы призывали не духов. Вы призывали нечисть. Я сам видел знаки, начертанные мелом. Знаки, известные нам, служителям Вечного Огня! Вы хотели наслать порчу на соседа? Или, может, на весь этот край? — Нет, клянусь! — вскрикнула женщина, и её голос, мелодичный даже в страхе, зазвенел в тишине. — Мы просто хотели очистить дом! Это старинный обычай! Главарь слушал их, но его глаза уже не видели оправданий. Они скользили по фигуре женщины, задерживаясь на округлостях груди, подчёркнутых простым покроем платья, на тонкой талии, перехваченной шнуром. В его взгляде вспыхнул знакомый Геральту огонёк — смесь фанатичного убеждения и низменного желания, где одно служило оправданием для другого. — Обычай… — прошипел он. — Обычай служить тёмным силам. Ваши слова — ложь, прикрывающая ересь. — Он сделал знак своим людям. — Мужика — взгреть. Пусть вспомнит, как следует каяться. А эту… в мою палатку. Её душу нужно… очистить особо. Лично. Дворянина окружили. Дубинка со свистом опустилась на его спину, заглушая крики. Женщину же, не слушая её мольб, потащили через карьер. Геральт, не желая того, видел, как при движении ткань её платья обрисовывала линию бедра, как трепетало у горла кружевное напряжение ворота. Была в ней простая, здоровая красота, которая сейчас делала её положение лишь опаснее. И в этот момент Геральт, отводя взгляд от этой сцены, поймал другой взгляд. Из железной клетки. Грифон не спал. Его огромная, покрытая бронзовыми перьями голова была приподнята. И его глаза — уже не просто полные скорби, а пылающие немой, древней яростью — были устремлены на главаря. В них не было животной злобы. Было понимание. Понимание несправедливости, понимание насилия, понимание того, что происходит с женщиной. И в этой ярости была такая человеческая, такая осознанная ненависть, что Геральт на миг забыл о собственных оковах. Их взгляды встретились — взгляд ведьмака и взгляд проклятого человека в обличье зверя. И в этой тихой точке карьера, среди хаоса и жестокости, родилось молчаливое соглашение. Я вижу. И ты видишь. Всё это заняло секунду. Потом женщину втолкнули в палатку напротив. Полог задернулся. Сначала — голоса. Угрожающий бас и слёзные мольбы. Потом — звук пощёчины, сдавленный вскрик. Потом — долгий, мерзостный звук рвущейся ткани. Лён не звенел, как шёлк, он сопротивлялся с тихим, грубым хрустом, прежде чем поддаться. Геральт, против воли, видел тени на полотне палатки, освещённые изнутри фонарём. Он видел, как главарь, огромный и тёмный, навалился на согнутую, сопротивляющуюся тень. Видел, как с женщины сдернули остатки платья, и на холсте полотна на мгновение чётко обозначился изгиб её обнажённой спины, линия плеч, овал головы, запрокинутой в беззвучном крике. Была в этой тени мимолётная, трагическая грация — последний всплеск красоты перед уничтожением. Потом тени слились в одно грубое, качающееся пятно. Звуки были хуже. Приглушённая борьба, тяжёлое, сопящее дыхание мужчины, короткий, болезненный стон женщины, потом — ритмичный, влажный шорох, перемежаемый её прерывистыми, заглушёнными рыданиями. И скрип койки, навязчивый и пошлый, будто биение больного сердца этого места. Его охранники, два здоровых детина с тупыми лицами, лениво переглянулись. — Ишь, командир работу нашёл, — флегматично заметил первый, почесав в паху. — Да-а… — протянул второй, задумчиво глядя вслед. — Мне бы тоже в палатку к ним. А то, понимаешь, свербит уже. Геральт сплюнул. Во рту был вкус железа и беспомощной ярости. Он отвернулся к камню, но не мог заткнуть уши. А из клетки доносилось низкое, едва слышное ворчание — не рык зверя, а глухой, яростный стон твари, в груди которой болела человеческая душа, вынужденная быть свидетелем. Этот звуок был созвучен тому, что кипело в самом Геральте. Не просто гнев. Холодная, кристаллизованная решимость стереть это место с лица земли. Начать с этих двух охранников. Потом — с того, кто в палатке. А потом — со всех остальных. Он копил силы. Каждое дыхание было теперь не просто отдыхом. Оно было отсчётом до начала расплаты. Полог палатки откинулся. Главарь вышел, запыхавшийся, с жирным блеском пота на лбу и довольной усмешкой на лице, искажённом шрамом. Он потягивался, будто после доброй тренировки, и его голос, хриплый и громкий, прорезал вечерний воздух карьера. — Хороша баба! — провозгласил он, обращаясь ко всему лагерю, как актёр — к залу. — Прям чистый мёд! И знайте — только моя! Кто пальцем тронет — тому палец отрублю, а потом и голову! Всем ясно?! Из палатки донёсся приглушённый, разбитый плач. Главарь махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливого комара. Его взгляд упал на тело дворянина, которое всё ещё лежало там, куда его сбросили. Кто-то из охотников уже стащил с него сапоги и хороший пояс. Глаза были открыты, смотрели в серое небо, но в них не было ни боли, ни страха — лишь пустота. Грудь не поднималась. — На кой хер вы его замочили, идиоты?! — рявкнул главарь, но в его голосе не было настоящей злости, лишь досада коллекционера, испортившего экспонат. — Он же мог выкуп дать! Или на работу в каменоломнях сгодился! Его правая рука, здоровяк с шеей, как у быка, пожал плечами. — Увлеклись, командир. Не гневайся. Он очень уж… громко кричал. Мешал твоему… отдыху. — Он хитро подмигнул, и несколько охотников вокруг хрипло засмеялись. Здоровяк, ободрённый смехом, продолжил, понизив голос, но так, чтобы слышали многие: — Нам бы, командир, тоже бабёнок в лагерь не помешало. Для души, так сказать. А то у всех руки чешутся и ещё кое что. Слова эти, как искра, упали в бочку с порохом. Со всех концов карьера послышались одобрительные возгласы, кто-то стукнул мечом о щит, кто-то присвистнул. Напряжение, томившее людей в перерывах между жестокостью, вырвалось наружу — грубое, требовательное. Главарь замер, и его лицо, секунду назад такое самодовольное, потемнело. Он медленно обвёл взглядом своих людей, и в его глазах вспыхнула не ярость, а холодное, презрительное превосходство. — А ну, молчать! — его голос упал до опасного шёпота, который, однако, был слышен всем. — Вы что, забыли, где находитесь? Мы — Серп и Молот Вечного Огня, а не шайка похотливых разбойников! Вернёмся в Новиград — на зарплату сходите в бордель, к чертям! А я… — он выпрямился, и в его позе появилась странная, извращённая гордость, — я давно искал женщину. Постоянную. Чистую. С фигурой, чтобы загляденье, и чтобы… — он цинично усмехнулся, — ноги раздвигала, когда я прикажу, а не когда ей взбредёт. Чтобы была моей. Вам, скотам, этого не понять. Вам — раз перепихнуться, и хватит. А в мире есть кое-что большее. Есть власть. Над душой и телом. И я её сейчас почувствовал. Речь его, грязная и лицемерная, резала слух, как тупое лезвие. Геральт, прикованный к месту, чувствовал, как по его спине пробегают мурашки от омерзения. Он знал, что такое любовь — яростная, трагическая, всепоглощающая. Знал, что такое страсть — и светлая, и тёмная. Но то, что изрыгал этот человек, было пародией на всё это. Это была сентиментальность палача, оправдывающая его садизм. Было противно дышать одним воздухом с этими существами, и Геральт снова почувствовал ту же тошноту, что и в болотах Вызимы, среди упырей и гулей. По крайней мере, те не лицемерили. А главарь, видя, что его слова произвели нужный эффект — смесь зависти и подобострастия на лицах охотников, — вдруг громко, театрально рассмеялся. — Ладно, хватит болтовни! Пойду-ка я на второй круг, пока не остыло! — крикнул он, уже полностью играя для своей гнусной аудитории. — Надо новую собственность к рукам приучать! И он, с размахом откинув полог, снова скрылся в палатке. На этот раз не было даже короткой борьбы. Только его настойчивый, властный голос, глухой и неразборчивый, и — почти сразу — новый визг женщины. Но теперь в этом визге не было прежней энергии отчаяния. Это был тонкий, разбитый, почти механический звук, словно её душа уже отступила куда-то далеко, оставив тело на произвол боли и унижения. Потом стон сменился монотонными, приглушёнными рыданиями, поверх которых накладывался тяжёлый храп и довольное бормотание главаря. Охранники у Геральта переглянулись. Первый тихо выругался: — Зазнался, сука… «Власть над душой». У меня бы такая баба была — я б её… — Молчи, — оборвал его второй, но в его глазах тоже горела тёмная, завистливая искра. — Он же командир. Ему можно. А из железной клетки, из глубины бронзовых перьев, снова донёсся звук. На этот раз это был не стон. Это был низкий, вибрирующий гул, похожий на скрежет гигантских зубов о камень. Грифон не просто смотрел. Он слушал. И в этом звуке, который больше чувствовался кожей, чем ушами, была такая концентрация древней, хищной ярости, что даже охранники невольно смолкли и покосились в сторону клетки. — Ишь, тварь рычит, — неуверенно пробормотал один из них. — Заткнись, — прошептал второй. — Не надо её злить. Геральт встретился взглядом с горящим взором из-за прутьев. В этой немой точке, в самом центре ада, они снова поняли друг друга. Ждать было больше нечего. Каждая секунда этого спектакля была пыткой. И когда придёт время платить по счетам, они начнут с этой палатки. Пока главарь, упиваясь своей новой «собственностью», измышлял всё более изощрённые способы сломить волю узницы, чьи крики, сначала полные борьбы, а потом — одной лишь животной боли, периодически разрывали вечерний воздух карьера, Геральт перестал ждать. Боль в его запястьях от тугой сыромятной верёвки стала фоном. Он сосредоточился. Охранники увлеклись оживлённым, похабным спором о том, чья очередь «присмотреть за бабой», когда командир наиграется. Геральт закрыл глаза, сконцентрировался на малейшем течении Хаоса. Это было сложно без жеста, но не невозможно. Он представлял точку жара между ладонями, сжатыми за спиной. Сперва — лишь слабое тепло, потом — жгучий прилив. Игни. Первый выброс был слабым, лишь опалил ремни и больно обжёг его собственную кожу. Второй — точнее. Он почувствовал, как волокна натягиваются, трещат и тлеют. Запах горелой кожи и пеньки ударил в нос. В тот момент, когда один из охранников, уловив движение или дымок, начал оборачиваться, Геральт резко повалился на спину, придавив тлеющую верёвку своим весом и потушив её. Боль в обожжённых запястьях была острой и ясной. Но яснее было другое чувство — свобода. Он оставил руки за спиной, сохраняя иллюзию связанности. Его мышцы, затекшие и онемевшие, теперь наполнялись тихой, смертоносной силой. Именно в этот момент по краю карьера, на его каменных уступах, словно из самой темноты, стали вырастать силуэты. Один, другой, третий… Целое кольцо всадников в нильфгаардских латах, чьи шлемы и наконечники копий холодно отсвечивали в последних лучах заката. Они стояли молча, безмолвная стальная стена, блокирующая все выходы. В лагере охотников поднялась волна встревоженного гула. Люди хватались за арбалеты, но куда целиться? Вверх? В эту безликую массу? Наступила тяжёлая, гнетущая тишина, которую нарушал лишь один звук: приглушённые, разбитые стоны из палатки главаря и его собственный хриплый, самодовольный голос: «Терпи, милая… я почти… о да-а-а…» И в эту гнусную паузу ворвался чёткий, металлический звук подков о камень. В проломе ворот карьера, в сопровождении десятка своих лучших бойцов, появилась Элеонора. И рядом с ней, с невозмутимым видом учёного, попавшего на военную прогулку, — Регис. Его взгляд мгновенно нашёл Геральта, и в его глазах мелькнуло что-то вроде «ну, я предупреждал, что помощь будет нестандартной». Геральт, всё ещё лежа в пыли, тихо выдохнул: «Ну, Регис… Из огня да в полымя…» В палатку главаря, невзирая на запрет, ворвался его здоровяк-помощник. Послышался сдавленный крик и яростный рёв: «Какого хера ты врываешься?!» — Командир, вам лучше выйти! — не сробел здоровяк. — Что там ещё?! — рявкнул главарь изнутри, его голос был полон раздражения и прерванного удовольствия. Он выскочил наружу, на ходу натягивая дублет, с расстёгнутой ширинкой и взъерошенными волосами. Его свинцовый взгляд скользнул по кольцу стали наверху, и его лицо на миг исказила гримаса чистой, животной злобы. «Вашу мамашу… Сколько же вас…» — Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — голос Эли прозвучал, как удар бича, разрезая напряжённый воздух. Главарь, оправившись, сунул руки за пояс, приняв вид хозяина положения, которого отвлекли по мелочи. — Вы… нильфгаардцы? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Да, — отрезала Эли, смотря на него сверху вниз с таким холодным презрением, что, казалось, воздух вокруг неё замерзал. — А теперь оденьтесь как подобает человеку, а не скоту на случке, и объясните своё присутствие. Главарь, побагровев, юркнул обратно в палатку. Регис и Эли тем временем спустились в карьер, их солдаты заняли ключевые точки, без слов взяв под контроль выходы. Проходя мимо, Регис встретился взглядом с Геральтом и подмигнул едва заметно, уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. Его взгляд скользнул дальше, к клетке. Грифон, увидев его, слегка шевельнул крыльями. В его древних глазах, всего мгновение назад полных ярости, промелькнуло что-то вроде… признания? Надежды? Облачившись в более презентабельный вид, главарь снова вышел, теперь в окружении своих самых верных головорезов. Две стены — чёрно-жёсткая дисциплина Нильфгаарда и мрачный, грязноватый фанатизм охотников — встали друг против друга. С задних рядов охотников донёсся сдержанный, похотливый шёпот: «Вот это баба… Жаль, с ней столько мужиков ходит…» Эли сделала вид, что не слышит, но её скулы напряглись. Она вышла на шаг вперёд. — Я — командир конного отряда Нильфгаардской империи, действующая по мандату лорда Карла. От имени Империи требую отчёта: что здесь происходит? Кто вы и на каком основании находитесь на этих землях? Главарь выпрямился, пытаясь казаться выше. — У меня есть договорённость, — начал он с напускной важностью. — С лордом Герольдом. На проведение рейдов против нечисти. С обоюдного одобрения — Иерарха Хеммельфарта и самого лорда-регента Туссента. Имя «Герольд» ударило по Геральту и Регису, как молот. Значит, эта мерзость была здесь не просто по стечению обстоятельств. Она была приглашена. — Понятно, — холодно кивнула Эли. — Тогда передавайте. У меня есть ордер на арест и доставку Геральта из Ривии. Того ведьмака, которого вы, судя по всему, пленили. Он нужен господину Герольду для правосудия. Лицо главаря расплылось в широкой, неприятной ухмылке. — Этот мутант — уже не просто пленник. Он — собственность. Ценный реликт, предназначенный для коллекции Иерарха Хеммельфарта. И я не отдам его вам. Даже если вы очень хорошо попросите. — Он насмешливо склонил голову. — Если ваш лорд Герольд так сильно его хочет… пусть приедет сюда сам. С соответствующими полномочиями и… компенсацией. Тогда, быть может, я рассмотрю возможность передачи. Тут в разговор вступил Регис. Его голос прозвучал мягко, почти учтиво, но каждое слово было отточенным, как скальпель. — Уважаемый, позвольте дать совет, основанный на простой наблюдательности. Не стоит столь… ретиво гневить даму в броне. — Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. — Они, знаете ли, иногда рассерживаются. А рассерженная дама в броне с отрядом кавалерии — это сила природы, с которой даже самый пламенный фанатик вряд ли захочет иметь дело. Эли, почувствовав эту неожиданную, интеллектуальную поддержку, взорвалась. Вся её ярость, всё отвращение к этому месту и этому человеку вырвалось наружу. — Слушай сюда, мудрила! — её голос зазвенел сталью, слюна от яростного крика долетела до лица главаря. — У меня есть приказ! И я не уйду отсюда, пока его не выполню! И никто из вас, стоящих здесь, не помешает мне и моим солдатам! Никто! Главарь отпрянул, вытирая лицо. Ещё несколько минут назад он чувствовал себя богом и царём, ломающим женщину в своей палатке. А сейчас другая женщина, в стальной кирасе, с холодными глазами и голосом командира, отчитывала его, словно мальчишку, пойманного на гадости. Его уверенность дала трещину. В его свинцовых глазах мелькнуло осознание: перед ним не испуганная деревушка и не одинокий ведьмак. Перед ним — машина Империи. И у неё свои правила игры. — А мне плевать, знаете ли! — рявкнул главарь, грубо вытирая слюну с щеки. Напряжение, висевшее в воздухе, стало осязаемым, как запах озона перед ударом молнии. Люди в чёрном и люди в синем сжимали оружие, пальцы леденели на спусковых крючках арбалетов. И тут полог палатки дрогнул. Из него, спотыкаясь о порог, вывалилась женщина. Не платье, а лохмотья висели на ней, обнажая сине-багровые пятна свежих кровоподтёков на бледной коже. Её глаза, огромные и пустые от пережитого ужаса, метались, пока не нашли Эли. Она не закричала. Звук, вырвавшийся из её пересохшего горла, был похож на скрип ржавой двери: «По…моги…» Это было невыносимо. Где-то глубоко под сталью кирасы, под дисциплиной и приказами, в Эли что-то надломилось. Её лицо, секунду назад холодное и непроницаемое, исказила гримаса чистой, первобытной ненависти. — Ах ты… мразь! — её шёпот был страшнее крика. Она перевела взгляд с избитой женщины на главаря. Время словно замедлилось. Её рука метнулась к эфесу — не броском, а одним плавным, смертоносным движением. Тонкий нильфгаардский клинок вынырнул из ножен с тихим, зловещим шипением. Главарь, успевший за годы выживания развить звериную реакцию, рванул свой тяжёлый, широкий меч. Их клинки встретились не с чистым лязгом, а с глухим, яростным стуком, и между ними вспыхнул сноп искр, осветивший её перекошенное яростью лицо и его пьяный от бессильной злобы оскал. — Убить всех! — крик Эли прозвучал как сигнал к атаке для её солдат и как последняя спичка, брошенная в бочку с порохом. Верхние уступы ожили первыми. Ровный, методичный град арбалетных болтов обрушился вниз. Но охотники не были новичками. Многие успели укрыться за телегами, клетками, бросившимися на землю. Их ответные выстрелы были хаотичнее, но не менее смертоносны — болт с тупым наконечником впился в горло нильфгаардского арбалетчика, и тот, хватаясь за шею, бесшумно свалился вниз. Внизу, в чаше, ад разверзся мгновенно. Геральт не ждал. Мышцы спины и плеч, до того притворно расслабленные, взорвались силой. Он не просто вскочил — он рванулся вперёд с места, как спущенная с тетивы стрела. Первый охранник, услышав хруст гравия под его сапогом, начал оборачиваться. Он увидел лишь мелькнувший локоть, который с размаху врезался ему в кадык. Хруст был коротким и влажным. Второй охранник, его напарник, заворожённо смотревший на дерущихся командиров, опомнился, когда тень Геральта уже накрыла его. Он потянулся за мечом, но ведьмак был ближе. Вырвав из ослабевших пальцев первого охранника арбалет, Геральт, почти не целясь, всадил болт второму прямо в открытый от удивления глаз. Тот отлетел к стене шахты и медленно сполз по ней. Третьего и четвёртого, бросавшихся на него с разных сторон, встретила не сталь, а невидимая стена. Аард, выпущенный с концентрацией, которую давали только годы практики и смертельная необходимость, ударил их не просто волной воздуха, а сокрушительным тараном. Геральт видел, как искривляется воздух, как пыль и мелкие камушки летят впереди ударной волны. Охотников отшвырнуло, они перекувырнулись в воздухе и рухнули на камни, один с неестественно вывернутой рукой, другой — оглушённый. Эли и Главарь кружили в центре, как два смертоносных волчка. Это был танец контрастов. Эли парила — её шаги были короткими, точными, каждый удар клинка — молниеносным тычком в щель между пластинами его дублёного дублета, в сгиб локтя, в открытое после замаха бедро. Её меч оставлял не глубокие раны, а множество тонких, жгучих порезов, из которых сочилась кровь, отвлекая и раздражая. Главарь же был подобен медведю. Он бил реже, но каждый его удар, будто раскрошивший бы череп лошади, она была вынуждена либо принимать на клинок, отступая под страшной силой, либо уворачиваться с изящным, почти акробатическим перекатом. Он тяжело дышал, пот заливал его лицо, смешиваясь с кровью, но в его маленьких глазах горела упрямая, тупая ярость. Он пытался загнать её к стене, к груде ящиков, чтобы лишить манёвра. Регис, тем временем, был похож на тень, скользящую между вспышками насилия. Он не нападал. Он существовал на поле боя. Охотник, размахивая алебардой, пытался зарубить сдавшегося нильфгаардского солдата — и вдруг его оружие вылетело из рук, будто наткнувшись на невидимую преграду, а сам он, споткнувшись о внезапно подставленную ногу, грузно рухнул, ударившись головой о камень. Двое других, заметив «учёного», бросились на него с криками. Регис, не меняя выражения лица, сделал ловкое движение корпусом — один клинок просвистел в сантиметре от его груди, а рука второго вдруг болезненно хрустнула в запястье, заставив того вскрикнуть и уронить меч. Регис оттолкнул его в сторону, в гущу дерущихся солдат, и продолжил движение — его цель была чёткой: клетка с грифоном. Геральт, пробившись сквозь первых нападавших, наконец добрался до стола под навесом. Его мечи лежали там, будто ждали его. В момент, когда его пальцы сомкнулись на знакомых рукоятях из кожи ската, что-то в нём щёлкнуло. Рациональность, сдерживающая ярость, отпустила тормоза. Он развернулся, и два клинка превратились в смертоносный водоворот. Он не рубил в полную силу — экономил силы. Серебряный меч скользнул по шее охотника, вскрывая артерию тонким, почти хирургическим разрезом. Стальной клинок, описав низкую дугу, подсек подколенные сухожилия другому, а обратным движением рукоятью врезался в висок третьего. Он двигался вперёд, создавая вокруг себя зону чистой, эффективной смерти. Охотники, сначала рвавшиеся на него толпой, теперь отступали, образуя вокруг него неуверенное полукольцо, не решаясь броситься первыми. Именно в этот момент хаос обрёл новую, огромную форму. Кто-то, спасаясь от преследования солдат, в панике сорвал чугунный засов с клетки горного тролля. Массивная дверь с скрежетом отворилась. Сначала оттуда, ошеломлённая светом факелов и грохотом, показалась огромная, покрытая бородавками голова. Потом тролль выкатился наружу весь. Он был избит, из одного глаза сочилась густая жидкость, но ярость от долгого заточения сделала его слепым ко всему, кроме желания крушить. Его первый удар огромной, как бочонок, рукой разнёс вдребезги телегу с припасами. Вторым он швырнул в толпу охотников бочку, которая, крутясь, сбила с ног троих. Он не видел разницы. Он шёл напролом, и его путь вёл прямо к центру — туда, где Эли, сделав высокий прыжок, чтобы избежать горизонтального удара главаря, на мгновение зависла в воздухе, открытая. Тролль, увидев движение, инстинктивно швырнул в неё обломок тележного колеса. Эли, в полёте, сумела лишь подставить клинок. Удар пришётся вскользь, но чудовищной силы. Её отбросило, как щепку. Она врезалась в землю, и доспех с грохотом принял на себя весь удар. Воздух вырвался из её лёгких с хрипом. Она лежала, оглушённая, мир поплыл перед глазами. Главарь расхохотался, хрипло и победно: «Лежи, сука!» Регис метнулся к ней, но тролль, развернувшись, задел его отмашкой, как человека отмахиваются от назойливой мухи. Вампира отшвырнуло в сторону, он кубарем покатился по камням. Солдаты, увидев падение командира, бросились в отчаянную контратаку, но тролль лишь рычал, отбрасывая их удары, как булавой сметая первых смельчаков. Лишь Геральт имел опыт. Он не бросился в лоб. Пока тролль был повёрнут к солдатам спиной, ведьмак коротким, стремительным рывком оказался сбоку. Он не стал рубить — он колил. Два быстрых, как укусы гадюки, удара серебряным Арондитом врезались троллю в широчайшие мышцы спины, совсем неглубоко, но точно в нервные узлы. Тролль взревел не от боли, а от яростного удивления, и развернулся, забыв про солдат. Его маленькие, тупые глаза нашли Геральта. Пока чудовище поворачивало своё неуклюжее тело, ведьмак сблизился на опаснейшую дистанцию и швырнул ему в лицо полную горсть Игни. Не сгусток, а целую стену огня. Тролль завыл, закрывая лицо обожжёнными лапами, ослеплённый и в панике. Этого было достаточно. Геральт отпрыгнул назад, давая себе пространство для замаха, а затем вложил в следующий удар всю мощь мутантского тела, весь вес, всю ярость. Арондит, сверкнув в свете пожаров, вошёл глубоко в бок тролля, под ребро, с хрустом пробивая плотную, как дуб, шкуру и плоть, туда, где билось его огромное, неприкаянное сердце. Тролль не рухнул сразу. Он захрипел, пошатнулся, сделал ещё один неуверенный шаг и медленно, как подкошенное дерево, осел на колени, а затем на бок. Чёрная, густая кровь хлынула из раны, заливая камни. Он был ещё жив, тяжко хрипел, но уже не поднимется. Геральт не стал его добивать. Его взгляд, холодный и безжалостный, нашёл главаря. Тот, воспользовавшись суматохой, совершил то, что было для него логичным финалом «владения». Он подошёл к той самой женщине, которая, придя в себя, пыталась отползти в сторону. В его глазах не было даже злобы — лишь холодное, хозяйское раздражение, как у человека, который собирается прибить сбежавшую курицу. Он поднял свой тяжёлый меч. И Геральт бросился. Не из благородства. Из инстинктивной, животной ненависти ко всему, что олицетворял этот человек. Это был не рывок воина, а прыжок хищника. Они схлестнулись в трёх шагах от женщины. Главарь, увидя в его глазах не гнев, а пустоту смерти, инстинктивно отступил, приняв оборону. Но Геральт не атаковал мечом. Он ворвался в его периметр, в зону, где длинный клинок бесполезен. Удар локтем в солнечное сплетение заставил главаря выдохнуть весь воздух. Пока тот судорожно глотал его, Геральт, используя инерцию, нанёс точный, сокрушительный удар головой в переносицу. Хруст был слышен даже среди общего гама. Кровь брызнула фонтаном. Следующий удар — кулаком в висок, потом — коленом в пах. Это была не драка, а экзекуция. Геральт вымещал на нём всю боль этой ночи, всё отвращение, всю беспомощность, которую чувствовал, слушая крики из палатки. Он бил не чтобы убить сразу, а чтобы этот ублюдок почувствовал каждую каплю страдания, которое он принёс другим. Главарь, оглушённый, избитый, с разбитым лицом, упал на колени, выронив из ослабевших пальцев не только меч, но и связку ключей, звеняще упавшую на камни. Геральт подхватил её на лету и, не глядя, через всё пространство карьера, по высокой дуге, швырнул. Ключи, сверкая в огне, пролетели над головами дерущихся, прямо к Регису, который уже встал и был у клетки грифона. Вампир поймал связку, не проронив ни слова. Он был уже у клетки. — Я Регис! Я пришёл тебя освободить! — крикнул он, но в его голосе была не просьба, а констатация факта, звучащая странно громко в внезапно наступившей относительной тишине — бой вокруг них как будто затих на миг, заворожённый развязкой у центра. Грифон в клетке, наблюдавший за всей бойней, не двигался. Его огромные, золотистые глаза, в которых смешались века скорби и вспышка новой, дикой надежды, были прикованы к Регису. Потом он издал рёв. Это был не просто звук. Это был гул, исходивший из самой глубины его груди, вибрировавший в камнях под ногами, заставлявший дрожать железные прутья клетки. Звук освобождения и накопленной за два столетия ярости. Он оглушил всех, многие на миг зажали уши. Регис, не теряя ни секунды, подобрал ключ. Металл щёлкнул в массивном замке. Дверь, скрипя, отворилась. Грифон не вырвался. Он вышел. Медленно, величаво, словно король, покидающий темницу, которую сам для себя больше не признаёт. Каждый шаг его львиных лап отдавался глухим стуком. Он расправил крылья — сначала одно, потом другое, и они, огромные, покрытые бронзовыми перьями, заслонили свет факелов, отбросив на стены карьера колоссальную, трепещущую тень. Он обернул свой взор, полный нечеловеческого интеллекта и безмолвной благодарности, на Региса, слегка, по-птичьи, кивнув своей орлиной головой. Потом его взгляд, жёлтый и горящий, как расплавленное золото, скользнул по Геральту, по поверженному главарю, по всей этой бойне. Он не напал. Он сделал несколько разгонных шагов, его крылья взметнулись, подняв вихрь пыли, крови и пепла, и он взлетел. Мощные взмахи поднимали его выше, выше стен карьера. Он взмыл в темнеющее небо, сделал круг, а затем опустился на самый высокий утёс, нависающий над всем этим кошмаром. Он сел там, сложив крылья, неподвижный, как каменное изваяние горного духа, и смотрел вниз. Дозор. Свидетель. Союзник. Бой, после этого, затих быстро. Охотники, лишившиеся командира, увидевшие, как их «главный трофей» улетает на свободу, а на них смотрит и имперская кавалерия, ведьмак с двумя мечами, и теперь ещё этот древний ужас на скале, стали бросать оружие. Десять самых упёртых, пытавшихся прорваться к выходу, были скручены солдатами. Эли, оправившись, с помощью подбежавших бойцов поднялась на ноги. На её доспехе зияла вмятина, лицо было бледным, но в глазах, остекленевших от боли и ярости, всё ещё горел стальной огонь. Она отряхнулась, её взгляд, тяжёлый и неумолимый, нашёл сначала Региса, потом — Геральта. Ведьмака уже плотным кольцом окружили нильфгаардские солдаты. Не с копьями на перевес, а в готовой к бою стойке, их клинки и арбалеты были направлены прямо на него. В карьере воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, потрескиванием догорающих деревяшек и тяжёлым, клокочущим дыханием главаря, сидевшего на коленях в луже собственной крови, не в силах поднять голову. Геральт медленно, чтобы не спровоцировать солдат, вложил мечи в ножны за спиной. Он не смотрел на кольцо стали вокруг себя. Он смотрел через всё это пространство на Региса, стоявшего у опустевшей клетки. В его вопросе не было страха или отчаяния, лишь усталая, горькая ирония и потребность понять последний элемент безумной логики этого вечера. Его голос, охрипший от дыма и напряжения, прозвучал чётко, разрезая тишину: — Ну, Регис? И что дальше? Вопрос Геральта, брошенный через тишину, повис в воздухе недолго. Эли, опираясь на плечо солдата, услышала его. Её вздернутая бровь, смесь боли и ярости во взгляде, медленно сменилась леденящим осознанием. Она оттолкнула помощь, сделала шаг, потом другой, её раненое тело подчинялось чистой силе воли. — Вы… что, знакомы? — её голос прозвучал тихо, но с такой режущей чёткостью, что даже шёпот раненых на миг затих. Все взгляды — солдат, оставшихся охотников, самого Геральта — устремились на Региса. Вампир почувствовал, как неловкость ситуации обретает вес и плотность. Его ум, работавший со скоростью, недоступной человеческому восприятию, начал проигрывать десятки вариантов ответа, искажая их, отбрасывая, как неудачные ходы в шахматной партии, где ставкой была свобода друга. — Конечно! — ответил он наконец, разводя руками с самой обезоруживающей, учёной улыбкой, какую только мог изобразить. — Я же скромный, но известный в своих кругах гербалист. Меня многие знают в долине. Кто же не знает старика Региса с его диковинными травами? — Не юли, учёный! — голос Эли взметнулся, срываясь на хрипоту. Она подошла ещё ближе, и теперь в её глазах, помимо ярости, горел холодный огонь догадки. — Я больше чем уверена. Ты специально привёл нас сюда. Стравил с этими ублюдками. Не для правосудия. Чтобы выручить своего друга. Ведьмака. Регис открыл рот, начав витиеватую речь о стечении обстоятельств, о логике поиска корня проблемы, но Геральт грубо перебил его, не отводя взгляда от Эли: — Друг, это бесполезно. Она раскусила тебя. Как и я, впрочем. Регис замолк. Его поза, всегда такая немного театральная, слегка ссутулилась. Он лишь кивнул, смирившись. Маска учёного сползла, обнажив усталую, древнюю сущность, которая теперь просто ждала приговора. Эли выпрямилась, превозмогая боль в рёбрах. Её рука медленно поднялась, готовясь отдать роковой приказ. — У меня есть приказ. Взять Геральта из Ривии. Живым или мёртвым. И я… вынуждена его исполнить. — Даже после того, что он только что сделал? — голос Региса прозвучал негромко, но каждое слово било точно в цель. — Он спас тебя от когтей тролля. Он остановил того, — вампир кивнул в сторону окровавленного, полубессознательного главаря, — кто мучил невинную женщину. Он совершил то, что должно было быть твоей работой, командир. Разве долг слеп настолько, чтобы не видеть разницы между преступником и тем, кто карает преступников? Рука Эли замерла в воздухе. Её взгляд, острый как клинок, метнулся от Региса к Геральту, потом к огромному, неподвижному телу тролля, лежащему в центре карьера. Она увидела не просто тушу. Она увидела момент: свой собственный полёт, беспомощность, тень гибели, и седого мутанта, бросающегося между ней и смертью. Она увидела и другое: яростную, методичную расправу Геральта над главой этих тварей. В этом не было благородства. Была холодная, почти поэтичная месть за всех безгласных жертв этой ночи. И в этой мести было что-то, что отозвалось в её собственной, не высказанной до конца ярости. Она резко опустила руку, но не для приказа. — Уведите пленных! И этого… — она с отвращением ткнула пальцем в сторону главаря. — Живым. Он ответит перед имперским судом и перед своей жертвой. Она сама подошла к дрожащей женщине, всё ещё сидевшей на земле, закутанной в чей-то плащ. Её движения, когда она помогала ей подняться, были неожиданно мягкими. — Ты будешь свидетельницей, — тихо сказала она ей. — И потерпевшей. Никто больше не тронет. Увести её, позаботиться. Потом она вернулась. К Регису. К кольцу солдат вокруг Геральта. Тишина снова сгустилась, но теперь в ней вибрировало нечто иное — неопределённость. — Так что же? — Эли смотрела прямо на Геральта. — Что ты хочешь за свой… жест? Спасение командира вражеского отряда? Наверное, свободу? Она перевела взгляд на Региса, и в нём вспыхнула жёсткая ирония. — А как же твои слова, «учёный»? Что Геральт — корень всех проблем Туссента? Что его сдача разрешит всё? Геральт медленно повернул голову к Регису, прищурившись. В его взгляде читалось: «Ну, выдал ты меня». Регис вздохнул, смирившись с полным крахом своей дипломатии. — Пришлось импровизировать, — произнёс он с лёгким, виноватым пожиманием плеч. — Обстоятельства требовали… творческого подхода к истине. Эли покачала головой, и на её усталом, перепачканном сажей и кровью лице на миг мелькнуло что-то, почти похожее на понимание. Потом лицо снова стало непроницаемым. — Геральт из Ривии, ты объявлен вне закона на этих землях. Как командир нильфгаардского отряда, я обязана заковать тебя в кандалы и доставить по назначению. — Она сделала паузу, и её голос изменился, стал тише, лишённым командирской скрипучести. — Но как женщина… я ценю твой поступок. И с троллем. И с тем, что ты сделал с ним, — кивок в сторону увозимого главаря. — Я видела. Я видела, как ты выместил на нём даже мой гнев. Тот, что я не успела излить в бою. Она выдохнула, и это был звук не слабости, а принятия сложного решения. — Поэтому слушай внимательно. Я отпускаю тебя. Один раз. Слышишь? Только один. И я вернусь во дворец с настоящими преступниками. — Она обвела взглядом карьер. — Но когда мне прикажут снова… когда приказ будет повторён… я буду искать тебя уже без колебаний. И исполню его. Живым или мёртвым. В этом моя честь солдата. Честь. Это слово пронзило Геральта, отозвавшись в нём странным, забытым эхом. Он кивнул. Едва заметно. Не в благодарность. В признание правил её игры. Регис не верил своим ушам. Он с трудом сдерживал улыбку облегчения, которая так и рвалась наружу. — Однако, — голос Эли вновь приобрёл командные нотки, и её взгляд упал на вампира, — мистер Регис поедет со мной. Нам нужно… поговорить. Лично. Подробно. К утру я его отпущу. — Она посмотрела прямо на Региса, и в её взгляде было не только подозрение, но и любопытство, и та самая, тлеющая искра интереса, которую нельзя было списать на служебную необходимость. — У тебя есть ночь, ведьмак. Одна ночь, чтобы затеряться. По коням! Солдаты, после секундного замешательства, стали расступаться. Кольцо стали вокруг Геральта растворилось. Они начали строиться, уводя пленных, подбирая раненых. Регис подошёл к Геральту вплотную, под предлогом прощания. — Прости, друг, — прошептал он так тихо, что только ведьмак мог услышать. — Вынужден ехать. Но я выиграю для тебя время. И… кое-что ещё. Не забудь про того, кто наверху. — Он едва заметно кивнул в сторону утёса, где, слившись с темнотой, сидел неподвижный силуэт грифона. Геральт молча кивнул. Он всё ещё не мог до конца поверить в этот абсурдный исход. Регис развернулся и с прежней, лёгкой грацией взгромоздился в седло позади Эли. Он вновь обхватил её за талию, но на этот раз её спина не вздрогнула. Она лишь слегка выпрямилась, отдавая приказ отряду. И они тронулись, покидая окровавленную чашу карьера — стальной отряд, пленные и один учёный-вампир в странной, вынужденной близости с командиршей, которая, возможно, только что спасла его друга. Геральт остался один. Окружённый трупами, догорающими факелами и гнетущей тишиной, наступившей после бури. Воздух пах кровью, пеплом и свободой, которая была хрупкой, как утренний туман, и купленной ценой невероятного, почти нелепого стечения обстоятельств. Он поднял голову. На утёсе, над всем этим хаосом, две золотые точки — глаза грифона — холодно сверкали в ночи, наблюдая за ним. Договор ещё не был выполнен. Ночь действительно только начиналась. Тишина, наступившая после ухода отряда, была иной. Не зловещей, а тяжёлой, насыщенной запахом крови, дыма и… вопросов. Геральт стоял среди развалин бойни, давая мышцам остыть, а разуму — переварить абсурдное спасение. И тогда сверху, с того самого утёса, куда вознёсся освобождённый узник, донёсся голос. Не рык. Не звериный рёв. Голос. Грубый, словно камни, перекатывающиеся в горной осыпи, глухой от двухвекового неиспользования, но несущий в себе отзвук человеческой речи, искажённой клювом и гортанью. — За-чем… вы спасли ме-ня? Слова тянулись, растягивались, будто существо заново училось их формировать. Геральт медленно повернулся к утёсу. В свете догорающих факелов он видел лишь огромную тёмную массу и два горящих жёлтых круга — глаза. — Я знаю, кто ты, — ответил Геральт, его голос, привыкший командовать над шумом ветра и воем чудовищ, звучал громко и чётко в каменной чаше. — Я пришёл тебе помочь. Ты — не зверь. Ты — человек. Густав Эр Лион. Заключённый в теле грифона проклятием, которому два века. Снимать такие чары — моя работа. Я ведьмак. Видел на своём веку немало заколдованных. И с тебя сниму. Слово ведьмака. Последние слова повисли в воздухе, как клятва. Сверху не последовало ни звука. Но потом — дыхание. Не просто тяжёлое сопение зверя. Это был глубокий, томный вздох, полный такой невыразимой тоски и надежды, что он прозвучал громче любого рёва. Воздух выходил из огромной груди с вибрирующим стоном. Имя. Его имя. Его настоящее имя, которое не произносили веками. С вершины утёса сорвалась тень. Огромные крылья, чертящие по звёздному небу, описали широкий, величавый круг. Затем грифон спикировал вниз, не с грохотом, а с мягким, пугающим изяществом, и опустился в самом центре карьера, в нескольких шагах от Геральта. Пыль взметнулась и медленно осела. Теперь Геральт видел его целиком: бронзовый отлив перьев, шрамы от старых ран, мудрые, невероятно старые глаза, в которых плескался целый океан боли и смутного воспоминания. — Я… древний узник в этом теле, — проговорил грифон, и теперь его голос звучал ближе, хрипло, но яснее. Каждое слово давалось усилием. — Ты прав, ведьмак. Значит… ты знаешь и противоядие. Да-ай. Скажи, оно у тебя с собой. Что… я готов. Хочу выпить. И поскорее… пожать тебе руку. В этих неуклюжих, отчаянных словах была вся трагедия его существования: вера в простое решение, в волшебный эликсир, который вмиг вернёт ему человеческий облик и человеческое рукопожатие. Геральт сглотнул. Жестокую правду нельзя было смягчить. — В твоём случае… готового антидота не существует. Наступила тишина. Казалось, даже ветер замер. Глаза грифона, секунду назад полые надежды, потухли. Весь его могучий стан как будто ссутулился под невыносимой тяжестью. — Прокля-атье, — прошипел он, и в этом слове была вся ярость двухсот лет отчаяния. — Зна-чит… ты ничем… не можешь помочь. Он развернулся, перья на его спине взъерошились, крылья начали раскрываться для отчаянного, бесцельного полёта прочь — от надежды, которая оказалась миражом. — Не-ет! Постой! — голос Геральта, обычно такой сдержанный, прозвучал почти как окрик. — Я могу помочь! Но не зельем. Знанием. Есть пути. Четыре способа. Мой друг, учёный, их вычислил. Самый верный, на мой взгляд… — Геральт сделал шаг вперёд, глядя прямо в горящий жёлтый глаз, — нужно найти твоего прямого потомка. И чтобы он признал то, что случилось с тобой. Признал перед лицом мира или перед лицом твоей памяти. Но для этого… сначала нужна твоя история. Вся. Каждый detail, который ты ещё помнишь. Грифон замер. Крылья медленно сложились. Интерес, острый и болезненный, снова вспыхнул в его взгляде. — Я… уже многое не помню, — проговорил он, и его голос стал тише, задумчивее. — Времена сливаются. Годы… как река. Но я… постараюсь. Он умолк, будто копаясь в развалинах своей памяти. — Дума-ешь… мои потомки… живы? — Я уверен, — твёрдо сказал Геральт. — Они живут в Туссенте. В Боклере или его окрестностях. Твоя возлюбленная… та, которую ты любил… она носила твоего ребёнка. Она родила сына. Грифон дёрнулся всем телом, как от удара током. Его клюв приоткрылся, но звука не последовало. — Я… не знал, — наконец вырвалось у него, и в этих трёх словах была целая жизнь не прожитых отцовских лет, несказанных слов, не обнятых сыновей. — Не зна-ял… — Значит, надежда есть, — заключил Геральт. — Она жила в нём. И теперь живёт в его детях, и в детях его детей. В их жилах течёт твоя кровь, Густав. И она может стать ключом. Грифон долго смотрел на ведьмака. В его древних глазах шла борьба: страх перед болью воспоминаний против жажды хотя бы шанса на освобождение. — Хо-рошо, — прохрипел он наконец, опускаясь на брюхо, как огромная собака, готовясь к долгому рассказу. — Сей-час… я постараюсь всё вспомнить. С самого начала. Как я приехал в эти долины… и как встретил её… Элеонору. Геральт кивнул, подошёл к поваленному бочонку и сел, сняв мечи и положив их рядом. Он не сводил глаз с говорящего чудовища. Он стал не просто слушателем, а исповедником, готовым принять историю, старше любой из книг в библиотеке Региса. Ночь вокруг них сгущалась, догорающие факелы отбрасывали прыгающие тени на стены карьера, а из темноты, медленно, с большими паузами, начал литься хриплый, трудный голос, оживляя призраков прошлого. История начиналась. Голос грифона, прерывистый и хриплый, нёсся из темноты, обретая форму. — Де-ло было так… — начал он, и в его тоне проскользнула тень былой галантности, искажённая временем и клювом. — Я был почтённым гражданином. Из земель между Соддоном и Верденом. Приехал в Туссент… и влюбился. Сначала — в сами долины. В это небо, в эти вина. А потом… в саму жемчужину этих земель. В Элеонору де Лонфаль. Геральт, сидевший на бочонке, не дрогнул, но внутри у него всё сжалось. Де Лонфаль. Он знал эту фамилию. Знал лишь одного её носителя — Пальмерина де Лонфаля, рыцаря Пяти Добродетелей, человека в летах, чьё лицо было высечено из камня долга и традиций. Того самого, что с холодным презрением винил его, Геральта, в нарушении хрупкого порядка, явившись спустя пять лет. Того, кто наблюдал за его поединком с Цидарисом. Если этот Пальмерин — прямой потомок Густава… значит, ему за сорок, он мог быть внуком или даже правнуком. В голове ведьмака, с присущей ему дотошностью, мгновенно выстроилась схема: два века, четыре-пять поколений… Всё сходилось. Неужели строгий, непоколебимый рыцарь, оплот туссентских традиций, носит в жилах кровь этого проклятого романтика? Грифон, не замечая внутренней бури слушателя, продолжал, и в его голосе зазвучала услада. — Мы… играли в гольф. Всей компанией. Солнце светило… — он замолчал, будто вновь ощущая то тепло. — И я… приобнял её. Чтобы направить удар. Рука к руке… дыхание рядом. И тогда… между нами вспыхнуло. Как факел. Вспышка. Геральт снова увидел не пару древних lovers, а другую террасу, другую ночь. Тихое «прости» Анны, её губы, поцелуй, который был и благодарностью, и прощанием, и признанием чего-то такого, что так и не успело стать любовью, но навсегда осталось чем-то большим, чем страсть. Очень знакомо. — Мы стали встречаться, — голос грифона окреп, обретая ритм воспоминаний. — Ходить на балы. Я окутывал её романтикой, стихами, подарками из-за моря… О, каким же я был парнем тогда! Многие девицы по мне сохли… но я выбрал самый чистый, самый красивый цветок во всей этой теплице. Он умолк, и в тишине послышался грустный, шипящий звук, похожий на вздох. — Но как это часто бывает… всегда находятся завистники. И недоброжелатели. Геральт молча выдохнул, ощущая, как за его спиной, в его собственной жизни, встают тени Герольда, Седрика, Карла, всех тех, для кого чужая любовь — лишь помеха их планам или оскорбление их амбициям. — Сначала её родители были против, — продолжал Густав. — Старый род, гордый. Я был для них чужаком, выскочкой, хоть и с деньгами и положением. Вставляли палки в колёса где могли. А потом… появился он. Её отвергнутый поклонник. Рыцарь. Тот, что клялся на своих Пяти Добродетелях. — В голосе грифона прозвучала едкая горечь. — Видя наше счастье, он потерял все нормы чести. Вызвал меня на дуэль. На глазах у всей знати… и у неё. И проиграл. Жалко, унизительно проиграл. Его добродетели рассыпались как карточный домик. Геральту не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть это. Он видел другую арену, другой поединок. Свой собственный. Цидарис, молчаливый и профессиональный. Толпа, затаившая дыхание. И её глаза, полные ужаса и… чего-то ещё. Тоже очень знакомо. Слишком знакомо. — Мы были счастливы, — прошептал грифон, и его голос внезапно стал мягким, уязвимым. — Мы любили друг друга так сильно… Я помню это настолько чётко, что… что нашёл бы портал в прошлое, если б мог. Увёз бы нас. В Ковир, в Цидарис, хоть на край света… подальше от всех этих завистливых глаз и чёрных сердец. Он снова замолчал, и Геральт слышал, как его огромная грудь тяжело вздымается. — Мы объявили о свадьбе. Назначили дату. Купили кольца… — его тон резко изменился, стал сбивчивым, испуганным. — Но я… я начал чувствовать, что со мной что-то не то. Я стал… злым. Раздражительным. Бросался на людей почти без причины. Один раз… я укусил слугу. Просто так. Потом… полезли перья. Сначала на руках. Потом — везде. Шерсть. Когти. Я превращался в кошмар наяву, и не мог это остановить. Его слова повисли в тяжёлом, гнетущем воздухе. — В день свадьбы… я не пришёл в церковь. Я заперся в своей комнате. А когда она, в слезах, вбежала ко мне… она увидела не жениха. Она увидела это. — Он горько фыркнул. — Я увидел в её глазах не страх даже… а крах всего мира. Всего нашего мира. И тогда я… я выбил окно. И упорхнул. В эти самые горы. Которые когда-то так манили меня своей красотой. И которые стали моей тюрьмой… моей берлогой… моей могилой при жизни. И больше никогда не возвращался в Боклер. Не смел. А дальше я жил обычной грифоньей жизнью пока меня не поймали эти фанатики... История оборвалась. Грифон сидел, опустив огромную голову, его крылья бессильно лежали на камнях. Геральт молчал, давая трагедии двухсотлетней давности осесть в ночи. Перед ним была не легенда. Перед ним был человек. И его боль была свежа, как вчерашняя. А где-то там, в замке де Лонфалей, возможно, спал или бодрствовал прямой потомок этой боли — рыцарь Пальмерин, даже не подозревающий, что его фамильный долг и холодная добродетель могут корениться в такой пылающей, раздавленной страсти. И теперь Геральту предстояло соединить эти два конца разорванной цепи. ——— Ночной Боклер поглотил отряд, словно каменная глотка. Конный клин врезался в пустые, патрулируемые улицы и вынырнул у подножия дворцового холма. Эли, её доспех всё ещё носил вмятину от удара тролля, приказала спешиться. Её движения были резки, отдавая болью и непрошедшей яростью. — Отвести учёного в комнату для дознаний, — тихо, но чётко приказала она двум своим проверенным бойцам. — Без лишних глаз. Через чёрный ход. Солдаты кивнули. Они были преданы ей — не лордам, не имперскому золоту, а ей. Она вытаскивала их из передряг, делила скудный паёк в походах и никогда не бросала своих. Они взяли Региса под локти, но без грубости, и повели в боковую арку, в лабиринт служебных помещений. С остальными, ведя пленников и поддерживая под локоть дрожащую женщину, Эли направилась прямиком в зал. Её шаги гулко отдавались в пустых коридорах. В зале царила атмосфера пьяного мальчишества, перешедшего в злобную скуку. На стену был приколот грубо нарисованный углём портрет Геральта. Лорды, уже изрядно выпившие, швыряли в него стилеты. — Вот же живучий сукин сын! — процедил Седрик, чей клинок воткнулся в стену в метре от рисунка. — Это ты верно подметил, — мрачно согласился Герольд, откидываясь в кресле. Карл, усмехнувшись, метнул свой стилет наугад. Тот, просвистев, разнёс дорогую фарфоровую вазу на камине. — На счастье, — саркастически бросил Седрик. В углу, связанный и с кляпом во рту, Лютик наблюдал за этим цирком, в его глазах отражалось нарастающее отчаяние. Их «развлечение» прервал тяжёлый стук в дубовую дверь. Прежде чем кто-либо ответил, дверь распахнулась. Вошла Эли. За ней — два десятка её солдат, вводящих десятерых пленных. В центре, подведённая Эли, шла женщина, закутанная в солдатский плащ, из-под которого виднелись клочья испачканного платья. Они выстроились в ряд, как на плацу: десять солдат, у ног каждого — пленник на коленях, с опущенными головами. Тишина стала оглушительной. Герольд медленно поднялся. — Ты кого привела? — его голос был резок и трезв. — Среди них нет ведьмака! На кой хрен они вообще сдались? Его взгляд скользнул по избитым, опухшим лицам. Он не узнавал… пока не дошёл до главаря. Лафарио. Даже избитый, с лицом, превращённым в кровавое месиво, его силуэт, его манера сутулиться были узнаваемы. Герольд замер. Потом его бросило в жар, а затем — в ледяной пот. Головокружение ударило волной. Люди Хеммельфарта. Вечного Огня. — Это, милорд, — голос Эли разрезал тишину, холодный и металлический, — злостные фанатики. Те, что под видом очищения мира похищают, насилуют, грабят и убивают. Прямо у нас под носом. — Доказательства? — лениво бросил Седрик, не отрывая взгляда от бокала. — Вот доказательство! — Эли шагнула вперёд, мягко подведя женщину. — Эта женщина и её возлюбленный были схвачены ими во время безобидного обряда на очищение дома. Её спутника убили на её глазах. А её… — Эли сделала паузу, её челюсти свело. — …её изнасиловал в своей палатке их предводитель. Неоднократно. Пока его люди смеялись. Седрик наконец оторвал взгляд от вина и внимательно посмотрел на женщину. И в его взгляде не было ни капли сострадания. Он рассматривал её. Разорванный вырез платья, обнажающий синяки на ключице и край груди. Грязные, исцарапанные ноги, виднеющиеся из-под плаща. Разбитую, пухлую губу, ссадины на щеке, которые не портили, а странным, извращённым образом добавляли пикантности её испуганной, нежной красоте. Он медленно облизал губы, и язык его задержался в уголке рта, будто пробуя на вкус эту картину унижения. Эли, увидев этот взгляд, почувствовала, как её тошнит. Женщина, встретив его взгляд, не выдержала. Тихие всхлипы перешли в громкие, разрывающие душу рыдания. Она выпалила всю историю: про обряд, про нападение, про смерть любимого, про грязные руки, рвущие одежду, про боль и стыд в той палатке. Эли ждала. Ждала приказа о немедленном аресте, о казни, о правосудии. Воздух дрожал от напряжения. Герольд выдохнул. Его лицо было пепельно-серым. — Быстро… развязать их. Живо, я сказал! Это приказ! Солдаты Эли окаменели. Они смотрели то на неё, то на лорда. Потом, не веря своим ушам, нехотя стали перерезать верёвки. Среди охотников послышался сдавленный смешок, потом другой. Лафарио, с трудом подняв опухшее лицо, попытался ухмыльнуться, что вышло жутковатым гримасой. Они поднимались, потирая запястья, и их взгляды, полные презрения и торжества, скользили по солдатам, по Эли, по рыдающей женщине. — Извольте объяснить, регент Герольд! — голос Эли прозвучал, как удар хлыста. — Я требую объяснений! — Кто ты такая, чтобы требовать?! — взорвался Герольд, ударив кулаком по столу. — Я старше тебя по званию и опыту в разы! Если я говорю — вы делаете! — Я служу не вам! Я служу лорду Карлу и Империи! — Остынь, Элеонора! — рявкнул Карл, и его голос, обычно насмешливый, приобрёл железную интонацию. Эли замолчала. Её спина была прямая как штык, но внутри всё горело. Герольд, оправившись, быстрыми шагами подошёл к Лафарио. — Лафарио… прости за это недоразумение. Не все здесь в курсе наших… договорённостей. — Он говорил громко, нарочито, чтобы слышали все. — Чисто деловые отношения. Иерарху Хеммельфарту — местная нечисть для его коллекции. Мне… определённый процент и безопасность долины от прочей скверны. Ничего личного. Только бизнес. — А как же люди? — выдохнула Эли, и в её голосе звучало уже не требование, а горькое изумление. — Вам их совсем не жаль? — А что люди? — отмахнулся Герольд. — Может, они и правду какую нечисть призывали! Мало ли! Женщина зарыдала ещё громче. В углу по лицу Лютика, поверх кляпа, скатилась тяжёлая, беспомощная слеза. Эли стояла, и её ярость достигла такой концентрации, что стала холодной и тихой. Она чувствовала, как рука сама тянется к эфесу меча. Герольд, тем временем, уже суетился вокруг Лафарио. — Я дам вам коней. Лучших. И золота… вдвое против условленного. Только… только вы не расстраивайте Иерарха. И обязательно возвращайтесь. Для новых… реликтов. — Да по-фёл ты, ва-фел! — бормотал Лафарио, выплевывая слюну с кровью через разбитые зубы. — Я не под-писыфался на этакое. Быстро коней! Мы сваливаем! Герольд засуетился, отдавая приказы. Солдаты, с каменными лицами, поплелись исполнять. Эли видела, как её люди, гордые воины, превращаются в конюхов для этих тварей. Она стояла, сжимая рукоять так, что пальцы побелели, слушая, как фанатики, осмелев, начинают перешёптываться, отпускать похабные шуточки, громко смеяться, глядя на плачущую жертву. — Прикажите всем постам пропустить их, — бросил Герольд адъютанту. Седрик же, не обращая внимания на суету, подошёл к женщине ещё ближе, разглядывая её, как товар. — Что ты так на неё уставился? — брезгливо спросил Герольд. — Не видишь, она и так настрадалась. — Тебе не понять, — мечтательно протянул Седрик. — Я люблю… власть. Над девушками. Особенно над такими… сломленными. Это афродизиак. — Может, поэтому они все от тебя и сбегают? — язвительно бросил Карл, снова наливая себе вина. — Да идите вы! — огрызнулся Седрик. Тем временем охотники, получив коней, поспешно покидали двор, их смех и грубые крики ещё долго звенели в ночи. Герольд обернулся к Эли, её солдатам и несчастной женщине. Вся его нервозность куда-то испарилась, сменившись привычной холодной надменностью. — А вы что встали? Свободны. Задание остаётся прежним: найти ведьмака. Живым или мёртвым. Не подведите. Солдаты, автоматически, по инерции дисциплины, отдали честь. Все, кроме Эли. Она просто стояла, смотря прямо перед собой в никуда. Потом резко развернулась. — Отвести её в лазарет, — бросила она одному из сержантов, указывая на женщину. — И чтобы к ней никто не смел подходить без моего разрешения. Никто. И она вышла из зала, оставив за спиной лордов, пустые бокалы, разбитую вазу и портрет Геральта, исколотый стилетами. Каждый её шаг отдавался в тишине коридора, как отсчёт до чего-то неминуемого. Не до поисков ведьмака. До выбора. Который она, солдат Империи, уже почти сделала. Единственное, что могло сейчас разрешить этот узел из ярости, отвращения и крушения всех солдатских иллюзий, Эли видела в одном месте — в той маленькой комнате дознаний. Где её ждал человек, говоривший разумом, а не алчностью или фанатизмом. Умный. Спокойный. Загадочный. Регис. Она почти бежала по коридорам, срывая с себя по пути плащ, отстёгивая наручи. У двери, где стояли двое её преданных стражей, она отдала последний чёткий приказ: «Никого. Абсолютно никого». И вошла сначала в маленькую предбанную комнатку. Здесь, в тишине, её решимость на миг дрогнула. Что она задумала? Зачем? Но тело действовало само, повинуясь глубинному, смутному порыву. Она сняла кирасу, положила её на стул со звонким стуком. Сняла дублет, осталась в простой белой льняной рубашке, которую носила под доспехом. Потом, почти машинально, распустила тугой воинский узел, и златые волосы, пропахшие дымом и потом, тяжёлой волной упали на плечи. Она вздохнула, ощутив незнакомую свободу. И последнее — пальцы дрогнули на верхних пуговицах рубашки. Расстегнула одну. Вторую. Ткань разошлась, открыв вырез, глубокий и не предназначенный для чужих глаз. Зачем? — пронеслось в голове. Ответа не было. Было лишь желание. Желание быть увиденной не командиром, не солдатом, а женщиной. Именно перед ним. Она откинула голову, сделала глубокий вдох и вошла в основную комнату. Регис стоял спиной, у окна с решёткой. Он не смотрел на двор, на стражи. Он смотрел вверх, на тонкий серп луны, висевший в чёрном бархате неба, будто заворожённый его холодной, древней песней. — Сегодня небо… необыкновенно выразительно, — произнёс он тихо, услышав шаги, но не оборачиваясь. Потом обернулся. И улыбка, всегда игривая и учёная, замерла на его губах. Он увидел не Боевую Эль. Он увидел Элеонору. Распущенные волосы, мягкую ткань рубашки на усталом теле, тень усталости и вызова в глазах, ту самую, едва приоткрытую тайну у горла. Он медленно выдохнул. Они сели за простой деревянный стол друг напротив друга. Вскоре солдат, один из её верных, внес поднос: сыр, виноград, хлеб, и поставил между ними массивный серебряный подсвечник с тремя свечами. Уходя, его взгляд на миг задержался на командирше, на этом непривычном, почти сюрреалистическом зрелище, и он, смущённо поправляя пояс, почти выбежал. Регис же смотрел только ей в глаза. Прямо, без смущения, с тем же вниманием, с каким изучал звёзды. — Итак, — голос Эли звучал тише обычного, слегка хрипло. — Как тебе мой… небольшой сюрприз? — Признаюсь, я в некотором замешательстве, — честно ответил Регис, и в его глазах искрилась неподдельная, тронутая нежность. — И… взволнован. Глубоко. Он взял виноградину, съел, движения были медленными, будто выигрывая время. Эли потянулась к бутылке вина, но его рука легла на её, мягко, но неотвратимо. — Позвольте мне, миледи. Он взял бутылку, его длинные пальцы обхватили горлышко, и он налил вино в два бокала с церемонной, старомодной грацией. — Выпьем, — сказала Эли, поднимая бокал. Её взгляд был пристальным. — За неожиданные знакомства. — За звёзды, что сводят пути, — добавил Регис, и бокалы звонко встретились. Вино было тёплым, терпким. Оно разлилось по жилам, смывая часть напряжения. Эли откинулась на спинку стула. — Знаешь, Регис, — начала она, играя краем бокала. — Я давно… не чувствовала такого интереса. Такого азарта. Ты… ты другой. Умный не для показухи. Начитанный не для снобизма. Загадочный… по-настоящему. Быть с тобой в одной комнате — это вызов. Приятный вызов. Регис слушал, и его обычная маска учёного слегка таяла, обнажая что-то древнее и внимательное. Он отвечал комплиментами, но не пустыми — он говорил о силе в её взгляде, о мужестве, которое читается в осанке даже без доспехов, об уме, который мелькает в каждом её решении. Они разговаривали. О книгах, о далёких землях, о философии. Вино делало своё дело, смягчая острые углы, сближая их в тёплом круге свечного света. И тогда, под шёпот его рассказа о созвездиях Туссента, она сделала первый шаг. Не физический — пока нет. Она мягко провела носком сапога по его голенищу под столом. Регис, произносивший в этот момент что-то о миграции птиц, запнулся на полуслове. Его голос оборвался. Он почувствовал, как её нога, настойчивая и нежная, скользит выше, находит его колено, а затем… начинает медленное, исследующее движение между его ног. Регис замер. Свечи затрепетали. Он откинул голову на спинку стула, и глаза его на миг закатились, будто в немой мольбе к небесам или к своим древним инстинктам. В горле сдавленно прошумело. Потом он резко встал, отодвинув стул с грохотом. Эли поднялась следом, её лицо было пылающим, в глазах — вызов и ожидание. — Элеонора, я… — начал он, но она перекрыла его слова, стремительно закрыв расстояние. Она приложила палец к его губам. Её прикосновение было горячим. — Тсс, — прошептала она. Её дыхание пахло вином и чем-то острым, женственным. — Перед тобой невозможно устоять, Регис. Совсем. И она поцеловала его. Нежно сначала, потом — жадно, властно, требуя ответа. Его губы ответили — сначала с осторожностью, затем с нарастающей страстью, в которой было что-то отчаяние. Он отступил к стене, опёрся о неё, а она прижалась всем телом, её руки вцепились в его волосы, в ткань камзола. Они дышали в едином ритме, её язык искал его, их поцелуй стал глубоким, исследующим, полным запретного слияния. Она оторвалась, её глаза блестели в полумраке. И тогда, не сводя с него взгляда, она сняла рубашку. Один рывок — и ткань упала на пол. Регис ахнул, звук вышел глухим, почти стонущим. В свете свечей и луны её тело было подобно изваянию: сильное, стройное, с красивой линией плеч, упругой грудью, на которой свет играл трепетными бликами. Это была красота воина и женщины в одном лице — опасная, манящая, абсолютно откровенная. Она притянула его к себе, и они, сплетясь, рухнули на стол. Бокалы с грохотом полетели на пол, рассыпавшись осколками и вином. Подсвечник опрокинулся, свечи, шипя, покатились, но свет не погас — одна, зацепившись, продолжала гореть, отбрасывая безумные тени на стены. Он целовал её шею, её плечи, её грудь, его руки скользили по её спине, вдоль позвоночника, с силой, которой он, казалось, боялся. Он чувствовал под губами пульс на её шее — горячий, живой, мощный ритм жизни. И с каждым ударом этого пульса, с каждым её стоном наслаждения в его собственном древнем естестве просыпалось нечто чудовищное и неотъемлемое. Жажда. Не просто страсть. Первобытный, сокрушительный голод. Желание не обладать, а вкусить. Ощутить эту жизнь, эту пламенную силу на своём языке, в самой своей сути. Это было слишком. Слишком сильно, слишком опасно. Он оторвался от неё с усилием, будто отдирая кожу. Отпрыгнул к окну, к решётке, как в клетку. Дышал прерывисто, его глаза в полумраке горели нечеловеческим светом. — Иди же ко мне, — позвала она, её голос был хриплым от желания. Она полулежала на столе, её тело было предложением и приказом. — Я хочу тебя, мой интеллектуал. Сейчас. — Нет! — его голос прозвучал резко, отрезающе, как удар лезвия. — Почему? — в её вопросе прозвучало недоумение и задетое самолюбие. — Потому что я не тот, за кого ты меня принимаешь! Потому что я… — он заколебался, но правда рвалась наружу. — Я вампир, Элеонора. Она замерла на миг, потом рассмеялась — коротким, нервным, неверящим смехом. — Хорошая шутка. Очень оригинально. Ты умеешь разряжать обстановку. Тогда он перестал сдерживаться. Он не стал медленно меняться. Он преобразился. Там, где только что стоял элегантный мужчина с бакенбардами, теперь высилась другая фигура. Высокая, сухопарая, с кожей цвета пепла, длинными когтистыми пальцами, впалыми щеками и глазами, в которых горел адский красный уголь. На мгновение в комнате повисло воплощение ночного кошмара. Эли вскрикнула, инстинктивно отшатнувшись, рука потянулась к мечу, которого не было. В следующее мгновение перед ней снова стоял Регис, прежний, но бледный и напряжённый. — Чародей! — выдохнула она, её глаза были полны ужаса и предательства. — Ты… околдовал меня! Способен менять облик! — Я не чародей, — его голос был усталым и печальным. — Я высший вампир, Элеонора. Bruxa из древнего рода. Твоя кровь… когда мы… возбуждение пробуждает и голод. Для нас это почти одно и то же. Я почувствовал его. И не мог рисковать. Она тяжело дышала, натягивая на себя рубашку, её пальцы дрожали. — Не подходи ко мне! — бросила она, когда он сделал шаг. — Я не причиню тебе вреда, — сказал он тихо, опускаясь на стул на почтительном расстоянии. — Никогда. Мы с Геральтом… мы своего рода изгои. Меня не понимают мои сородичи, его не принимают его собратья-ведьмаки и многие люди. Мы выбрали… другую сторону. Слишком много в нас осталось от того, что вы называете гуманностью. Но маска, под которой мы живём среди людей, всегда может сорваться. И тогда приходит этот страх. Это и есть наше бремя. Он говорил долго. Не оправдывался, а объяснял. Говорил о веках одиночества, о выборе знания вместо охоты, о дружбе с Геральтом, которая была сильнее любой кровной или профессиональной солидарности. Говорил тихо, убедительно, его слова были как бальзам на рану её шока. И постепенно, очень медленно, её дыхание выровнялось. Паника в глазах сменилась сложной смесью страха, любопытства и… понимания. Она видела не монстра. Она видела того же мудрого, ироничного человека, но теперь знала его страшную тайну и его ещё более страшную сдержанность. Она не прижалась к нему в порыве страсти. Она просто, устало и будто ища опоры, опустила голову ему на плечо. Он не обнял её. Лишь сидел неподвижно, даря тишину и покой. Потом он снова заговорил. Не о звёздах. О Геральте. О настоящей истории. О том, что случилось пять лет назад с Аннариеттой — не насилие, а мимолётная, трагическая связь двух одиноких людей. О том, как Геральт ушёл, не зная о последствиях. О том, как вернулся по ложному следу и оказался в центре чужих интриг. О его чувстве вины за арестованных горожан, о его готовности сдаться, чтобы спасти Лейлу и Лютика. Он говорил без прикрас, и его слова складывались в картину, радикально отличную от той, что рисовали Герольд и лорды. Эли слушала, не перебивая. И в тишине комнаты, среди осколков и опрокинутого света, рушилась не только её физическая привлекательность к нему. Рушилась и чёрно-белая картина мира, которую ей пытались навязать. Перед ней были не «ведьмак-насильник» и «учёный-сообщник». Перед ней были два изгоя, пытающиеся поступать правильно в мире, где само понятие «правильно» было продано, изнасиловано и отпущено на свободу с поклоном. ——— Карьер, остывающий после бойни, затягивал раны ночи. Геральт, закончив свой рассказ, замолчал, дав словам осесть в каменной чаше. Он поведал Густаву всё — о мимолетной связи с Анной пять лет назад, о бегстве от собственных чувств, о возвращении в Туссент по ложному следу, о сталкинге Герольда, о бое с Цидарисом на арене, где два ведьмака, поняв манипуляцию, разыграли спектакль для толпы, чтобы сохранить лицо и выжить. Рассказал и о Пальмерине де Лонфале — суровом рыцаре, бароне на службе княгини, человеке, для которого долг и добродетель были выше личных чувств. — Если потомок твой и живёт в Туссенте, — закончил Геральт, — то это, скорее всего, он. Фамилия, положение, возраст — всё сходится. Но Боклер сейчас под пятой нильфгаардских войск. Подступиться к дворцу, а уж тем более к такому человеку, как Пальмерин, просто так не выйдет. Все ворота на замке, патрули на стенах. Грифон слушал, не двигаясь. Его золотистые глаза, отражавшие догорающие угли, были прикованы к лицу ведьмака. В них читалась не просто надежда, а жгучий, двухвековой интерес к этой запутанной человеческой драме, в которой он вдруг увидел отголоски своей собственной. — За-чем… ты рассказал мне это всё? — прохрипел Густав. — Чтобы ты знал, с кем имеешь дело, — честно ответил Геральт. — И чтобы понимал: я не ищу лёгких путей. Чтобы расколдовать тебя, мне нужно будет добраться до твоего потомка. А для этого — проникнуть в занятый врагом город. Лучший способ сделать это — с воздуха. Он сделал паузу, глядя прямо на огромное существо. — Ты можешь мне помочь. А я — тебе. Слово ведьмака. Я сниму с тебя проклятие, даже если для этого придётся заставить этого чопорного рыцаря признать в тебе своего кровного предка. Но для начала нам нужно выбраться отсюда и найти безопасное место. У меня есть друг. Его убежище — на кладбище в долине. Мы можем дождаться его там. Грифон долго молчал. Потом медленно, величаво кивнул своей орлиной головой. В этом движении была не только решимость, но и странное, почти человеческое доверие. — Я ви-жу честь в тебе, Геральт из Ривии, — произнёс он, растягивая слова. — Твоя история… сложна. Как и моя. Два проклятых… каждый своим проклятием. Я… при-нимаю твоё предложение. Помогу. И верю. Что ты… расколдуешь. Он опустился ниже, подгибая мощные львиные лапы. — Са-дись. На спину. Держись… за перья у шеи. Крепко. Геральт, многое повидавший на своём веку, на миг замешкался. Езда на грифоне не входила в стандартный ведьмачий репертуар. Собрав волю в кулак, он перекинул мечи через плечо, подошёл к огромному боку, покрытому бронзовым панцирем перьев, и, ухватившись за густую гриву у основания шеи, попытался вскарабкаться. Получилось неловко и топорно. Грифон терпеливо ждал, пока ведьмак устроится, приспособившись сидеть верхом, как на невероятно широкой и неудобной лошади. — Гото-ов? — Вроде того, — пробурчал Геральт, чувствуя, как под ним напрягаются могущие мускулы. Грифон не стал предупреждать. Он сделал несколько разгонных шагов и мощно оттолкнулся от земли. Удар взмаха крыльев был подобен урагану. Геральт почувствовал, как его отрывает от спины, и инстинктивно вцепился в перья так, что пальцы онемели. На мгновение земля ушла из-под ног, сердце провалилось в пятки, а мир закружился. Он пригнулся, прижимаясь к горячей, покрытой перьями шее, и стиснул зубы. А потом… наступила невесомость. И открылся вид. Они парили. Карьер, ещё недавно казавшийся огромной ареной бойни, съёжился до размеры грязной лужицы в каменной чаше. Потом и он скрылся из виду. Перед ними, под холодным светом звёзд и серпом луны, раскинулся Туссент. С высоты грифоньего полёта он казался игрушечным, вырезанным из бархата и тёмного дерева. Зубчатые хребты гор стали тёмными силуэтами, реки — блестящими лентами ртути, виноградники — ровными, тёмными полосами. Деревни спали, отмеченные редкими точками огней, похожих на рассыпанные булавки. Воздух был холодным, чистым и разреженным, он бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Геральт, привыкший смотреть на мир с уровня земли или, в лучшем случае, с холма, замер от неожиданного величия этой панорамы. Была в ней холодная, отстранённая красота, которая делала все человеческие драмы — его собственную, Анны, Герольда — такими мизерными и временными. Грифон, почувствовав, что седок освоился, сделал плавный поворот, следуя мысленным указаниям Геральта. Они летели на юг, к знакомым очертаниям долины. Пролетали над спящими хуторами. И тогда, над одной из деревень, что у самого подножия гор, Геральт заметил неладное. Огоньков было слишком много для мирной ночи, и горели они не в домах, а на импровизированных стенах из повозок. А в центре, у колодца, пылал костёр, вокруг которого сновали фигурки. — Бандиты, — сквозь стиснутые зубы пробормотал Геральт. — Обосновались. Он не собирался ввязываться. Не его война. Но бандиты заметили их. Тёмный силуэт на фоне звёздного неба был слишком ярок. Послышались испуганные крики, потом — резкая команда. С земли взметнулись несколько стрел. Кривые, слабые, они не долетели и до половины расстояния. Но следующая залп был сделан из арбалета. Тяжёлый болт, свистнув, пролетел опасно близко от крыла Грифона. Густав взревел от ярости и неожиданности, сделав резкий крен. Геральт, действуя на чистом рефлексе, даже не задумываясь, выбросил руку в сторону летящих стрел. Знак Квен, вырвавшийся из него, был не маленьким щитом, а огромной, мерцающей полупрозрачной сферой, которая на мгновение обволокла их обоих, подобно мыльному пузырю из силовой материи. Несколько стрел, достигших её, отскочили с сухим треском, сломанные. Грифон, почувствовав защиту, издал звук, похожий на удивлённое карканье. — Не-ожиданно! — прохрипел он и, не сбавляя скорости, спикировал ниже. Не для атаки, а словно из любопытства или желания отомстить. Его огромная тень накрыла деревянную сторожевую башню, сколоченную бандитами на краю деревни. Он не стал кусать или бить крылом. Он просто, с лету, вцепился могучими львиными лапами в шаткую конструкцию. Раздался оглушительный треск ломаемого дерева. Башня завалилась на бок, как подкошенная, и рухнула прямо на тот самый костёр у колодца. Искры и головни взметнулись фонтаном. Пламя, словно живое, лизнуло ближайшую соломенную крышу, потом перекинулось на повозку. Внизу поднялась паника — крики, ругань, хаотичное метание. Грифон, уже набирая высоту, обернул свою орлиную голову, посмотрев на Геральта. — Не-плохой мы ду-эт, ведьмак, — прокаркал он, и в его хриплом голосе прозвучала отчётливая нота удовлетворения. Геральт ничего не ответил. Он лишь смотрел вниз, на разгорающийся пожар, который они случайно устроили. Ещё одна точка хаоса на карте и без того взбаламученной долины. Но чувства вины не было. Было лишь холодное понимание цепной реакции: его возвращение — паника Герольда — ввод войск — бесчинства таких вот шаек, почуявших слабость власти. Всё было связано. И развязывать этот узел предстояло ему. Или сгореть вместе со всем Туссентом. Он ткнул пальцем в направлении темнеющего вдали силуэта кладбищенских кипарисов. — Туда. Грифон послушно повернул. Через несколько минут они уже снижались, заходя на посадку между старыми склепами и памятниками. Приземлился Густав мягко, почти бесшумно, лишь взметнув опавшие листья и пыль. Геральт сполз со спины, ноги его немного дрожали от непривычной нагрузки и пережитого. Они стояли среди могил. Рассвет уже разливал по небу первые, холодные разводы серого и розового. Грифон, сложив крылья, казался гигантским, невозможным надгробием самому себе. — Здесь мы подождём Региса, — сказал Геральт, подходя к знакомой дверце в склеп. — А потом… потом начнём. Сначала — разберёмся с Пальмерином. Потом — с твоим проклятием. Густав кивнул, устроившись на земле, подобно огромной сторожевой собаке. Его золотые глаза, не мигая, смотрели на восток, где угадывались первые контуры захваченного города. Города, где спал, не ведая о своей странной судьбе, его возможный правнук — рыцарь, для которого семейная честь значила всё. И который даже не подозревал, что самая большая семейная тайна вот сейчас, в облике крылатого чудовища, дышала утренним воздухом у кладбищенской ограды, готовая постучаться в его дверь. ——— Предрассветный час в камере дознаний был подобен затишью между двумя бурями. Эли, сбросившая стальную скорлупу командира, спала, уткнувшись лицом в плечо Региса. Её дыхание, ровное и глубокое, было единственным звуком в комнате, где ещё витал призрак страсти и шока от откровения. Регис не спал. Он сидел, неподвижный как изваяние, одной рукой придерживая её, другой осторожно поправляя прядь златых волос, выбившуюся на её вспотевший лоб. Его вампирское сознание, не нуждающееся в отдыхе, анализировало, строило планы и… чувствовало странную, щемящую нежность к этой женщине-воину, доверившей ему свой сон. Он рассказал ей о плане с грифоном, о надежде проникнуть во дворец с воздуха, минуя стальные кольца патрулей. Она слушала, не перебивая, а потом высказала своё. Голос её был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги горького понимания. — Они отпустили их, Регис. На моих глазах. Лафарио и его свору. Герольд… он суетился вокруг него, как слуга. А Седрик… — она содрогнулась, — он смотрел на ту женщину, на жертву, с таким видом, будто оценивал испорченный товар. И Карл… мой лорд Карл… ничего не сказал. Ни слова. Просто пил своё вино. Она откинула голову, глядя в потолок, где трепетали тени от единственной свечи. — Я служила Империи. Служила честно. Потому что верила в порядок. В силу, которая остановит хаос. А они… они и есть хаос. Только в дорогих одеждах и с печатями. Они впустили в долину этих охотников-изуверов. Они дали им карт-бланш. А теперь отпустили, потому что «бизнес». — Она произнесла последнее слово с таким презрением, что оно обожгло воздух. — Я разочарована не в долге, Регис. Я разочарована в тех, кто его олицетворяет. Она повернулась к нему, и в её глазах, уставших и чистых, горела решимость. — Я не отдам приказа стрелять в летящий объект. И не позволю своим людям схватить тебя или Геральта. Мои солдаты… они верны мне. Не лордам, не золоту. Мне. Они прошли со мной огонь и воду. Они знают цену слову. И моё слово сейчас — стоять в стороне от этой грязной игры. Регис смотрел на неё, и в его древнем, обычно ироничном сердце что-то сдвинулось. Он видел не просто союзницу по обстоятельствам. Он видел человека, в котором долг не ослепил, а, наоборот, открыл глаза. — Благодарю вас сеньора Элеонора, — сказал он тихо, и в этих словах не было ни тени обычной театральности. Была искренняя, глубокая признательность. — Не только за себя. За Геральта. За шанс, который вы даёте этой долине на… менее кровавую развязку. Она ничего не ответила. Просто обняла его крепче, и через несколько минут её дыхание стало глубоким и размеренным — солдатский сон, выхваченный у края пропасти. Он сидел так, пока за окном ночная синева не стала разбавляться молочным предрассветным светом. Когда в дверь постучали, он уже был на ногах. Вошёл комендант, молодой нильфгаардец с усталым лицом. — Командир, вас требует лорд Карл на совещание. И… учёного приказано отпустить. Как и было обещано. Регис кивнул. Он не стал будить Эли. Аккуратно уложил её на сложенный плащ, поправил одеяло. Постоял над ней мгновение, глядя на спящее лицо, с которого наконец сошла вся маска напряжения. Потом беззвучно вышел, следуя за комендантом. Его выпустили через чёрный ход. Утренний воздух был холодным и колючим, пахнул дымом и чужим железом. Боклер просыпался в оковах. На улицах сновали патрули, их чёрно-жёлтые мундиры резали глаз. Регис, натянув капюшон, растворился в узких переулках, ведущих к городской стене. У него был свой, известный лишь ему и местным крысам, путь — старая дренажная канава, частично заваленная, выходившая за пределы укреплений в заросли ивняка. Оказавшись на свободе, он не побежал сразу. Он стал тенью, скользящей по обочинам дорог, минуя кордоны, припадая к земле при звуке конского топота. Путь к кладбищу лежал через несколько деревень и хуторов. И то, что он увидел по дороге, заставило его стиснуть челюсти до боли. Нильфгаард был здесь не просто оккупантом. В некоторых местах он становился бичом. На окраине бедной деревушки он увидел троих солдат, явно из маргинальных частей, не из отряда Эли. Они вытащили из полуразрушенной хижины старика и, смеясь, отбирали у него мешок с последней мукой. В другой, более отдалённой деревне, двое пьяных кавалеристов гонялись за испуганной девушкой, истерически кричавшей, пытаясь загнать её в сарай. Её мать, рыдая, ползала у них в ногах, и один из них отшвырнул её сапогом в грязь. Регис останавливался. Его длинные пальцы сжимались в кулаки, когти впивались в ладони. Древний, хищный инстинкт рвался наружу. Он физически ощущал, как хочется ринуться туда, разорвать этих ублюдков на куски, утолить не только праведный гнев, но и ту самую, проснувшуюся в нём жажду. Он видел пульсацию крови на шее испуганной девушки, слышал её учащённое сердцебиение. И это сводило с ума. Но он не двинулся с места. Не потому что боялся. Из дисциплины. Из долга. Геральт ждал. Грифон ждал. Вся хрупкая конструкция их безумного плана висела на волоске. Одна вспышка ярости здесь, сейчас — и поднимут тревогу на всю долину. Всё будет потеряно. Он с силой оторвал взгляд от сцены насилия, отвернулся и, стиснув зубы, почти побежал прочь, глуша в себе рёв древнего хищника и крик человеческой совести. «Держись, друг, — мысленно твердил он, мчась по проселочной дороге, огибая очередную винодельню, где у ворот тоже стояли нильфгаардские часовые. — Держись. Мы уже близко. Очень близко». Его «крылатые информаторы» не подвели. Когда он, наконец, вырвался на знакомую тропу, ведущую к кладбищенским кипарисам, воробей, треща, сообщил ему, что «большая птица и беловолосый» уже на месте и ждут. Последние сотни метров Регис преодолел со скоростью, недоступной человеческому глазу. Он ворвался на территорию кладбища, сбавил ход и замер. На фоне розовеющего неба, среди старых плит, высилась знакомая, невозможная фигура. Грифон, Густав, сидел, подобно каменному стражу. А у его лап, прислонившись к теплому боку, дремал Геральт. Увидев Региса, ведьмак открыл один глаз. — Опоздал, — хрипло бросил он, но в его голосе не было упрёка, лишь усталое облегчение. Грифон повернул свою орлиную голову. Его золотые глаза внимательно осмотрели вампира. — Ты… и есть учёный друг? Тот, кто нашёл путь? — Эмиель Регис Роггевеен, к вашим услугам, — отозвался Регис, делая лёгкий, почти неуместный здесь поклон. — И да, судя по всему, наш план из области легенд переходит в область выполнимого. При условии, — он перевёл взгляд на Геральта, — что мы найдём способ поговорить с рыцарем де Лонфалем, не попав при этом на вилы всей нильфгаардской стражи и не заставив его вызвать на нас гвардию самой княгини. Геральт поднялся, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Сначала нужно понять, где он. Во дворце? В своих покоях? Под домашним арестом, как и все, кто был близок ко двору? — Он посмотрел на Региса. — Что в городе? Что с Анной? Регис вздохнул, опускаясь на соседнюю надгробную плиту. — Город — в тисках. Патрули, комендантский час, страх. Анна… под замком в своих покоях, под присмотром Герольда и его «гостей». Что до Пальмерина… — он умолк, прислушиваясь к тихому щебету в ветвях кипариса. — Мои источники говорят, что рыцарь де Лонфаль не во дворце. После ввода войск и скандала с арестами он удалился в свой фамильный особняк в верхнем городе. Формально — «для размышлений». Фактически — в знак протеста. Его дом окружён не только его личной стражей, но и нильфгаардским караулом. Герольд не доверяет никому, кто был предан Анне, а не ему. Геральт хмыкнул. — Значит, нам нужно попасть не просто в город. В самый его центр. В хорошо охраняемый особняк. — Он обернулся к грифону. — Ты сможешь опуститься на внутренний двор? Тихо? Грифон задумался, шевеля перьями на крыльях. — Двор… должен быть достаточного размера. Если нет… могу на крышу. Но тишина… — он издал гортанное карканье, похожее на смех. — Со мной редко бывает тихо, ведьмак. Но… постараюсь. — Эли дала слово не стрелять, — добавил Регис. — Её люди будут смотреть в другую сторону. Геральт слушал, кивая, его взгляд был остекленевшим от усталости, но ум работал с пронзительной чёткостью. — Подлетать нужно с наступлением темноты, — резюмировал Регис. — Эффект неожиданности и замешательства — наше главное оружие. И пока Герольд будет пялиться в небо, гадая, откуда взялась летающая армада, вы, Геральт, сможете проникнуть в покои Анны через южный фасад. Я же с Густавом отправлюсь к особняку де Лонфалей. Надеюсь, вид говорящего грифона на пороге заставит даже самого чопорного рыцаря выслушать нас. — Вот тебе и ведьмачье право неожиданности, — усмехнулся Геральт, но в усмешке не было веселья. — А если нас начнут расстреливать из всех арбалетов, как только мы покажемся над стенами? Регис открыл рот, чтобы ответить, но Геральт перебил его, делая скупой, но выразительный жест рукой. — Я прикрою нас щитом Квена. Большим. Буду подпитывать его всю дорогу. Это выжмет из меня все соки, но должно сработать. Если, конечно, мы найдём место силы поблизости, чтобы усилить знак перед вылетом. — Отлично подмечено, — оживился Регис. — Неподалёку есть старый друидский монолит, в роще за холмом. Его магический резонанс вполне можно использовать как усилитель. Значит, действуем так: сначала к монолиту, заряжаемся, затем выдвигаемся на позиции. — Что с тыльной стороной дворца? — спросил Геральт, мысленно прокручивая маршрут. — Там тоже должны быть посты. — Охраняется плотно, — подтвердил Регис. — Лучший путь — с юга, через город, затем мимо отряда Эли. Мы знаем, что её сектор будет «слепым». Затем — над главным мостом «Спящих стражей» и прямо на верхнюю террасу, к входу в тронный зал. Оттуда есть проход в личные покои, в том числе и в опочивальню Анны. — Разберусь, — коротко бросил Геральт, но в его голосе сквозила тяжесть. Путь был ясен, но он вёл через сердце вражеской твердыни. — Да… ещё одного союзника бы нам не помешало… — пробормотал он с лёгкой, почти невысказанной горечью, глядя на свои заскорузлые от крови и пыли ладони. — Кхе-кхе. Звук, тихий, но отчётливый, прозвучал из-за спины старого склепа. Не птичий, не звериный. Человеческий. И знакомый. Все трое — Геральт, Регис, даже грифон — разом обернулись. Из-за угла мавзолея, опираясь на здоровую руку, вышел он. Высокий, плотно сбитый, в походном кожаном доспехе, под которым угадывалась жёсткая повязка на сломанной когда-то руке. Его лицо, скуластое и обветренное, освещала странная, сдержанная улыбка, в которой читалось и радость встречи, и усталость, и твёрдая решимость. Цидарис. Он не появился внезапно — он проступил, как проявляется изображение на старой гравюре. Сперва контур широких плеч в потёртом, но добротном дублёном кожухе, затем — жёсткий овал лица с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами, которые, однако, не делали его слабым, а лишь подчёркивали рельеф скул и твёрдый, как гранит, подбородок. Его правая рука, та самая, что была сломана на арене, висела свободно — без бандажа, без перевязи. Только тонкая сеть свежих, розовых шрамов и ссадин пересекала кожу от костяшек пальцев до локтя, свидетельствуя о недавней, но уже завершённой битве с собственным телом. Левая рука покоилась на эфесе меча с такой непринуждённостью, что ясно говорила: он в полной боевой готовности. На губах его играла улыбка. Не весёлая, не дружелюбная. Скорее, ухмылка усталого волка, вернувшегося к своему выводку после долгой и неудачной охоты. В этой ухмылке читалось всё: и радость от того, что он их нашёл, и горечь от того, где он их нашёл, и непоколебимая решимость человека, перешагнувшего через собственную гордость. — Я слышал, вам нужна помощь? — произнёс он. Голос его, всегда низкий, теперь звучал с новой, хрипловатой обертонной, будто простуженный от сырости или от долгого молчания. Но в нём не было слабости. Была сдержанная сила, как у тетивы, натянутой впотьмах. Регис ахнул, его учёное спокойствие на миг сменилось чистым изумлением. Геральт не издал ни звука. Он лишь медленно, с опаской профессионального бойца, выпрямился, его жёлтые глаза-щелки изучали фигуру, сканируя каждую деталь: грязь на сапогах, следы костра на поясе, те самые свежие шрамы на руке, которые говорили о жестоком, но успешном заживлении. Но главное — глаза Цидариса. В них не было ни обмана, ни вызова. Была та же усталая ясность, что и у него самого. Реакция грифона была молниеносной. Незнакомый человек, внезапно возникший в его новом, хрупком убежище, да ещё и с рукой на оружии, стал триггером для двухсотлетнего инстинкта охраны территории. Густав не взревел сперва. Он взметнулся. Его огромное тело, казавшееся неповоротливым, сжалось и рвануло вперёду с такой скоростью, что воздух захлопнулся со звуком, похожим на удар паруса. Цидарис, несмотря на все свои рефлексы, успел лишь на долю секунды расширить глаза, прежде чем его сбило с ног, словно ураганом. Он грохнулся на спину, и тут же на него обрушилась тяжесть, сдавившая грудь и выгнавшая воздух из лёгких хриплым выдохом. Перед его лицом, в сантиметре, замер огромный, изогнутый клюв, от которого пахло кровью, перьями и древней яростью. Горячее, сопящее дыхание обдало его кожу. — Вы что… зверюшку завели?.. — сумел выдавить из себя Цидарис, голос его был сдавленным, но в нём, к удивлению Геральта, прозвучало больше раздражённого сарказма, чем страха. — Знакомьтесь, — сказал Геральт, не повышая голоса. Он сделал шаг вперёду, но не бросился разнимать. Его тон был таким, каким он объяснял клиентам природу упыря: спокойным, информативным, лишённым эмоций. — Густав, это Цидарис. Ведьмак. Школы Медведя. Мой… коллега. Бывший придворный страж Туссента. Цидарис, это Густав. Не чудовище. Человек. С большим сердцем и несчастной судьбой, заключённый в теле грифона из-за проклятия, которому два века. — О-очень… приятно, — просипел Цидарис, пытаясь вдохнуть под невыносимым давлением. Камни впивались ему в спину. — И… очень… тяжко. Добре-ейший… вы… тяжеловес. — Все, слезь с него, — приказал Геральт, на этот раз обращаясь прямо к грифону. Не просил. Приказывал. Тоном, не терпящим возражений. Густав заворчал, низкий звук, похожий на перекатывающиеся в бочке камни. Его золотые, с вертикальным зрачком глаза, метнулись от лица прижатого человека к лицу ведьмака. Недоверие боролось в них с зарождающимся пониманием. Он отступил не сразу, но лапы его разжались. Геральт и Регис быстро подхватили Цидариса, помогли подняться. Тот откашлялся, потирая грудную клетку, и бросил оценивающий взгляд на свою зажившую, но украшенную багровыми дорожками шрамов руку — будто проверяя, всё ли на месте после такого приёма. — Но… как?! — наконец вырвалось у Геральта. Его взгляд прилип к лицу Цидариса, искал в нём ответы на десяток вопросов сразу. — Ты же уехал. Я думал, ты уже за горами. — Я никуда не уходил, — покачал головой Цидарис, потирая ушибленный бок. — Да, признаюсь, эта долина стала мне чужой, и я хотел её покинуть, как только попрощался с вами. Но не смог. Предчувствие было сильным. А потом вошли войска нильфов. — Его лицо стало суровым. — Я видел, как они заполнили всё. И даже Корво Бьянко. Видел, как забрали девочку с каким-то лащёным бардом. Я был тенью всё это время. И зализал свои раны. — Он показал на зажившую, но ещё не до конца окрепшую руку. — Я хочу присоединиться. И помочь вам. В конце концов, я у тебя в долгу, Геральт. За то, что ты оставил меня в живых тогда на арене. Я выплачу тебе долг, а ты… спасешь невинных. — Он перевёл взгляд на грифона, на Региса, потом снова на Белого Волка. — Я так понимаю, ты хочешь верхом проникнуть во дворец? Цидарис кивнул на Густава. — Смело. Безумно. По-ведьмачьи. У меня есть идея, как это сделать в разы проще, и в его глазах зажёгся огонёк старого, придворного коварства. — Я объявлю в этот момент о своём официальном возвращении. Именно Герольду. Поверь, он будет ошеломлён. Он будет думать, что я вернулся из-за терзаний и щедрых предложений, которые, как он надеется, смогут меня подкупить. И прикую его внимание к себе. А как только будет благоприятный момент… я ударю. И мы разделим их силы. Так будет в разы проще тебе слонять по дворцу и искать своих. План был рискованным, почти самоубийственным. Но в нём была железная логика и то самое «право неожиданности», которое теперь работало на них. Геральт смотрел на Цидариса, и в его усталом сердце вспыхнуло нечто большее, чем расчёт — сильное, немое уважение. Этот ведьмак, которого он едва не убил, который мог бы просто исчезнуть, выбрал вернуться в самое пекло. Не из долга перед ним, Геральтом. Из долга перед самим собой и перед теми, кто не мог защититься. — Хорошо, — тихо сказал Геральт. — Рискуешь головой. — Не впервой, — пожал плечами Цидарис. — И не в последний. Регис, наблюдавший за этой сценой, мягко улыбнулся. Его учёный ум уже дорисовывал детали, вплетая возвращение Цидариса в общий узор. — Благословляю ваше безумие, друзья мои, — произнёс он. — Оно… элегантно отчаянно. Густав же, всё ещё настороженный, сидел, наблюдая за «выскочкой». Его золотые глаза сузились. Он не доверял новичкам. Особенно тем, кто пахнет сталью, кровью и той же, что и у него, внутренней болью изгоя. Регис подошёл к грифону, положил руку на его мощную, покрытую перьями шею. — Он свой, Густав. Странный. Упрямый. Как и мы все здесь. Но свой. — Он понизил голос до шёпота, который, однако, был слышен всем. — И, кажется, он принёс с собой именно тот кусочек удачи, которого нам не хватало. Цидарис, услышав это, кивнул грифону, стараясь смотреть прямо в его нечеловеческие глаза. — Договорились, пернатый? Я отвлекаю собачек на земле. А ты несёшь наших героев по воздуху. Каждый делает то, что умеет лучше всего. Густав долго смотрел на него. Потом медленно, величаво кивнул. Договор был заключён. Не на словах, а на уровне взаимного признания риска и цели. Итак, под холодным утренним небом, среди молчаливых свидетелей-надгробий, собрался самый невероятный отряд, который когда-либо видел Туссент: два ведьмака, один из которых — живая легенда, а второй — прагматичный боец, ищущий искупления; высший вампир-алхимик, хранитель древних знаний; и говорящий грифон, живое воплощение вековой романтической трагедии. Их цели переплелись: спасение невинных, раскрытие тайны, снятие проклятия и, возможно, спасение самой души долины от сжимающейся стальной хватки. — Значит, план такой, — начал Геральт, и его голос приобрёл привычную, командирскую твёрдость. — До заката — на монолит, заряжаемся. Цидарис — проникаешь в город самостоятельно, у тебя есть свои пути? — Как не быть, — кивнул Цидарис. — Хорошо. Ты выходишь на связь с Герольдом ровно тогда, когда мы появимся в небе над дворцом. Шуми, требуй, делай что угодно, чтобы всё внимание было на тебе. Мы тем временем… Он обвёл взглядом своих соратников. Ветер трепал его белые волосы, а в глазах, уставших и израненных, зажёгся тот самый, холодный огонь решимости, который видели на своём веку и стриги, и упыри, и короли. — …мы ворвёмся в их крепость. И напомним им, что в Туссенте, помимо вина и куртуазных манер, водятся ещё и сказки. Только на этот раз сказки пришли за своей долей. И за своей правдой. Повисла тишина и Цидарис воспользовался моментом заговорил: — Видите ли, — начал Цидарис, разминая свою зажившую, покрытую шрамами руку, — найти укромную дыру, чтобы подлатать кости в оккупированной долине — задача не из лёгких. Трактиры забиты солдатнёй, сараи шмонают, а валяться на сырой земле, когда у тебя рёбра хрустят, а ключица ноет… не лучшее лекарство. Пришлось крепко подумать. Он обвёл взглядом своих слушателей. — Вспомнил про одну старую нору в скалах, к северу от Корво Бьянко. Сухая, просторная, обзор отличный. Идеальная дыра. С одной закавыкой. Там уже сидел хозяин. Скальный тролль. Добродушный увалень, ростом с самого крупного человека, каких видел, и, как выяснилось, с твёрдой уверенностью, что я… его блудный сынок. Геральт фыркнул. Звук был коротким, резким, как выстрел. Он тут же сделал своё лицо непроницаемым, но уголок его рта предательски дёрнулся. Регис прикрыл рот рукой, но его плечи затряслись от беззвучного смеха. — Ага, — кивнул Цидарис, видя их реакцию. — Представьте. Я, еле живой, доползаю до входа, а оттуда выползает эта… туша из камня и глупости. Смотрит на меня своими глазёнками, как две заправленные пуговицы, и издаёт звук, среднее между урчанием и всхлипом. «Сыночек! — бубнит он, — Вернулся! Где шатался? Мамка волновалась!» У него, между прочим, «мамкой» был здоровенный валун в углу пещеры, который он по вечерам обнимал и что-то нашёптывал. Геральт отвернулся, делая вид, что поправляет ремень меча, но его спина заметно вздрагивала. Регис уже откровенно улыбался. — Ну, я не стал спорить, — продолжал Цидарис с мрачным видом. — Какая разница, кем тебя мнят, если есть крыша и тебя не ищут с арбалетами? Он таскал мне «гостинцы» — полусгнившие коренья, дохлятину, один раз приволок что-то, похожее на кусок старой сбруи. Я делал вид, что жру, а потом закапывал подальше. Мы «беседовали». Он рассказывал, как гонялся за сурками, а я кивал и старался не заснуть от боли. В общем, жили. Он тяжело вздохнул. — И всё бы ничего… пока однажды утром я не проснулся от знакомого хруста и чавканья. Открываю глаза — а мой тролль-«папаша» стоит на краю и с таким видом, будто уплетает деликатес, жрёт… мою лошадь. Единственную. Верную кобылу, которая тащила меня пол-Туссента. Он сожрал её. С седлом, с уздечкой, со всем. И облизывался, довольный. Наступила пауза. Геральт больше не пытался скрыть улыбку. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на Цидариса с таким выражением, которое ясно говорило: «Ну ты и влип». — Понимаете моё положение, — с убийственной серьёзностью произнёс Цидарис. — С одной стороны, не хочется ссориться с тем, кто дал кров. С другой — сожранный транспорт и явный перебор. Пришлось действовать. — Чем? — не удержался Регис, его голос дрожал от смеха. — Пришлось вспомнить один старый, не самый чистый приём. Аксий. — Цидарис сделал короткий, резкий жест пальцами. — Подкрался к нему сзади, пока он выковыривал из зубов пряжку, и вложил в знак всё своё негодование, всю злость за кобылу и всё своё ведьмачье терпение. И приказал. Чётко. «Понял, что жрать лошадей — плохо. Очень плохо. И вообще жрать чужое — отвратительно. Чтобы это вбилось в твой каменный череп, иди и долбись головой о стену. До тех пор, пока не дойдёт». Геральт закашлялся, чтобы заглушить хриплый смех, который рвался наружу. Он представил эту картину во всех подробностях: тролля, упорно долбящего лбом о скалу, и мрачного ведьмака, стоящего рядом с видом строгого воспитателя. — И? — выдавил наконец Геральт, голос его слегка дрогнул. — И он долбился, — констатировал Цидарис. — Усердно. Грохот стоял на всю округу. Бум. Бум. БУМ. Птицы разлетелись. Я думал, свод рухнет. В какой-то момент он остановился, посмотрел на меня тем же обиженным взглядом и спросил: «Сыночек, а я уже понял?» Мне пришлось подойти, пощупать его лоб (на нём уже красовалась солидная шишка) и твёрдо сказать: «Нет, ещё не дошло. Продолжай». — Цидарис вздохнул, полный сожаления, но в его глазах прыгали искорки. — В общем, когда стена начала сыпаться, а в голове у тролля, по моим ощущениям, наконец что-то щёлкнуло (возможно, он просто заработал сотрясение), я остановил его. Разъяснил, что лошадей жрать нельзя, что люди — не еда, и что в следующий раз заставлю выучить наизусть свод законов Туссента. Он кивнул, такой несчастный, такой послушный… и поплёлся обнимать свою «мамку»-валун, видимо, ища у неё утешения. Он закончил свой рассказ. На кладбище воцарилась тишина. Геральт стоял, опустив голову, его плечи слегка тряслись. Потом он поднял лицо, и по его суровым, иссечённым шрамами щекам не текли слёзы — ведьмаки не плачут. Но его жёлтые глаза неестественно блестели, а губы были плотно сжаты в тщетной попытке сдержать широкую, почти болезненную гримасу, которая никак не могла стать улыбкой. Он давился смехом, беззвучно, лишь слегка покачиваясь на месте. Это было настолько неожиданно и нехарактерно для Белого Волка, что Регис расхохотался уже открыто, а грифон Густав издал короткое, хриплое карканье, которое, без сомнения, было птичьим аналогом смеха. — Вот… вот так я и зализывал раны, — закончил Цидарис, глядя на эту невероятную картину: Геральта, давящегося тихим, беззвучным хохотом, хохотавшего вампира и хихикающего грифона. На его собственном лице тоже играла широкая, неприкрытая ухмылка. — Признаю… это достойное применение знаков. Особенно Аксию. У тебя и впрямь немало схожести с Ламбертом… Тот тоже троллей «троллил» недалеко в горах от Каэр Морхена. Только его методы были… менее педагогичны. Цидарис нахмурился, на секунду задумавшись. Имя «Ламберт» ничего ему не говорило — ведьмаки разных школ редко пересекались, а слухи из далёкого Каэр Морхена до Туссента не доходили. Но в тоне Геральта он уловил нечто — не насмешку, а скорее, редкое признание брата по ремеслу, попавшего в столь же абсурдную ситуацию. Он ничего не сказал в ответ, лишь слегка кивнул, принимая это как странный, но вероятно, комплимент от Белого Волка. — В хозяйстве всякая магия сгодится, — повторил он своё кредо, сбрасывая с себя остатки весёлого настроения, как стряхивают пыль с плаща. Цидарис, окидывая Геральта взглядом, вдруг задержал взгляд на его шее. Пусто. Там, где во время их боя на арене болтался серебряный медальон школы Волка, теперь была лишь загорелая кожа да старый шрам. — Ты так и не надел его? — спросил Цидарис, указывая пальцем на свою собственную грудь, где из-под расстёгнутого ворота кожуха тускло поблёскивал его собственный медальон — массивный, с изображением медвежьей головы. Геральт машинально коснулся того места, где должен был висеть амулет. — Не было тогда сил склониться к песку, — пробурчал он, отводя взгляд. — К тому же, ко мне подбежала девочка… Лейла. Под всеобщий гул и свист толпы. Мы просто вышли за пределы арены. Я так и не вернулся за ним. Возможно, его кто-то подобрал. Цидарис слушал, кивая. Потом на его лице расплылась та самая, дерзкая, немного самодовольная усмешка. — Вот это я тебя измотал, — сказал он, и в его голосе не было злобы, лишь своеобразная гордость мастера, оценивающего качество своей работы. Геральт посмотрел на него, и в его жёлтых глазах мелькнула ответная искра — не гнева, а вызова. Он принял эту игру. — Поднимите руку те, кто отключался в честном бою, — парировал он ровным, невозмутимым тоном. Наступила тишина. Регис и грифон уставились на Цидариса. Тот на мгновение замер, его усмешка сползла. Он вспомнил тот сокрушительный удар в корпус, темноту, в которую провалился, и хруст костей в собственной руке, который услышал уже позже, придя в себя. Медленно, почти нехотя, он поднял ту самую правую руку — зажившую, но покрытую свежими шрамами, — которую Геральт сломал ему в рукопашной схватке. — Ну, ладно, — хрипло признал Цидарис. — Признаю. Твоя взяла, остряк. Пауза повисла на мгновение, а затем все трое — Геральт, Цидарис и Регис — рассмеялись. Не громко, не истерично. Коротким, сдержанным, но искренним смехом солдат, которые прошли через общую мясорубку и теперь могут позволить себе посмеяться над своими шрамами. Даже грифон издал негромкое, гортанное клекотание, будто присоединяясь к общему настроению. Лёд окончательно растаял. Шутка про медальон и откровенное признание в нокауте стёрли последние следы былой вражды. Теперь они были не просто союзниками по обстоятельствам. Они были братьями по оружию, которые измерили силу друг друга в бою и нашли уважение на краю поражения. И это уважение было крепче любой клятвы. ——— К вечеру, когда солнце начало скатываться за зубцы гор, окрашивая небо в багровые и лиловые тона, они решили двигаться к друидскому монолиту порознь. Лишнее внимание им было ни к чему. Регис, самый неприметный для постороннего глаза, ушёл первым, растворившись в сумерках. Цидарис, кивнув, скрылся в другом направлении, его силуэт быстро пропал среди виноградников. Геральт остался с Густавом, условившись выдвинуться последними. Но грифон задерживался. Прошло полчаса, потом час. Темнота сгущалась, а огромная тень с бронзовым отливом так и не появилась над кладбищем. — Чёрт, — пробурчал Геральт, вставая с камня, на котором сидел, начищая клинки. — Уж не наткнулся ли на патруль? Или на тех же охотников? Цидарис, вернувшийся, как и договорились, на точку сбора, пожал плечами, но в его глазах читалась та же озабоченность. — Или просто заблудился, — предположил он без особой веры. — Врождённое чувство направления у птиц, говорят, отличное. Но он не совсем птица, верно? Пойдём искать. Сорвёт нам всё начинание, если его подстрелят ещё до старта. Не теряя времени, они двинулись обратно по тропе, ведущей в горы, туда, откуда Густав должен был прилететь. Геральт шёл быстро, почти бежал, ругаясь себе под нос на глупого, непутёвого грифона, на всю эту авантюру, на свою собственную готовность довериться говорящему чудовищу. Именно тогда они услышали звуки. Не лязг стали, не крики людей. Это были дикие, пронзительные крики, сливавшиеся в яростную какофонию, и тяжёлые, шумные взмахи огромных крыльев, раскалывающие воздух. Звуки доносились не с земли. Они лились с неба. Они побежали на звук, выскочив на открытый участок долины. И картина, открывшаяся им, заставила обоих ведьмаков замереть на секунду. В небе, подсвеченные последними лучами солнца, сшибались две гигантские тени. Один из них был несомненно Густав — они узнали характерный бронзовый отлив его перьев. Его противник был чуть крупнее, с более тёмным, почти чёрным оперением. Они кружили, пикировали, сцеплялись когтистыми лапами, пытаясь клювами дотянуться до уязвимых мест. И самое нелепое — один из них, тёмный, не умолкал, выкрикивая что-то хриплым, гортанным, но отчётливо разборчивым голосом: — Да ты слабак, парень! Совсем одряхлел! Я таких, как ты, на завтрак клевал, не моргнув! Куда тебе до меня, старый мешок с перьями! Геральт и Цидарис переглянулись. На их лицах, за секунду до того полных тревоги, медленно расползались ухмылки. Это было настолько абсурдно — слышать птичью перебранку во время воздушного боя, — что напряжение начало сменяться смешками. — Ну что, помогать твоему говорящему другу? — крикнул Цидарис, уже выхватывая свой арбалет. — Помогать! — рявкнул Геральт в ответ, снимая с плеча свой небольшой, но мощный одноручный арбалет. — Только не попади в Густава! Прицелиться в дерущихся, мелькающих в полумраке гигантов, было делом почти невозможным. Геральт, полагаясь на инстинкт и годы практики, выждал момент, когда тёмный грифон, отбросив Густава, пошёл на новый заход. Он спустил тетиву. Стрела с тонким свистом рассекла воздух и… прошла в сантиметре от крыла Густава, вонзившись тёмному противнику прямо в ребро, чуть ниже крыла. Тот взревел от боли и неожиданности, его полёт сбился. Этого мгновения хватило. Густав, почуяв слабину, ринулся вперёду с новой яростью. Он впился клювом в основание шеи противника, там, где перья сменялись более тонкой кожей, и мощным рывком отшвырнул его в сторону. Тёмный грифон, оглушённый и истекающий кровью, беспомощно закувыркался в воздухе и рухнул на землю с глухим, кошмарным стуком. Послышался отчётливый, сухой хруст — шея сломалась при падении. Визг, ещё секунду назад такой яростный, оборвался. Густав сделал круг над поверженным врагом и спустился рядом с ведьмаками, тяжело дыша. Перья на его груди были взъерошены, на крыле зияла глубокая царапина. Цидарис, не теряя ни секунды, уже подходил к туше. — Стой! — сказал он, его ум уже работал на опережение. — Это не просто трофей. Это наш пропуск. Голова этого красавца будет отличным доказательством моих «искренних намерений» для Герольда. Мол, я не просто вернулся — я вернулся с дарами и готов служить, истребляя «нечисть» вроде этой. Это вызовет доверие. Или, по крайней мере, жадность. Геральт, всё ещё приходя в себя после выстрела, кивнул, оценивая ход мыслей. — Грязно. Но умно. Цидарис, не церемонясь, выхватил охотничий нож и с несколькими точными, сильными движениями отделил массивную, увенчанную клювом голову тёмного грифона. Кровь хлынула на траву. Зрелище было отвратительным, но необходимость перевешивала брезгливость. — Времени нет, — бросил Цидарис, заворачивая трофей в кусок брезента. — Я поскачу во дворец. Буду ждать вашего сигнала. Точнее, шума и суеты от вашего налёта. — Он огляделся. — Мне нужна лошадь. Дай твою, Плотву, кажется? Геральт нахмурился, как туча. — Что?! Нет! И речи быть не может. После того как ты умудрился потерять свою собственную, я тебе свою не доверю. — Не волнуйся, старина, — Цидарис уже поворачивался, чтобы бежать в сторону кладбища, где были оставлены кони. — Я буду беречь её, как свою жизнь. Честное ведьмачье слово! — Цидарис! — рявкнул Геральт, бросаясь за ним. Но, сделав пару шагов, он оглянулся на Густава, который сидел, понуро опустив голову, и выругался ещё раз, уже тише: — Зараза! Он развернулся и быстрыми шагами направился к грифону. — Ладно, пернатый, поехали. На монолит. И быстро. Густав, пока Геральт взбирался ему на спину, пытался оправдаться, его голос звучал обиженно: — Будь у нас больше времени… я бы его приструнил мигом. И помощь ваша не понадобилась. Он учуял меня… подумал, будто я лечу к его самке. Напал. Я кричал ему, кричал: «Мне не до тебя, тупорылый!» Но этот кретин… ничего не понял. Типичный грифон. Одни инстинкты, ни капли ума. Геральт, устроившись поудобнее и ухватившись за перья, неожиданно хмыкнул. — Нашёл о чём переживать. Мы одна команда. Прикрываем друг друга. Даже если кто-то лезет в драку из-за несуществующей самки. Густав на секунду замер, словно обдумывая эти слова. Потом он гордо расправил крылья — раненое держалось чуть ниже — и, издав низкий, одобрительный гул, мощно оттолкнулся от земли. На этот раз полёт был ещё быстрее, решительнее, словно грифон отозвался не только на приказ, но и на этот странный, новый для него аргумент: команда. Монолит вскоре показался внизу — одинокий, тёмный зуб, вонзенный в холм. Рядом с ним, похожий на крошечную тёмную точку, виднелась фигура Региса. Они пошли на посадку, и Густав, слегка прихрамывая на одно крыло, аккуратно приземлился в нескольких шагах от камня. Регис, не проявляя особого удивления при виде слегка потрёпанного грифона, подошёл. — Я начал волноваться. Где Цидарис? — Побежал за моей лошадью, — злостно проговорил Геральт, сползая на землю. — Отправляется во дворец с «подарком». У него свой план. Регис лишь кивнул, приняв эту информацию как данность. Его внимание уже было приковано к монолиту. Камень, покрытый древними, стёршимися рунами, излучал едва ощутимое, но мощное свечение в ведьмачьем зрении — сгусток энергии земли, идеальный для их целей. Не теряя времени, Геральт подошёл к монолиту, сбросил плащ и сел на землю, скрестив ноги в позе, отдалённо напоминающей лотос. Он закрыл глаза, замедлил дыхание. Его сознание, отточенное годами медитаций перед боем, обратилось внутрь, к источнику Хаоса. Он протянул руку, почти физически ощущая поток энергии, исходящий от камня. И тогда это случилось. Не громко, не ярко. Словно тихая, чистая нота, вибрирующая в самой материи мира. Аура монолита — тёплая, тяжёлая, как мёд, — плавно «скатилась» к нему, обволокла его фигуру едва видимым сиянием. Звук был не слышен ушами, но ощущался кожей, костями, самой душой — мягкий, музыкальный гул, похожий на отдалённый перезвон хрустальных колокольчиков. Геральт начал черпать энергию, накапливая её, готовясь превратить в щит, который должен будет защитить их в предстоящем полёте сквозь град стрел и удивлённые крики. Ночь вокруг замерла в ожидании. Последний аккорд перед началом симфонии хаоса. Цидарис мчался на Плотве вскачь, копыта отбивали дробь по высохшей земле. К седлу, болтаясь, был пристёгнут страшный трофей — окровавленная голова грифона с остекленевшими глазами. Заметив лихого всадника, патруль нильфгаардских кавалеристов с гиканьем бросился в погоню, но ведьмак уже видел ворота Боклера и стражу у них. Подскакав вплотную, он ловко, почти акробатически вылетел из седла, приземлившись на ноги перед ощетинившимися алебардами. — Стой! Кто таков? — гаркнул старший стражник, пока сзади нарастал грохот копыт преследователей. — Я свой! — крикнул Цидарис, отдышиваясь. — Ведьмак Цидарис! Привёз трофей для лорда Герольда лично! Он откинул край брезента, и стражники увидели массивную голову с кривым клювом. В тот же миг нильфгаардские всадники налетели, грубо схватив ведьмака за руки и прижимая к стене. Но местные стражники, в сине-красных мундирах, уже вступились. — Погодите! Это свой! — загородил путь их сержант. — Ведьмак, что при дворе служил. Цидарис, вроде. Один из нильфгаардцев фыркнул: — Цидарис? Он же сдох! — Ну, спасибо, — прошипел Цидарис, вырывая руки. — Очень приятно. — Нет, точно он! — настаивал туссентец. — Вон, глянь, какую тушу приволок. Пропустите его. Недолгий спор, и нильфгаардцы, нехотя, отступили. Один, самый настырный, ткнул пальцем в грудь Цидарису: — Геральта из Ривии не видал? — Не-а, — буркнул Цидарис, поправляя кожух. — Но если что, я готов посодействовать в поисках. И порвать его во втором раунде, — добавил он с игривой, совсем не соответствующей моменту ухмылкой. — Ладно, проходи. С трофеем. Ворота скрипнули, открывая путь в захваченный город. Цидарис вёл Плотву шагом, его острый взгляд скользил по улицам. Боклер был подавлен. Горожане, согбенные, шли, не поднимая глаз, мимо чёрно-жёлтых мундиров, заполонивших каждый угол. У банка Чианфанелли стоял двойной кордон. Некоторые прохожие, узнавая седого ведьмака в потрёпанном кожухе, шептались, показывали пальцами: «Жив? Он вернулся! Как?» Цидарис игнорировал шёпот. Его путь лежал через мост «Дремлющей стражи» во дворец, превращённый в вооружённый лагерь. У самого входа в дворцовый комплекс его путь преградили двое. Женщина в изящных, но практичных доспехах со златыми волосами, собранными в тугой узел — Эли. И рядом — высокий, суровый нильфгаардский командир с орлиным профилем и холодными глазами. — Стой. Ты кто? Не видел тебя раньше, — бросил командир, его рука лежала на эфесе. — Я тебя тоже, — парировал Цидарис, встретившись с ним взглядом. Мгновенное, взаимное отторжение пробежало между ними, как искра. — Я ведьмак. — Ведьмак? — переспросил командир, и по его едва заметному кивку солдаты тут же двинулись, чтобы окружить пришельца. — Стойте! — голос Эли прозвучал резко, властно. Солдаты замерли. — Это не тот ведьмак, которого велено найти. — Она перевела взгляд на Цидариса. — Ты тот, что был при дворе? Дрался на арене? — Да, — коротко кивнул Цидарис. — Лорд Карл упоминал о тебе, — сказала Эли скорее солдатам, чем ему. — Он имеет право пройти. Цидарис снял с седла окровавленный свёрток и развернул его перед всеми. — Я хочу на службу. Хочу приструнить того, кого вы ищете. С большим удовольствием. И помочь с поисками. Командир, не сводя с него ледяного взгляда, кивнул. Отряд солдат, уже более официально, повёл Цидариса через двор в тронный зал. Картина, открывшаяся там, была достойна худшего борделя Новиграда. Лорды сидели, развалившись в креслах, с хохотом осушая бокалы. На коленях у Седрика, страстно с ним целуясь, сидела перепуганная, но покорная служанка. В углу, бледный и связанный, сидел Лютик. Запах дорогого вина, пота и разложения витал в воздухе. Стук в дверь и появление отряда с Цидарисом в центре заставили хохотать стихнуть. Все взгляды устремились на вошедшего. Герольд замер с бокалом у губ. Карл медленно поставил свой бокал. Седрик, оторвавшись от служанки, уставился. — Цидарис?! — вырвалось у Герольда, и в его голосе был чистый, немедленный ужас. — Какого...? — выпалил Карл, его лицо исказилось. — Седрик, ты же говорил, что он подох?! — рявкнул Карл, обращаясь скорее к Герольду. Цидарис, делая вид, что взбешён до предела, с силой швырнул голову грифона к ногам Герольда. Тяжёлый трофей с глухим стуком ударился о пол, брызнув кровью и слизью, перевернулся и замер, уставившись пустыми глазницами прямо в лицо лорда. Служанка вскрикнула, отпрянув, вытирая брызги с лица и декольте. — Вот значит как, лорд? — голос Цидариса был низким, полным притворной ярости. — Я тут стараюсь на благо страны, а ты меня уже в дохляки записал? Нехорошо… Не по-рыцарски. — Ци-Цидарис, — заикаясь, произнёс Герольд, его лицо побелело. — Ты… ты всё неправильно понял. Карл встал. Его движение было медленным, но в нём чувствовалась вся мощь и холодная ярость имперского лорда. — Герольд. Ты же знаешь, я не люблю ложь. А ты сказал, что этот ведьмак мёртв. — Брат, дай мне объяснить! — взмолился Герольд, его глаза бегали от Карла к Седрику, к окровавленной голове. — Да, я сказал так! Потому что думал, что он сбежал! Я был уверен, вы не поймёте… что я, лорд Нильфгаарда, прогибаюсь перед каким-то мутантом! Но он… он в своё время был очень полезен! — Я и до сих пор полезен! — вставил Цидарис, перехватывая инициативу. Его голос звучал уверенно, дерзко. — Тогда ты принёс не ту голову, — с трудом пришёл в себя Герольд, пытаясь вернуть контроль. — Нам нужна голова Геральта из Ривии! — Я готов выполнить этот контракт, — немедленно отозвался Цидарис. — Если ты меня восстановишь в качестве придворного ведьмака. Со всеми правами и доступом. — Ты уже и так опозорился на арене! — вступил Седрик, его голос был ехидным и пьяным. — Мы с Герольдом поставили на тебя. В итоге — проигрыш, ты, и наши деньги. От тебя одни убытки, мутант! Цидарис повернулся к нему. Его глаза сверкнули холодным огнём. — Да, я проиграл в честном бою. Но сейчас я готов к бою нечестному. Без правил. Без арены. Только результат. Герольд заинтересованно прищурился. В его глазах мелькнул расчёт. — Принесёшь голову своего «коллеги»… считай, что ты при дворе. Полноправно. — Я подам тебе его голову на серебряном блюде, милорд, — без тени сомнения заявил Цидарис. — Но сначала мне нужно доработать план. И узнать всё, что вы о нём знаете. --- Анна стояла у тяжёлого гобелена, прикрывавшего боковой вход в зал, и слушала. Она шла поговорить с мужем, попытаться в последний раз достучаться до рассудка, но застыла, услышав голос Цидариса. Радость, дикая и неожиданная, вспыхнула в ней — он жив! — но тут же сменилась леденящим страхом. Он здесь. И он снова говорит с ними. Договаривается. «Он снюхался с ними», — пронеслось в голове, и сердце упало. И в этот момент в животе, низко и глубоко, кольнуло. Не просто потянуло — резко, невыносимо, сковывая дыхание. Она ахнула, хватаясь за драпировку. Вивиенна, её тень, тут же оказалась рядом. — Миледи?! — Виви… — прошептала Анна, чувствуя, как по спине струится холодный пот. — Кажется… я рожаю. Сейчас. О, боги… Боль отхлынула так же внезапно, как и пришла, оставив после себя дрожь и ужасающую пустоту понимания. Вивиенна, не раздумывая, обхватила её за плечи и почти потащила прочь, в покои, подальше от этого безумия. Они шли по коридорам, Анна, стиснув зубы, чувствовала, как ноги становятся ватными, а внизу живота начинается тягучее, неумолимое давление. Войдя в опочивальню, Вивиенна заперла дверь на засов. Её движения были резкими, профессиональными. — Быстро, миледи, нужно снять всё лишнее. Она помогла Анне снять платье, нижние юбки, обнажив живот, огромный и напряжённый. Анна, полулежа на кровати, вцепилась в подушки. И тогда её пальцы нащупали под одной из них что-то твёрдое, холодное. Она вытащила это. В её ладони лежал серебряный медальон Геральта. Она прижала его к груди, к губам, ощущая холод металла. Следующая схватка накатила волной, вырывая из горла сдавленный крик. — Тужься, миледи! Тужься! — команды Вивиенны звучали чётко, пробиваясь сквозь туман боли. Анна вцепилась в медальон так, что металл впился в кожу. Её мир сузился до этого холодного круга в её руке, до голоса подруги, до невыносимого, разрывающего её надвое усилия, в котором смешались страх, надежда и древняя, животная ярость материнства. За стенами покоев бушевала одна драма. Внутри них начиналась другая, куда более важная. И единственным свидетелем в ней был серебряный волк, безмолвно впившийся в её ладонь. ——— Цидарис, следуя за взглядом Герольда, сделал вид, что только сейчас заметил связанную фигуру в углу. Он подошёл ближе, на лице его играла гримаса холодного, профессионального одобрения. — О-о-о, — протянул он, кивая в сторону Лютика, который, услышав шаги, замер, а потом начал отчаянно мычать что-то в свой кляп, пытаясь вырваться. — Вы схватили одного из его друзей. Как это… мудро. Как это глупо и низко, лорд, — пронеслось у него в голове с такой силой, что он боялся, будто это прочтётся на его лице. — А ещё девчонку! — с пьяным хохотом вставил Седрик, не отрываясь от своей служанки. — Ту сиротку, что к нему прибилась. Она заперта в старой кладовой для припасов, у кухни. Тише воды, ниже травы. Отличная приманка, а? Цидарис почувствовал, как по спине пробежал холодный, ядовитый мурашек. Он заставил себя кивнуть, делая вид, что оценивает стратегию. — Вы нанесли удар прямо в его сердце. Это точно заставило бы его прийти за ними. Однажды. — Он сделал паузу, обводя взглядом троих лордов. Их внимание, размытое вином и жестокостью, теперь было приковано к нему. — Но если хотите выманить его быстро, ярости недостаточно. Нужно вызвать гнев любви. Через публичное оскорбление всего, что ему дорого. Через… анонс публичной казни его друга. На глазах у всего города. Завтра. Он подчеркнул последнее слово. Им нужно было время. Этой ночи. Лютик, услышав это, издал из-под кляпа дикий, заглушённый вопль. Он затрясся, пытаясь разорвать верёвки, его лицо, бледное и покрытое потом, исказилось чистым, животным ужасом. Он мотал головой, его глаза, полные слёз, молили о пощаде. — Завтра… — Герольд задумался, его пьяный восторг немного поостыл, сменившись расчётом. — Да… это даст время собрать народ, настроить проповедников, возвести эшафот… Сделать из этого настоящее шоу. — Его глаза снова загорелись. — Отлично! Объявим с утра! Пусть весь город ждёт! Пусть Геральт знает, что его другу остались считанные часы! Он повернулся к Цидарису, и в его взгляде читалось одобрение. — И лучше будет, если лично ты совершишь казнь. Как новый официальный палач и защитник Туссента. Это будет твоё… посвящение. Цидарис почувствовал, как желудок сжимается в тугой, ледяной узел. Но на его лице лишь расплылась широкая, хищная ухмылка, полная мнимого согласия. — С величайшим удовольствием, милорд. Завтра в полдень. — Эх, жаль не я, — с наигранной грустью произнёс Седрик, отрываясь наконец от служанки. — Люблю зрелища. Особенно когда что-то хрустит. Ну что ж… до завтра. Герольд, довольный, вернулся к своему креслу, наливая себе ещё вина. Он не приказал увести Цидариса. Ведьмак, принёсший такую блестящую идею и «доказавший» свою лояльность трофеем, казалось, заслужил право остаться в этом гнусном кругу. Хотя бы на время. Цидарис стоял, слегка отклонившись к колонне, наблюдая. Его присутствие стало частью фона разврата — стражники у дверей бросали на него настороженные взгляды, но не трогали. Лорды, опьянённые властью и алкоголем, постепенно забыли о нём, погрузившись в свой разгул. Лютик в углу затих, будто обессилев от ужаса. Только его прерывистое дыхание и редкие всхлипы выдавали, что он ещё в сознании. Отлично, — думал Цидарис, его ум работал с холодной ясностью. Я внутри. Они меня не боятся. Или делают вид. Но главное — я здесь. Он изучал зал: расположение дверей, окон, стражников. Мысленно прокладывал путь к той самой кладовой у кухонь. Слушал обрывки разговоров лордов — пьяной бравады, похабных шуток, обрывков планов по «наведению порядка». Каждая деталь могла пригодиться. Время текло тягуче, как густой сироп. Где-то там, в ночи, Геральт и Регис должны были уже готовиться к вылету. Или уже летели. Цидарис украдкой взглянул в высокое витражное окно. Сквозь цветное стекло небо казалось тёмно-лиловым, беззвёздным. Скоро. Всё должно было решиться скоро. А пока он был актёром на самой опасной сцене. И его роль требовала стоять с каменным лицом, пока у его ног разворачивался ад, который он сам же и помог спланировать — лишь для того, чтобы иметь шанс его разрушить изнутри в нужный момент. Он медленно выдохнул, заставляя мышцы расслабиться. Оставалось ждать. И быть готовым ко всему, когда в небе над дворцом разразится буря. Внезапно Седрик, чьи похотливые ласки уже давно перешли все границы приличия, грубо оттолкнул от себя служанку и встал. Лицо его было багровым от вина и возбуждения. Он, не говоря ни слова, схватил перепуганную девушку за запястье так, что та вскрикнула от боли, и потащил её через зал к небольшой, неприметной двери в глубине — той самой, что вела в кладовку для дворницкого инвентаря. — Милорд, прошу… — начала было служанка, но Седрик лишь огрызнулся: — Заткнись, тварь! Он дёрнул ручку, распахнул дверь. Внутри, прижавшись в углу, сидел старый, тщедушный дворник в поношенной ливрее, испуганно моргая на внезапный свет. Увидев пьяного лорда, он попытался встать, забормотал что-то несвязное. — Вон отсюда, старый хрыч! — проревел Седрик и, недолго думая, отвесил старику мощный пинок под зад. Тот с тихим, жалким всхлипом вылетел в зал, пошатнулся и упал на колени. Седрик, не глядя на него, силой втолкнул служанку в тёмную кладовку и захлопнул дверь изнутри. Почти сразу донёсся звук рвущейся ткани и его хриплый, торжествующий голос: «Вот сейчас я покажу тебе, что такое настоящая власть, сучка!» Старик-дворник, сидя на полу, тихо, по-стариковски, заплакал, вытирая грязным рукавом лицо. Никто не обратил на него внимания. Цидарис, стоявший у колонны, слышал всё. Он слышал испуганный вздох служанки, глухой удар тела о стену, громкий, непристойный звук рвущегося льна. Его пальцы, спрятанные в складках плаща, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони до крови. В голове, ясно и чётко, возник образ: он врывается туда, и одним точным ударом серебряного клинка лишает Седрика того «мужского достоинства», которое тот так похабно демонстрирует. Образ был сладок и ярок. Но он поднял взгляд и встретился глазами с Герольдом. Тот наблюдал за всей сценой с брезгливой, но развлечённой ухмылкой. А потом его взгляд скользнул на Цидариса, вылавливая на его лице малейшую тень реакции. Цидарис заставил мышцы лица расслабиться. Он лишь слегка нахмурился, изображая легкое неодобрение, но не более. Герольд, удовлетворённый, откинулся в кресле. — Если вдруг ты устал, мой друг, — произнёс он, обращаясь к Цидарису, и в его голосе звучала жирная, товарищеская снисходительность, — я могу и тебе девочку подобрать. Не стесняйся. У нас тут… ассортимент есть. Цидарис медленно повернул к нему голову. Он заставил свои губы растянуться в плоскую, ничего не выражающую улыбку. — Благодарю за заботу, милорд. Но это… вне моего кредо. Ведьмачьего. Герольд прищурился, изучающе глядя на него. Притворство ли это? Аскетизм? Странность мутанта? В конце концов, он кивнул, принимая ответ. — Как знаешь. Твоя потеря. И в эту секунду из-за двери кладовки донеслись первые приглушённые, но отчётливые звуки. Сначала — подавленный, болезненный стон женщины. Потом — тяжёлое, сопящее дыхание Седрика, перемежаемое похабными приговорами, которые было плохо слышно, но смысл угадывался без труда. Потом — ритмичный, влажный стук, отдаваемый эхом в маленьком каменном помещении, и всё более частые, сдавленные всхлипы. Охи. Ахи. Стон. Скрип. Звуки пытки и унижения вплелись в фон тронного зала — в смех Карла, что-то рассказывавшего Герольду анекдот, в звон бокалов, в тяжёлое дыхание пленного Лютика. Они висели в воздухе, густые и липкие, как запах пота и вина. Цидарис не двигался. Он стал частью декорации. Статуей с каменным сердцем и кипящей внутри яростью. Каждый стон, каждый звук насилия был для него отсчётом. Отсчётом до того момента, когда эта дверь распахнётся не для того, чтобы выпустить очередную жертву, а для того, чтобы впустить бурю. И он дал себе слово: когда это случится, Седрик получит сполна. Не сразу. Не в суматохе. Но получит. А пока что он стоял. И слушал. И ждал. Его взгляд, казалось, был устремлён в пустоту, но на самом деле он видел каждую трещину на потолке, каждый завиток на гобелене, каждого стражника у двери. Составлял карту в уме. Готовился. И надеялся, что там, в небе, его странные союзники уже близко. Очень близко. ——— Час пробил. Геральт резко открыл глаза, словно чей-то отчаянный крик, смешанный со звуком рвущейся ткани и похабным смехом, донёсся до него сквозь мили и камень. Внутри всё сжалось в единый, твёрдый ком решимости. Он встал, его движения были лишены обычной усталой плавности — они стали резкими, точными, как удар клинка. Он наклонился, собрал в пригоршню землю у подножия древнего монолита, ещё тёплую от дневного солнца и звучную от магии, и растёр её между ладонями. Ритуал завершён. Связь с местом силы — установлена. — Пора, — сказал он твёрдо, и слово прозвучало как приговор. Регис, наблюдавший за ним, кивнул. В глазах вампира светилась смесь тревоги и неизменной поддержки. — Удачи, друг мой. Геральт обернулся к нему. — Ты со мной? — Нет, — ответил Регис. — Я пойду по старой дренажной канаве. Как только солдаты, охраняющие её, засуетятся, забыв про всё на свете, я войду в город. Увидимся где-то там, в самом пекле. Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, — и на миг приобнялись, хлопнув свободными руками по спинам. Никаких лишних слов. Каждый пошёл по своей тропе: Регис растворился в ночи, направляясь к знакомой щели в стене, а Геральт твёрдыми шагами направился к Густаву. Грифон, почуяв решимость в воздухе, уже был готов, его огромные крылья слегка вздрагивали в предвкушении полёта. Геральт взобрался на спину, ухватившись за густую гриву у шеи. — Вперёд, — скомандовал он, осматривая окрестности последним, оценивающим взглядом. Густав оттолкнулся от земли с мощным взмахом. Воздух завизжал под его крыльями. Геральт, оглянувшись, увидел внизу, как тёмная, почти невидимая тень — Регис — с вампирской скоростью несётся по направлению к городу, оставляя за собой лишь легкое колыхание высокой травы. Они запарили в холодном ночном воздухе, минуя особенно населённые нильфгаардцами деревни, огибая тёмные ленты рек, проносясь над молчаливыми винодельнями. В одной из них несколько рабочих, вышедших подышать, увидели гигантскую тень и узнали седого всадника. «Белый Волк… — прошептал кто-то. — Это он!» Потом они пролетали мимо «Ласточкиного приюта». Управляющая, та самая мадам, женщина с сердцем, большим, чем её скромный домик, услышала странный звук и вышла на крыльцо. Увидев знакомый силуэт на фоне звёзд, она ахнула, а потом, не раздумывая, бросилась будить детей. Вскоре на улицу высыпала кучка сонных, испуганных, но любопытных ребятишек в простых ночных рубашках. Они, указывая пальцами в небо, закричали тонкими голосками: «Это наш ведьмак! Это дядя Геральт!» Геральт, услышав их, не мог не отозваться. Он высвободил одну руку и, сделав легкий, почти незаметный жест, выбросил в сторону приюта небольшой, яркий сноп искр — безвредный фейерверк от знака Игни. Дети, увидев это волшебство, взвизгнули от восторга, их страх сменился радостью. Мадам Изабель, крестясь, улыбалась сквозь слёзы. Но времени на сентименты не было. Густав и Геральт уже неслись к Боклеру, его огни мерцали впереди, как рассыпанные самоцветы. И вот, на дозорной башне у восточных ворот, полудремлющий страж, протёрший глаза, на миг увидел то, чего никак не могло быть: огромную птицу со всадником. Он вскочил, сбивая со стола кружку, и, не веря себе, ринулся к массивному колоколу бедствия. Ухватившись за верёвку, он раскачал его со всей силы. БУМ. БУМ. БУМ. Глухой, зловещий бой разорвал ночную тишину, пополз над спящим городом, отскакивая от стен, наполняя улицы паникой. Звон был безостановочным, настойчивым, кричащим об опасности. — Подняли тревогу! — крикнул Геральт, едва перекрывая шум ветра и колокола. Густав рыкнул в ответ. Внизу началось движение: зажглись факелы, замелькали тёмные фигуры солдат, послышались резкие команды. Горожане в страхе выглядывали из окон. Кто-то кричал: «Что за новая напасть?! Драконы?!» Геральт резко развернул Густава, направив его не к главным воротам, а к менее охраняемому участку стены с севера, где были в основном склады. Но их уже видели. Со стен полетели первые горящие стрелы — неровные, пущенные наобум, но от этого не менее опасные. Две просвистели в сантиметрах от головы Геральта и крыла Густава, оставив в воздухе шлейф дыма и смрада. — ХОРОШ! — рявкнул Геральт. Он выбросил вперёд руку, и из его пальцев вырвалась не просто вспышка, а целая волна золотистой энергии. Знак Квен, усиленный мощью монолита, развернулся вокруг них не щитом, а огромной, мерцающей сферой, похожей на пузырь из жидкого солнечного света. Следующие стрелы, вонзаясь в неё, застревали, горели и гасли, не причиняя вреда. В этом сияющем шаре они влетели в город, проносясь над крышами. Внизу, на улицах, начался хаос. Толпы людей — солдаты в чёрно-жёлтом, перепуганные горожане в ночных одеждах — смотрели вверх, создавая оглушительный гул. Кто-то бежал в укрытие, кто-то замирал на месте, указывая пальцем. Солдаты махали кулаками, строчили из арбалетов, но их болты отскакивали от сферы, как горох от стены. Они пролетали над центральной улицей, мимо банка Чианфанелли. Сам банкир, толстый краснолюд в расшитом халате, выглянул из двери, услышав грохот. Увидев летящий золотой шар и узнав внутри него седые волосы и два меча, он испустил визг, похожий на звук лопнувшей струны, и ринулся обратно внутрь. Но, перебирая короткими ногами, споткнулся о порог и шлёпнулся лицом в пыль, рассыпав из-под халата пригоршню золотых монет. Нищие, прятавшиеся в соседнем переулке, увидев это, ринулись собирать рассыпавшееся богатство. Чианфанелли, видя свою беспомощность и утрату, заныл громко и жалобно, хватаясь за разбитый нос. И тут по ним открыли огонь по-настоящему. С импровизированных платформ на стенах раздался скрежет и грохот — это заработали небольшие, но смертоносные катапульты, наспех приспособленные для обороны. — Чёрт! — выругался Геральт. — Густав, осторожно! Грифон, почуяв опасность, совершил резкий, почти немыслимый для его размеров манёвр, нырнув вправо. Каменный снаряд, просвистев мимо, врезался в группу нильфгаардских солдат, строившихся на площади. Раздался оглушительный взрыв, смешанный с хрустом и раздирающими душу криками. — Маневрируй! Не давай им прицелиться! — кричал Геральт, чувствуя, как под ним напрягаются мышцы грифона. Густав в ответ издал оглушительный, яростный рёв, который перекрыл на миг даже бой колокола. Звук был таким чудовищным, что многие на улицах в ужасе припали к земле, затыкая уши. --- Эли, находившаяся в казарме у моста, услышала сначала колокол, потом этот рёв. Сердце её ёкнуло. Она знала, что это значит. Схватив шлем, она выскочила на улицу, скомандовав своему отряду, двум сотням проверенных бойцов: — За мной! К мосту! Она расставила своих солдат на мосту «Дремлющих стражей» больше для вида, создав живую стену. Колокол всё долбил. И вот она увидела его: летящий золотистый шар, внутри которого угадывались очертания огромной птицы и человека. Солдаты вокруг неё взвели арбалеты, на лицах — смесь страха и решимости. — Цель! — крикнул сержант. — НЕ СТРЕЛЯТЬ! — голос Эли прозвучал как удар кнута, перекрывая все команды. Солдат, стоявший рядом, уставился на неё в недоумении. — Но, моя госпожа… — ТАК НАДО! — обернулась она к нему, и в её глазах горел такой стальной, не терпящий возражения огонь, что он невольно отступил на шаг. — Он не угроза городу! Пропустить! --- Главный нильфгаардский командир, запыхавшийся и бледный, ворвался в тронный зал. — Милорд! Там… там… — Что стряслось, командир? — спросил Герольд, уже слышавший нарастающий гвалт и непрекращающийся бой колокола, но всё ещё не понимавший масштаба. — За мной! — только и смог выдохнуть командир, обнажив клинок. Вся стража, Карл, перепуганные служки — все ринулись за Герольдом, который выбежал на балкон, выходивший на внутренний двор и дальние улицы. И тут его взору открылась картина апокалипсиса. Весь Боклер был охвачен суматохой. В небе, освещённое пожарами, которые уже начались от падающих стрел и снарядов, летело нечто в золотой сфере. В него летел град горящих стрел. Катапульты, стреляя с опозданием и в панике, промахивались, и их снаряды рушили дома, врезались в собственные же порядки солдат. В разных концах города полыхали пожары, озаряя ночное небо багровым заревом. И над всем этим — монотонный, безумный бой колокола и оглушительный гул тысяч голосов: крики команд, вопли раненых, плач женщин, рёж толпы. Герольда охватил леденящий, животный страх. Ему на мгновение показалось, что город захватывают неведомые силы с неба. Хаос усугублялся тем, что в неразберихе солдаты, не понимая, кто свой, а кто чужой, начали сталкиваться и бить друг друга. Но основное, паническое внимание было приковано к тому золотому шару, который, словно насмехаясь, продолжал свой полёт прямо к сердцу власти — к дворцовому холму. Внизу, на мосту, Эли стояла неподвижно, её отряд, как каменная стена, не поднимал оружия, пропуская бурю над их головами. Герольд увидел это. И в его сердце, помимо страха, вползла новая, тёмная догадка. Но осознать её ему помешал новый, оглушительный рёв грифона, прозвучавший прямо над дворцовыми шпилями. Буря ворвалась домой. Цидарис, оставшийся в зале, понял: час «Х» настал. Хаос снаружи был его лучшим союзником. Пока все смотрели в небо, он действовал. Метнувшись к углу, где трясся Лютик, он выхватил из-за голенища нож. Поэт, увидев лезвие, завыл с новой, бешеной силой, думая, что пришёл его черёд. Цидарис, не тратя времени на объяснения, вырвал кляп. — Помогите! Убивают! — заорал Лютик тут же, голос его был хриплым от страха и долгого молчания. — Я тебя хочу освободить, идиот! — рявкнул Цидарис, приставляя нож к верёвкам. — Освободить, чтобы сразу убить? — с издёвкой, полной ужаса, выдавил Лютик и заорал ещё громче. Цидарис, не выдержав, резко и комично засунул кляп обратно. Лютик захрипел. — Я тебя освобождаю, — сквозь зубы, по слогам произнёс ведьмак, перерезая путы на руках, — и ты бежишь искать девочку. Лей-лу. Понял? Последняя верёвка упала. Цидарис снова вынул кляп. Лютик, потирая запястья, смотрел на него широко открытыми глазами, наконец-то прочитав в его лице не убийцу, а измученного союзника. Он молча кивнул. — Ну же, беги! И берегись стражу! — крикнул Цидарис, подталкивая его к боковому выходу. Именно в этот момент дверь кладовки с силой распахнулась. На пороге, со спущенными штанами и выражением полного, пьяного непонимания на лице, стоял Седрик. Из-за его спины, рыдая, выскочила служанка и, не разбирая дороги, бросилась прочь — не в ту же дверь, что Лютик, а в противоположную, ведущую вглубь дворца. Лютик, мельком увидев её, инстинктивно рванулся следом — возможно, в надежде, что она знает, где Лейла. — Что здесь, сука, происходит?! — проревел Седрик, на ходу поправляя одежду. Его взгляд упал на Цидариса, который уже отбросил нож и обнажил свой широкий, тяжёлый меч. — Диверсия, ублюдок, — бросил ему в ответ Цидарис, и в его голосе звучало долгожданное облегчение — больше не нужно было притворяться. — Ша-вка! — процедил Седрик и, не медля, бросился в атаку. Он был моложе двух других лордов, проворнее, и держался в бою с ведьмаком на удивление уверенно, используя грязные приёмы уличного бойца. Первым делом он швырнул в Цидариса тяжёлую хрустальную бутылку с недопитым вином. Та, крутясь, прилетела ведьмаку прямо в лоб, разбилась, окатив его липкой кислятиной и оглушив на секунду. Седрик воспользовался моментом, нанеся быстрый удар ногой в живот. Цидарис ахнул, отлетев и грохнувшись спиной на пиршественный стол, заваленный остатками яств и посудой. Седрик, не давая опомниться, взмахнул своим клинком, чтобы добить лежачего, но ведьмак в последний момент кувыркнулся влево. Тяжёлый меч с оглушительным грохотом вонзился в дубовую столешницу, застряв на мгновение. Седрик издал яростный рык, выдернув клинок. — К ноге, ведьмак! — провоцировал он, делая ложный выпад. — Урою! — прохрипел Цидарис, поднимаясь, и снова их сталь скрестилась с сокрушительным звоном. В ближней схватке ведьмак рванулся вперёд, ударив головой Седрика в нос. Раздался хруст, и кровь хлынула ручьём. Они снова рубились, отчаянно и яростно. Седрик швырял в него всё, что попадалось под руку — столовые ножи, кубки, подсвечники. Цидарис уворачивался, парировал. Потом лорд схватил массивный стул и запустил им. Тот, крутясь, ударил Цидариса в плечо, частично развалился, но сбил ведьмака с боевой стойки. Вторым стулом Седрик промахнулся, но тот, проехав по полу, задел ноги Цидариса, и тот снова рухнул. Именно в этот момент в зал, привлечённые шумом драки, ворвались Герольд, Карл и солдаты. Герольд, увидев двух сцепившихся мужчин и следы погрома, на миг наивно решил, что это бытовая ссора. — Цидарис! Да не стоило того, чтобы из-за бабы нам ссориться! Вставай! Геральт на какой-то летающей твари прилетел, надо перехватить! — Туп-и-ца! — обернулся к нему Седрик, его лицо было залито кровью, глаза безумны. — Он освободил барда! Он с ними заодно! Герольд замер. На его лице отразилась вся гамма чувств: недоумение, предательство, и наконец — яростное, обжигающее разочарование. Его недавно обретённый «союзник» оказался волком в овечьей шкуре. — Сучьи ведьмаки! — выдохнул он с ненавистью. — Лучше бы ты сдох на арене! Убить его! ВСЕ, УБИТЬ ЕГО! Карл, Седрик, Герольд и толпа солдат ринулись на Цидариса. Тот, откатываясь к стене, собрал в кулак остатки сил и выбросил перед собой знак Аард. Волна невидимой силы ударила в набегающую толпу, сбив с ног передних — человек — и заставив остальных споткнуться. Но уже из-за их спин в зал вбежали арбалетчики. Цидарис, не теряя ни секунды, опрокинул массивный дубовый стол, укрывшись за ним, как за баррикадой. Следующим мгновением в дерево впились первые арбалетные болты — глухой, частый стук, словно дятел долбил по грому. --- На улице Геральт и Густав, окутанные сиянием Квена, уже зависли прямо над крышей тронного зала. Геральт искал глазами вход, путь внутрь. И в этот момент одна из катапульт, установленных на соседней башне, с отчаянным скрипом развернулась и выстрелила почти в упор. Каменное ядро, пущенное с такой близости, не пробило щит, но сокрушительной силой удара припечатало их к стене высокой дворцовой башни. Золотистая сфера потухла с хрустальным звоном. Геральт, оглушённый, потерял хватку и сорвался со спины грифона. Он пролетел несколько метров вниз и с плеском и брызгами рухнул прямо в мраморный фонтан во внутреннем дворе. Густав, отброшенный ударом, с трудом расправил крылья, оглушённо тряхнув головой. Он взлетел, отчаянно ища глазами Геральта, и закружил возле тронного зала. А катапульта, видя цель живой, снова заскрипела, заряжаясь. На этот раз расчёт промахнулся. Снаряд, описав дугу, влетел прямо в огромное витражное окно тронного зала. Стекло и свинец взорвались внутрь тысячью осколков, каменное ядро врезалось в группу солдат, пытавшихся окружить Цидариса. Раздался кошмарный хруст, крики, взметнулось облако пыли и известки, накрывшее весь зал. Солдаты закашлялись, ослеплённые, дезориентированные. Густав, увидев источник своей ярости, издал рёв, в котором смешалась боль и месть. Он развернулся в воздухе и, сложив крылья, словно стрела, полетел прямо на катапульту. Его голос, низкий и ужасающий, прорезал гул битвы: — Ах вы, су-кины де-ти-и! Удар был сокрушительным. Бронзовое тело, несущееся с высоты, превратило деревянную конструкцию и расчёт в кучу щепок, тряпок и размазанных по камням тел. Катапульта перестала существовать. Густав, отлетев, снова взмыл в воздух, его перья взъерошились, с крыла струилась кровь, но в глазах горел огонь очищающей ярости. А в тронном зале, в золотой пыли от разрушенного витража и известковой взвеси, Цидарис поднял голову. Он видел, как его враги, откашливаясь, поднимаются. Видел, как в разбитое окно врывается ночной воздух и отсветы пожаров. И где-то там, во дворе, в фонтане, отходил от удара его… союзник. Бой только начинался. Герольд и Карл, откашлявшись от пыли, поднялись. Седрик поднялся сам. Его лицо, залитое кровью из разбитого носа, было искажено нечеловеческой гримасой. В дрожащей руке он сжимал маленький, изысканный флакончик с белым порошком — «фисштех», дорогой и опасный стимулятор, под действием которого он, судя по всему, пребывал всё это время в малых дозах. Теперь, не колеблясь, он высыпал остатки порошка на тыльную сторону ладони, втянул носом, втёр остатки в дёсны и размазал по окровавленному лицу. Эффект был мгновенным и пугающим. Его зрачки расширились до чёрных бездн, мышцы напряглись, как тросы, по телу пробежала судорога, сменившаяся неестественной, звериной ловкостью. Он издал звук, среднее между рыком и смешком, и бросил взгляд на лордов. Те смотрели на него с ужасом — это был не соратник, а непредсказуемый зверь, от которого не знаешь, чего ждать. Все резервы его организма, выжатые наркотиком, выдали ему недюжинные, но дикие силы. Он метнулся по залу, расталкивая солдат, как кегли, его взгляд метался, ища ведьмака. Но Цидарис, воспользовавшись хаосом после попадания снаряда и облаком пыли, исчез — растворился в полумраке зала, среди перевёрнутой мебели и теней. — Сосредоточиться! Всем! — рявкнул Герольд, вытирая с лица известковую пыль. — Он может быть ещё где-то здесь! Солдаты засуетились, прочёсывая зал, но их действия были несогласованными, паническими. --- Над дворцом, минуя редкие, но яростные выстрелы арбалетчиков, кружил Густав. Он сбивал лучников с крыш мощными взмахами крыльев, оглушал их своим рёвом. И теперь он использовал не только силу, но и слова, его голос, низкий и гулкий, как подземный гром, нёсся над Боклером: — Вы всего лишь мари-онетки! Куклы в грязных руках! Туссент вам не при-над-лежит! Всем бо-яться меня! Я сказа-а-ал! Его слова, усиленные нечеловеческой гортанью, сеяли панику не хуже когтей. Солдаты, уже напуганные летающим чудовищем, теперь слышали ещё и проклятия на своём языке, что ломало их дисциплину окончательно. --- Геральт, придя в себя в ледяной воде фонтана, вынырнул, отряхиваясь. Голова гудела, но ясность вернулась быстро. Он видел приоткрытую дверь в тронный зал, суету солдат внутри, но его путь лежал в другую сторону — к покоям Анны. Он ринулся через двор, но его перехватила высокая, прямая фигура в сине-красном мундире туссентской гвардии. Капитан Дамьен. Его меч был обнажён, но не занесён для удара. — Ведьмак! Не так быстро... — Дамьен, — Геральт сделал паузу, его взгляд был прямым, без вызова. — Неужели и ты служишь им? Неужели тебе не важна судьба невинных? Людей в тюрьмах? Девочки? Княгини? — Он сделал шаг вперёд. — Я здесь, чтобы забрать своих. И если придётся — отдать жизнь, чтобы это остановить. Не заставляй меня с тобой биться. Пропусти. В этот момент к капитану подошли его солдаты — не нильфгаардцы, а туссентцы. Они встали плотной стеной рядом со своим командиром, их лица были напряжёнными, но решительными. Дамьен долго смотрел в глаза Геральту. Потом медленно, очень медленно, кивнул. — Я знаю, — сказал он твёрдо. — Пропустить ведьмака. К покоям. Стена из сине-красных мундиров расступилась, образовав узкий проход. Геральт, кивнув Дамьену в знак благодарности, шагнул в него и зашагал быстрым, уверенным шагом к тяжёлой дубовой двери, ведущей в жилые коридоры. И именно в этот момент сзади, из двери тронного зала, раздался яростный, истеричный крик: — Стоять, мутант! Это был Герольд. Он стоял на пороге, его одежда была в пыли, лицо перекошено яростью. Увидев, как туссентские солдаты пропускают Геральта, он понял всё. Дамьен, не колеблясь, поднял меч. — За Туссент! — его команда прозвучала не как боевой клич, а как приговор. Он ринулся вперёд, и за ним, как один человек, двинулись его солдаты. Не на Геральта. На нильфгаардцев, заполонивших двор. Вспыхнул ожесточённый, хаотичный бой. Солдатам Дамьена была отдана сложнейшая задача: минимизировать убийства. Разоружать, сбивать с ног, оглушать — но не убивать. Это была почти невозможная миссия милосердия на поле боя. И она давалась тяжело. Лорды, особенно взбешённый Карл и обезумевший Седрик, рубили туссентцев без жалости. Нильфгаардские солдаты, видя пример командиров, делали то же самое. Дамьеновцы же, связанные приказом, несли потери. Герольд, мастерски отбиваясь от двух солдат, прокладывал себе путь к той самой двери, за которой скрылся Геральт. Дамьен, заметив это, отбросил своего противника и бросился наперерез. Он с разбегу сбил Герольда плечом, отшвырнув того в сторону. Лорд, ошеломлённый, едва удержался на ногах. — Ты! Предатель, Делатур! — завопил Герольд, кидаясь на капитана. — Ты напал на Нильфгаард! На своего защитника! Ты приговариваешься к смерти! Их клинки сошлись в яростном, личном поединке посреди обшей свалки. Седрик, тем временем, с бешеными от наркотика глазами, рванулся к заветной двери вместо Герольда. Но едва он сделал шаг, как из тени колонны выскочила фигура и сбила его с ног мощным ударом плеча. — Ах ты, крыса! — прохрипел Седрик, вскакивая. Перед ним, вытирая кровь с подбородка, стоял Цидарис. — Иди, я преподам тебе урок фехтования, — ехидно добавил лорд, его движения были резкими, нервными, но скорость — сверхчеловеческой. Цидарис, не отвечая, достал из-за пояса маленький пузырёк с мутной, желтоватой жидкостью — эликсир «Гром». Он одним движением опрокинул его в горло, почувствовав, как знакомый, взрывной прилив силы и скорости разливается по жилам. Пустой пузырёк он тут же швырнул в лицо Седрику. Тот инстинктивно закрыл глаза, и в этот миг получил сокрушительный удар ногой в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких, и он отлетел назад, грузно шлёпнувшись на землю. Цидарис стоял над ним, его дыхание стало ровным и глубоким, глаза сузились, следя за каждым движением противника. — Один/один, — сказал он, и в его голосе не было злорадства, лишь холодная констатация. — Как и должно было быть с самого начала. Без арены. Без зрителей. Просто ты, я и наши клинки. И твой фисштех против моего Грома. Посмотрим, чья химия окажется сильнее. ——— В этот момент Регис, наконец, пробрался в охваченный паникой город. Он видел кружащего грифона, чей злобный, разносящийся над крышами голос уже не звучал благодарным освобождённым узником. Нет, Густав упивался теперь — упивался страхом, сея хаос, круша постройки, сбрасывая солдат. В глазах вампира-учёного мелькнуло холодное разочарование. Он заигрался. Слишком глубоко вошёл в роль разбойника с большой дороги, забыв, что мы здесь не для того, чтобы сжигать долину, а чтобы спасать её. Пора закругляться. Он слился с толпой перепуганных горожан, которые метались, не зная, куда бежать, и вместе с ними добрался до моста, ведущего ко дворцу. Здесь, в относительном порядке, стоял отряд Эли. Увидев знакомое лицо в толпе, Эли не смогла сдержать улыбки. Она отдала чёткую команду: «Не стрелять!», и Регис, отлипнув от бегущих, двинулся по мосту навстречу ей. Он хотел открыть рот, произнести что-то изящное и подбадривающее, но не успел. Эли бросилась ему на шею, забыв о доспехах, о солдатах, о войне — совсем по-девичьи, с силой, от которой он слегка отшатнулся. Регис постоял с секунду с поднятыми в недоумении руками, а затем мягко обнял её в ответ. — Я тоже… невероятно рад тебя видеть, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни тени иронии. Солдаты, наблюдавшие за этим, переглядывались, не узнавая свою всегда сдержанную, стальную командиршу. — Что слышно? — спросила она, отпрянув и мгновенно вернувшись к делу, но в её глазах ещё светилось облегчение. — Кажется, наш крылатый союзник слишком увлёкшись, — ответил Регис, кивая в сторону ревущего в небе Густава. — Планируя налёт, мы не рассчитывали на такие… масштабные разрушения и панику. И уж тем более не на слепую ярость грифона. Он крушит всё подряд. — Он не атакует тех, кто в него не стреляет, — заметила Эли, её командирский взгляд анализировал ситуацию. — Сознание ещё не полностью потерял. — Геральт, скорее всего, уже на месте. Я слышу звуки серьёзной схватки оттуда, — Регис указал в сторону внутреннего двора дворца. — Да, я сама уже собиралась туда, — кивнула Эли, её лицо снова стало решительным. — Пошли. Они двинулись вместе, их окружали верные Эли солдаты. Войдя в главный двор, они обомлели. Картина была апокалиптической. Кровь — много крови — солдатская и, увы, не только. Эли с профессиональной холодностью оценивала ситуацию: её взгляд скользнул по туссентским гвардейцам, которые, неся чудовищные потери, пытались обезоружить или оглушить нильфгаардцев, в то время как те рубили их насмерть без колебаний. Она увидела капитана Дамьена, который вёл отчаянный, явно проигрышный бой с лордом Герольдом. Увидела ведьмака Цидариса и Седрика, вцепившихся друг другу в глотки в первобытной, звериной схватке. Увидела своего бывшего лорда, Карла, который теснил сержанта городской стражи, его лицо было искажено холодной жестокостью. Карл заметил её и её отряд. Его голос, полный привычной власти, прозвучал, разрезая гул битвы: — Элеонора! Рубите их со спины! Очистите двор! Но Эли уже приняла решение. Вспомнив, как Карл бездействовал, когда Герольд отпускал извергов из карьера, как он пировал, пока насиловали женщину, она ощутила в груди не ярость, а ледяную, кристальную ясность. Она вышла на шаг вперёд, и её голос, усиленный годами командования, грянул, заглушив шум: — ВСЕМ СТОЯТЬ! С ЭТОЙ МИНУТЫ МЫ ПЕРЕХОДИМ НА СТОРОНУ ТУССЕНТА! ЕГО ЖИТЕЛЕЙ И ЗАЩИТНИКОВ! Тишина, на мгновение воцарившаяся на их участке, была оглушительной. Солдаты отряда остолбенело смотрели на неё. Затем из строя вышел её заместитель, рослый, суровый Бернард. Его лицо было багровым от негодования. — Командир! Вы не в себе! Это дезертирство! Измена! Выполнять ваш приказ — подсудное дело! Предательство Империи! Регис почувствовал, как у него сами собой заломились клыки, древняя ярость закипела в крови. Но он сдержался, лишь его пальцы сжались в кулаки. Эли не дрогнула. Она смотрела на Бернарда, на своих солдат, и в её взгляде не было ни страха, ни сомнения. — Плевать! — рявкнула она, и это грубое, солдатское слово прозвучало громче любой речи. — Кто со мной — в строй! Произошёл мгновенный, болезненный раскол. Около девяноста человек — половина отряда — мрачно перешли на сторону Бернарда, сохраняя верность Карлу и Империи. Рядом с Эли осталось чуть более ста. Но она не дрогнула. Её верные солдаты, обменявшись короткими взглядами, приняли боевые стойки, развернувшись против бывших товарищей. — Убить изменников! — прорычал Карл, и в его голосе звучала не только злоба, но и личная обида. Бой вспыхнул с новой, ещё более горькой силой. Брат пошёл на брата, товарищ на товарища. И в этот самый момент, когда силы защитников дворца казались на исходе, с тыла, из-за углов дворца, хлынуло свежее подкрепление нильфгаардцев, прибывшее по тревоге. Их было много. Огромная, чёрно-жёлтая волна обрушилась на уже измотанных туссентцев и горстку людей Эли. Но вдруг — словно проблеск надежды, словно сама долина вступилась за себя — с противоположного конца двора, с громким лязгом лат и рёвом боевых горнов, ворвалась новая сила. Доблестные рыцари Туссента! Во главе их, непреклонный и грозный, как сама скала, ехал Пальмерин де Лонфаль. Рядом с ним — его родич, Гильом, муж Вивиенны, его лицо было искажено гневом за свою жену и княгиню. За ними — десятки, сотни тяжеловооружённых всадников и пеших воинов в сине-красных гербах, тех самых, что до этого часа оставались в своих поместьях, не решаясь выступить против имперской мощи. Видимо, вид горящего города и звуки битвы во дворце переполнили чашу их терпения. И вот огромный двор с фонтаном, по которому так любила гулять Анна, превратился в грандиозное, кровавое ристалище. Три силы сошлись в смертельной схватке: нильфгаардцы с их предателями-союзниками; защитники Туссента — гвардия, рыцари и горстка перешедших на их сторону имперцев; и в самом центре этого ада — несколько одиноких фигур, чья личная война была сердцем всей этой бури. А над всем этим, в задымленном небе, кружил опьянённый хаосом грифон, и его тень накрывала сражающихся, как предвестник либо окончательной гибели, либо невероятного спасения. ——— Геральт вбежал в тёмный, пустой коридор личных покоев. Его голос, низкий и напряжённый, эхом отдавался под сводами: — Лейла! Лютик! Анна! В ответ на его крик из бокового проёма выскочил нильфгаардский солдат, молодой, с испуганно-яростным лицом. Увидев одинокого ведьмака, он, кажется, сам не понял, что делать, но инерция дисциплины и страх перед офицерами взяли верх. Он поднял меч. Геральт стиснул зубы. У него не было времени на дуэли. — Отступи, — сказал он ровно, без угрозы, лишь с холодной констатацией. — Не то убью. Солдат не послушался. С диким, больше от страха, чем от ярости, криком он бросился в атаку. Геральт, не меняя стойки, сделал ловкий шаг вправо, позволив клинку пройти в сантиметре от груди, развернулся на каблуке и нанёс точный, сокрушительный удар рукоятью серебряного меча в затылок нападавшего. Тот закатил глаза и рухнул как подкошенный. Но инерция его тела, отягощённого доспехами, понесла его вперёд. Он врезался в ближайшую закрытую дверь плечом. Старые петли с треском подались, дверь распахнулась, и солдат, кувыркаясь, с грохотом ввалился внутрь. Из комнаты донёсся пронзительный, испуганный крик — что-то среднее между женским визгом и мужским воплем. Геральт замер на секунду, насторожившись. Потом медленно, с мечом наготове, подошёл к распахнутому проёму и заглянул внутрь. В свете факелов из коридора он увидел уютную, явно женскую комнату для гостей. И в центре её, прижавшись к стене, стояла… фигура в пышном, но явно вышедшем из моды платье пастельно-розового цвета, с кружевным воротником и завышенной талией. Лицо, бледное от ужаса, было ему знакомо. — Лютик? — удивлённо вырвалось у Геральта. Он опустил меч. — Ты что это на себя напялил, извращуга? — Гееерааалт! — голос барда сорвался на визг от облегчения. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! И прежде чем Геральт успел что-то предпринять, Лютик выскочил из тени, подбежал к нему и крепко обнял, при этом инстинктивно, по старой театральной привычке, подняв одну ногу в грациозной, «девичьей» позе. Зрелище было настолько нелепым — могучий ведьмак и бард в розовом платье, застывший в немой сцене из плохой комедии, — что у Геральта дёрнулась щека. — Давай-ка обойдёмся без этого, — сурово, по-мужски, отстранил он Лютика, стараясь не смотреть на кружева. — А что такого? Ах, да, из-за моего вида… — Лютик сделал шаг назад, окинув себя критическим взглядом. — Ой, ты не поверишь! Меня освободил Цидарис и сказал найти Лейлу. Я бросился искать, но на каждом шагу натыкался на стражу! Вбежал в эту дверь, нашёл этот… шедевр в гардеробе и переоделся. Потом открыли дверь, глянули — подумали, женщина какая-то испуганная, и вышли. Не знаю, чьё оно, но оно уже лет двадцать как вышло из моды, уж я-то знаю! Зато оно мне жизнь спасло! — Так избавь меня от подробностей, — буркнул Геральт, потирая переносицу. — И быстро переоденься в что-нибудь… нормальное. Я пойду искать дальше. — Но я чувствую себя в нём безопаснее! — заупрямился Лютик, поглаживая кружевной рукав. — Лю-т-ик, — Геральт произнёс его имя медленно, с опасной интонацией. — Не выводи меня. — Ладно, ладно! — Бард сдался, подняв руки. — Но если меня сейчас схватят голышом, это будет на твоей совести! Он развернулся и поспешно скрылся в глубине комнаты. Геральт сплюнул и с облегчением отвернулся. Он пошёл дальше по коридору, прислушиваясь. Потом постучал в одну из глухих, прочных дверей, больше похожих на дверь в кладовую. — Есть там кто? Тишина. Потом — слабый, едва слышный, но безошибочно весёлый голосок: — Дядя-ведьмак? Сердце Геральта ёкнуло. — Лейла! Отойди от двери подальше! Я сейчас её выбью! Он отошёл на пару шагов, разбежался и с силой ударил плечом в замок. Дерево треснуло, дверь с грохотом распахнулась. В маленькой, тёмной и холодной кладовой, прижавшись в углу на груде мешков, сидела Лейла. Её огромные глаза были полны слёз, но увидев его, они засияли. Геральт склонился перед ней на одно колено, и девочка бросилась ему в объятия, вцепившись в его шею. Он обнял её, ощущая, как её маленькое тельце дрожит. На миг перед его внутренним взором промелькнул другой образ — белокурая девочка с изумрудными глазами, тоже когда-то нуждавшаяся в его защите. Цири. За его спиной раздался сдавленный вздох умиления. Геральт, не отпуская Лейлу, обернулся. В дверях, уже переодетый в какой-то потрёпанный, но мужской камзол и штаны, стоял Лютик и утирал несуществующую слезу. Геральт медленно встал, поставив Лейлу на ноги. — Будь с дядей Лютиком. И не отходи от него ни на шаг, — сказал он ей строго, но мягко. — Геральт, мы пойдём с тобой! — заявил Лютик, выпрямляясь. — Хорошо, — коротко кивнул ведьмак. Его жёлтый взгляд пригвоздил барда к месту. — Но будь начеку. Головой отвечаешь за неё. — Конечно! — Лютик с важным видом взял Лейлу за руку. Девочка доверчиво ухватилась за его пальцы. Они вышли из кладовки в коридор, где пахло пылью, страхом и далёким дымом. Двое спасённых из трёх. Оставалась одна. Самая важная. И самая сложная. Геральт вздохнул и двинулся вперёд, к покоям княгини, ведя за собой странный караван: ведьмака в залитом кровью плаще, барда в нелепом камзоле и маленькую девочку, крепко держащуюся за руку поэта. Путь впереди лежал через сердце бури, бушевавшей всего в нескольких десятках шагов от них. Подойдя к знакомой, тяжёлой двери покоев Анны, они застыли. Гул битвы снаружи казался здесь приглушённым, отдалённым, но от этого не менее зловещим. Геральт, стоя перед дубовыми панелями, внезапно ощутил странную, несвойственную ему робость. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер, опустив её. — Ты чего? — прошептал Лютик, ёжась от холода и напряжения. — Она… она, наверное, спит, — пробормотал Геральт, и в его голосе прозвучало нерешительное, почти юношеское волнение. — Не думаю, — фыркнул Лютик, озираясь по сторонам. — При таких звуках даже под снотворным не уснёшь. Стучи, или постучу я. Геральт глубоко вдохнул, собрался и несильно постучал костяшками пальцев. Звук казался жалким в тишине коридора. Прошла тягостная минута. Ничего. Он уже развернулся, собравшись уходить, подумав самое худшее, когда из-за двери донёсся знакомый, напряжённый голос Вивиенны: — Кто? — Геральт, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим. Дверь медленно, со скрипом отворилась на несколько дюймов. В щели виднелось усталое, но решительное лицо фрейлины. — Проходи, ведьмак, — сказала она тихо. — Но сначала один. Геральт шагнул внутрь, и Лютик остался ждать в коридоре с Лейлой. Дверь закрылась за ним. Он окинул взглядом знакомые покои. Те самые, где когда-то, пять лет назад, провёл незабываемую, страстную и прощальную ночь. Воспоминания нахлынули волной — запах её духов, прикосновение кожи, шёпот в темноте. Но тут же они разбились о реальность. О фигуру, сидящую на высоком стуле у большого окна, спиной к нему. Луна, пробивавшаяся сквозь разрывы в дыму над городом, серебрила её распущенные волосы. Он замер. Она держала на руках нечто, закутанное в белые, мягкие простыни. Её спина была обнажена почти до середины, платье спущено с плеч. Геральт всё понял мгновенно, и что-то в груди сжалось и распахнулось одновременно. — Здравствуй, Геральт, — её голос донёсся до него, тихий, усталый, но невероятно нежный, материнский. Она не обернулась. — Подойди. Познакомься с Герой. Геральт, словно в трансе, шаг за шагом приближался к ней. Его сердце, которое мутации и тренировки сделали почти бесшумным и невероятно выносливым, теперь предательски заколотилось где-то в горле. Он не ощущал его так даже в самой яростной схватке. Он подошёл сбоку. Анна сидела, слегка наклонившись, и он увидел маленькое, розовое личико, прильнувшее к её груди. Малютка сосала молоко, тихо посапывая, её крошечные пальчики сжимались и разжимались в такт. Геральт застыл, наблюдая за этой простой и вечной картиной. Через мгновение Анна аккуратно забрала у девочки «лакомство», одной рукой ловко поправила на себе платье, прикрыв грудь. Потом медленно, бережно, как будто держала хрустальную вазу, встала и повернулась к Геральту. Она подошла ближе и показала ему дочь. Девочка была так мала, так хорошенька, с пухлыми щёчками и тёмным пушком на голове, что Геральт готов был провалиться сквозь землю от нахлынувшего чувства. Это было сильнее страха, сильнее ярости, сильнее любой боли. Глаза малютки, ещё мутные от новорождённости, но уже ясные, встретились с его жёлтыми, кошачьими глазами. И случилось чудо. Она, глядя в эти странные, нечеловеческие зрачки, вдруг заулыбалась беззубым ртом и заёрзала на руках у матери, словно пытаясь потянуться к нему. — Смотри, — прошептала Анна, и в её голосе зазвучала лёгкая, счастливая улыбка. — Ты ей, кажется, понравился. И она, не отводя взгляда от дочери, склонила голову на его плечо. Он почувствовал тепло её кожи, запах молока, пота и лаванды. — Я никогда не была так счастлива, Геральт, как сейчас, — сказала она так тихо, что слова едва долетели до него. — Быть матерью… это чувство сильнее всего. Сильнее любви. Потому что любовь к ребёнку становится всепоглощающей. Это… твой собственный маленький мир в твоих руках. Он молчал. Слова её проникали в него, вымывая всю грязь, всю боль, весь ужас этой ночи. Он не отводил взгляда от девочки. От её светлых, с голубым оттенком глаз, в которых, казалось, отражалось чистое, незамутнённое небо. Такого неба не было над Туссентом уже много дней. — Гера, — вдруг произнёс он вслух, прервав долгое молчание. Имя вырвалось само, как признание. — Красивое имя — сказал Геральт — Анна кивнула, и в её глазах блеснула слеза. Всё на миг застыло. Грохот битвы за стенами, крики, звон стали — всё это отступило, растворилось. Мир сузился до этой комнаты, до тёплого света единственной лампы, до дыхания новорождённой, до плеча, на котором покоилась голова уставшей, но сияющей счастьем женщины. Словно не было никогда Сопряжения Сфер, чудовищ, войн. Только Анна, её дочь и тишина, которую он, Геральт из Ривии, был готов защищать до последнего вздоха. От кого угодно. И тут вдруг дверь с лёгким скрипом приоткрылась, и в проём, сдав от нетерпения, вбежали Лютик и Лейла. Геральт дёрнулся, инстинктивно потянувшись к рукояти меча. Анна не дрогнула, лишь ещё нежнее прижала спящую теперь Геру к груди. Лютик застыл на пороге, его глаза вылезли из орбит при виде идиллической картины. — Там… сквозняк сильный, — выдавил он оправдательно и глупо. Лейла, не обращая внимания на взрослых, подбежала к Анне и обняла её за ноги, уткнувшись лицом в складки платья. Анна умильно улыбнулась, свободной рукой погладив девочку по голове. Вивиенна, стоявшая у двери, смотрела на всех — на свою княгиню с ребёнком, на грозного ведьмака, растаявшего от вида младенца, на нелепого барда и сиротку, — и по её щекам катились тихие, чистые слёзы радости и облегчения. В этом хаосе, в этом аду, здесь, в этой комнате, родился не просто ребёнок. Родился островок надежды. Хрупкий, беззащитный, но уже такой любимый. Они все стояли, завороженные хрупким миром в комнате, пока из-за двери не донеслись голоса. Приглушённые, но неумолимо приближающиеся. И один из них — хриплый, срывающийся на визг от ярости — принадлежал Герольду. Вивиенна встрепенулась первой, как струна. — Скорее! Лютик, Лейла — в шкаф! Быстро! Лютик неодобрительно буркнул что-то насчёт «театра абсурда», но схватил Лейлу за руку. Они юркнули к огромному, двухметровому дубовому шкафу, распахнули его и нырнули в гущу бархатных платьев, шелков и забытых нарядов с пожелтевшим оперением. Лютик, чувствуя, как перо щекочет ему ноздрю, громко чихнул. Лейла фыркнула, подавив смешок. — Бард, ни звука! — прошипела Вивиенна, и в её голосе была сталь. Она обернулась к Геральту. — Ты. Встань к стене, за дверью. Она тебя скроет, когда откроется. Геральт, не говоря ни слова, вынул стальной меч, лязгнувший в тишине единственным зловещим аккордом. Он прижался к холодной каменной стене, став тенью, частью орнамента. Вивиенна встала рядом с Анной, приняв вид непроницаемой, верной фрейлины. Княгиня, не оборачиваясь, лишь сильнее прижала к себе дочь, её взгляд был прикован к тёмному окну, за которым полыхало зарево пожаров. Дверь с силой распахнулась, прижав Геральта к стене. На пороге, залитый кровью и потом, стоял Герольд. — Пожди меня здесь. Не входи, — бросил он через плечо кому-то в коридоре. Геральт услышал тяжёлый лязг доспехов, отступающий прочь. — Моя дорогая… — Герольд шагнул в комнату, и его взгляд, полный дикой тревоги и чего-то ещё, скользнул по Вивиенне, не замечая её. — Надеюсь, я не поме… Он не договорил. Его глаза упали на ложе. Оно было взрыто, простыни сбиты, и на белоснежном полотне, как клеймо, алело пятно крови — тёмное, уже подсохшее по краям. Воздух вырвался из его груди с хрипом. Он словно ослеп. Не видя ни Вивиенны, ни тени за дверью, он бросился вперёду и рухнул на колени у ног Анны, увидев то, что она держала на руках. — Аннушка… моя, — заговорил он дрожащим, сиплым голосом. — Ты… родила. Родила нам девочку. Нашу дочку. — Он провёл рукой по лицу, оставляя кровавые полосы. — Какой же я дурак… Был увлечён… своими амбициями… позабыв… что ты вот-вот… Анна молчала. Не поворачивалась. Её спина была прямая и неприступная, как стена. Герольд встал, сбросил окровавленные перчатки на пол. Достал из кармана платок, вытер лицо — тщетно, грязь и кровь лишь размазались. Увидел чистое полотенце на стуле, схватил его, стал тереть руки, лицо, словно пытаясь стереть с себя не только следы битвы, но и всё, что случилось за эти часы. Потом медленно, почти робко, подошёл. — Дай… дай мне взглянуть на неё. Голос его звучал неестественно тихо, но в этой тишине не было нежности — лишь напряжение натянутой струны. Анна, не глядя на него, медленно повернулась. Она не отдала ребёнка. Она просто положила девочку на свои руки так, чтобы тот мог видеть её личико. Герольд всмотрелся. Его черты, искажённые усталостью и яростью, на миг дрогнули. На глазах, налитых кровью, навернулись слёзы — не от умиления, а от внезапного, оглушительного осознания. Плоть. Кровь. Его кровь. Девочка, маленькая и сморщенная, смотрела на незнакомое окровавленное лицо широко открытыми, мутноватыми глазками. Потом её личико сморщилось, и она тихо, жалобно заплакала — тонким, пронзительным звуком, будто чувствуя исходящую от этого человека волну смерти, боли и безумия. Чувство дикого, мгновенного счастья, мелькнувшее на лице Герольда, сползло, сменившись растерянностью, а затем — тёмным, обжигающим непониманием. — Почему… почему она плачет? Он сказал это тихо. Потом громче, резко, с обидой: — Почему она ПЛАЧЕТ?! — Герольд, прекрати, — холодно сказала Анна, впервые заговорив. — Я её папа! — взревел он, и в его голосе прозвучала уже знакомая, опасная истерика. — Лорд, — твёрдо вмешалась Вивиенна, — вам бы лучше закончить дела, что вы начали на улице. Здесь не место для крика. Анна, не слушая их, прижала дочь к себе, начала качать, нашептывая: — Тише, тише, Герочка… всё хорошо… — Герочка? — Герольд отшатнулся, будто его ударили. Его лицо снова исказилось. — Её имя — Изольда! Я решил! — Анна уже дала ей имя, — отрезала Вивиенна, вставая между ним и княгиней. — Не бывать этому! — рявкнул Герольд. Его взгляд, дикий и метущийся, скользил по комнате, пока не наткнулся на подушку. На белой наволочке, едва заметный, лежал серебряный медальон с волчьей головой. Его медальон. Узнав его, Герольд почувствовал, как в голове что-то коротнуло, с треском ломаясь. Он бросился к кровати, схватил амулет. — Да что вообще здесь происходит?! — его рёв, полный паранойи и лопнувшего терпения, потряс стены. В шкафу Лейла инстинктивно закрыла уши. Геральт понял — пора. Дальше будет только хуже. Он медленно, беззвучно вышел из-за двери. Не делая лишних движений, просто встал в проёме, стальной клинок в его руке был продолжением тела — естественный, неотвратимый. — Вивиенна, отойди, — сказал он ровно. Герольд развернулся. Увидел его. Его глаза расширились, в них вспыхнула такая концентрированная ненависть, что, казалось, воздух вокруг закипел. — ТЫ! Он выронил медальон. Тот звякнул о камень пола, отскочил и лёг, сверкая в свете лампы — маленький, ничтожный свидетель крушения всего. — Ты… источник всех бед! Проклятие для всех нас! — голос Герольда сорвался на визг. — Ты безумец, лорд, — голос Геральта был низким, монотонным, как чтение приговора. — Ты опасен даже для своей дочери. Ты никогда не мог отделить зёрна от плевел. Привык, что это делают за тебя. И жизнь сыграла с тобой злую шутку. — Да что ты знаешь?! — прошипел Герольд, сжимая эфес своего меча до хруста в костяшках. — Из-за тебя всё! ВСЁ! Не из-за меня! В его глазах не было уже ничего человеческого. Только безумие, ярость и страх, сплавленные в одно чудовищное, демоническое пламя. Он ринулся вперёд с диким, нечеловеческим криком, занося клинок для сокрушительного удара сверху. Анна и Вивиенна вскрикнули в унисон. Девочка залилась громким, испуганным плачем. Геральт не отступил. Он выставил клинок, приняв удар на крестовину. Лязг стали оглушительно прокатился по комнате. Сила удара была чудовищной, бешено-отчаянной. Используя её, Геральт провернул клинок, открыв корпус Герольда на долю секунды. Тот, ослеплённый яростью, бросился в эту брешь, пытаясь сбить ведьмака с ног весом и напором. Их тела столкнулись. Геральт, пропуская часть энергии, позволил ему вытолкнуть себя в коридор. Они вывалились за порог, и дверь с грохотом захлопнулась, оставив Анну, Вивиенну и плачущего младенца в относительной, хрупкой безопасности. В узком каменном коридоре Герольд, оказавшись сверху, снова занёс меч. Геральт, не выпуская своего клинка, мощным движением бёдер сбросил его, и они, сцепившись, покатились по полу, сшибая подсвечники, оставляя на стенах кровавые полосы. Геральт работал локтями, коленями, головой — не для убийства, а для контроля. Он не наносил смертельных ударов. Он делал одно: оттеснял. Каждым движением, каждым толчком он заставлял безумного лорда откатываться дальше от заветной двери, дальше от комнаты с ребёнком. Убедившись, что они на достаточном расстоянии, Геральт рывком встал на ноги. Герольд, оглушённый, поднялся следом, его дыхание было хриплым, как у загнанного зверя. — Прочь с дороги, хер! — Герольд попытался прорваться сквозь него обратно, к двери. Геральт встретил его жёстким, точным ударом ноги в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких лорда, он отлетел, согнувшись пополам. Теперь они были ближе к выходу из коридора, к тому месту, где каменная галерея открывалась во двор. Герольд, откашлявшись, поднялся снова. Его атаки стали ещё яростнее, но и ещё беспорядочнее. Он рубил, колол, бил — не искусно, а с разрушительной, слепой силой. Геральт парировал, уворачивался, отступал ровно настолько, чтобы заманивать его дальше. Ни один удар не представлял для него настоящей угрозы. Это был танец, где один партнёр был смертью, а другой — её неумолимым проводником. Коридор сужался. Герольд, чувствуя ловушку, в ярости рванулся в клинч, пытаясь задавить весом. Но Геральт предвидел это. Он встретил его не грудью, а раскрытой ладонью, упираясь в кирасу, и с силой оттолкнул. Пока тот шатался, потеряв равновесие, Геральт собрал в кулак остатки силы. Не для меча. Для знака. Он выбросил руку вперёд. Воздух перед ней сгустился, искривился и ударил плотной, невидимой волной. ААРД! Удар пришётся не в грудь, а ниже, словно огромная незримая мощь схватила Герольда за пояс и швырнула его назад, к выходу из коридора. Тот, не успев вскрикнуть, влетел спиной в массивную дубовую дверь, ведущую на крытую галерею двора. Дерево треснуло, петли взвыли. Дверь поддалась под его весом и распахнулась, вывалив окровавленного, оглушённого лорда на каменные ступени, что вели в самый ад — в эпицентр битвы, где сталь звенела о сталь, где ревел грифон и где решалась судьба долины. Геральт стоял на пороге, в рамке разбитого проёма, его белые волосы развевались от ночного ветра, несущего запах дыма, крови и свободы. Он сделал шаг вперёд, на ступени. Его война с Герольдом только что вышла из тени личных покоев на свет публичной расправы. И теперь её возможно предстояло закончить на глазах у всех. Геральт вышел из тени галереи. Воздух во дворе был густым — от дыма, пара и запаха железа. Первое, что он выхватил взглядом — капитан Дамьен, прислонившийся к стене. Лицо его было землистым, глаза затуманены болью, но рука всё ещё сжимала эфес. Солдат, с трясущимися руками, пытался затянуть окровавленную повязку на его плече. Двое других, с алебардами, стояли стеной перед ними, их спины были напряжены, как тетивы. Они ещё держались, но островок этот был обречён. Потом — Цидарис. Ведьмак двигался в центре смертельной карусели. Его серебряный клинок вспыхивал, как молния, оставляя после себя не крики, а тихие хрипы — точечные, безжалостные удары в шею, подмышку, в щель между латами. Он не щадил, знал, что на него не распространяется приказ о милосердии. Но Седрик… Седрик был язвой на этом поле. Он метался на краю схватки, его движения под фисштехом были резкими, непредсказуемыми, как у скорпиона. Он не лез в открытую, а толкал перед собой солдат, и в тот миг, когда Цидарис отбивал их атаку, вонзал свой клинок из-за их спин, оставляя на теле ведьмака неглубокие, но кровавые порезы. Охота. Грязная, подлая охота. Рыцарь Пальмерин и лорд Карл сошлись в поединке, достойном песен. Два титана, два мира — стальная честь Туссента против холодной, отточенной эффективности Нильфгаарда. Их клинки пели одну и ту же песню на разных языках. А там, у фонтана, разворачивалась странная, прекрасная симфония. Регис, вампир-учёный, двигался с невозмутимой, почти балетной грацией. Он не нападал, лишь уворачивался, парировал удары плащами, отводил клинки так, что солдаты, теряя равновесие, падали сами. Но стоило кому-то из нильфгаардцев слишком близко подойти к Эли, как в его движениях появлялась змеиная резкость — один точный удар, и враг отлетал с раздавленным горлом или выбитым глазом. Они были полной противоположностью и идеальным целым — сталь и тень, огонь и лёд. Отряд Эли, расколотый, но не сломленный, стеной стоял против своих вчерашних братьев. В их глазах была не только ярость, но и страшная, обжигающая горечь предательства — с обеих сторон. И над всем этим — неудержимый напор рыцарей Туссента во главе с Гильомом. «За Туссент! За княгиню! За Вивиенну!» — его крик, хриплый от усталости и ярости, резал воздух. Они доминировали в ближнем бою, их тяжёлые доспехи и длинные мечи крушили ряды нильфгаардцев. Но из каждого прохода, из каждой улицы, словно чёрно-жёлтая лава, прибывали новые солдаты. Свежие, невредимые, бесконечные. Математика начинала брать верх над доблестью. И в центре этого ада, медленно поднимаясь, как демон из пепла, вставал лорд Герольд. Он поправлял разорванный воротник, его взгляд, полный сгустившейся тьмы, нашёл Геральта. — Оглянись вокруг! — сказал Геральт, медленно сходя со ступеней. Каждый его шаг был тяжёл и неотвратим, как удар молота. — Ты породил прекрасную девочку. Но вместе с жизнью — принёс раздор и кровь в эти священные, нетронутые места. В этот двор, где Анна любила слушать фонтан и смеяться. Ты осквернил колыбель своей же дочери первой же ночью её жизни. — У вас не хватит сил, чтобы остановить нас! — парировал Герольд, но в его самоуверенности уже пробивалась трещина, нервная дрожь. Он видел ту же картину, что и Геральт, но читал её иначе: как подтверждение своей мощи, как неизбежную победу ценою любой крови. И в этот момент Геральт увидел их. Из главной арки, ведущей в город, вразвалку, с лязгом тяжёлых лат, вышли командиры. Не просто офицеры — ветераны. Их лица, покрытые шрамами и морщинами, были бесстрастны. Доспехи — тяжёлые, полированные, с выгравированными орлами Империи. Они не спешили. Они оценивали. Их было много. Слишком много. Геральт понял, что слова кончились. Он рванулся вперёд, не к Герольду, а через него — короткий, яростный бросок, чтобы решить всё одним ударом. Но лорд, увидев в его глазах холодную решимость, стушевался. Не принял вызов. Трусливо, резко отпрыгнул назад, скрылся за стеной тяжёлых доспехов и опытных тел. — Взять его! — прозвучал не его голос, а хриплый бас одного из ветеранов. И они ринулись. Не толпой ополченцев, а слаженной группой. Первый, массивный, как бык, пошёл в лобовую, рассчитывая задавить весом. Геральт встретил его не клинком, а всей силой своего разбега — мощный, точно рассчитанный удар ногой в центр кирасы. Раздался глухой, металлический лязг. Бык ахнул, воздух вырвался из его лёгких, и он рухнул навзничь, сбивая с ног ещё двоих. Но в этот же миг второй командир, более ловкий, уже занёс тяжёлый палаш. Геральт, продолжая движение, выхватил левой рукой из-за спины второй меч — серебряный. Тот самый, что был заточен для упырей, леших, стрег. Для существ, утративших человечность. Лезвие встретило сталь палаша с пронзительным визгом, высекая сноп искр. В глазах нападавшего Геральт прочитал не солдатскую дисциплину, а туповатую жестокость наёмника, наслаждающегося властью над слабыми. Хуже чудовищ, — промелькнуло у него в голове. И Геральт отпустил тормоза. Его тело, разогретое яростью и отчаянием, превратилось в смертоносный механизм. Он больше не просто защищался. Он стал бурей. Серебряный клинок в левой руке стал щитом, отводя, парируя, ломая ритм атак. Стальной в правой — молнией, которая била в щели, в сочленения, в лица под приоткрытыми забралами. Он кружился среди них, используя их же массивность против них самих. Подсечка — один падает, цепляя другого. Резкий удар эфесом в каску — второй, оглушённый, шатается. Серебряный меч скользнул по кирасе третьего, не пробив её, но оставив глубокую борозду, и в следующее мгновение стальной клинок вошёл ему под мышку, туда, где кольчуга была тоньше. Тихий, влажный хруст, и командир осел с тихим стоном. Но их было много. Очень много. И за ними, прячась, как крыса за зернохранилищем, стоял Герольд, и в его глазах горело уже не безумие, а холодный, расчётливый ужас и злорадство. Он видел, как лучший воин Туссента, Белый Волк, начинает тонуть в стальной трясине. Капля за каплей, удар за ударом. А с неба, оглушительно и безутешно, донёсся новый рёв Густава. Но на этот раз в нём звучала не ярость, а боль и предупреждение. Грифон, пытался спикировать на помощь, но туча арбалетных болтов заставила его снова взмыть вверх, прочь от частокола пик. И в этом рёве Геральт услышал отголосок собственного положения.Они держались. Но плотина, которую он собой олицетворял, давала трещины Кровь Густава была лишь поскрёбом на могучих лапах – неприятно, но не смертельно. Рёв его был не стоном раненого, а гневным воем феодала, чьи владения топчут грязными сапогами. Он снова взмыл ввысь, готовясь к новому заходу, чёрный силуэт на фоне дымного зарева. Геральт бился в самой гуще, его белые волосы, слипшиеся от пота и крови, мелькали среди чёрной стали. Он уже не был отдельной силой — он стал частью единого, израненного организма, что защищал эти камни. Он видел, как рыцарь Гильом, получив удар алебардой в спину, споткнулся, но не упал, упершись мечом в землю. Видел, как солдат из отряда Эли, пронзённый насквозь, перед смертью затягивал в объятия нильфгаардца, открывая горло для удара товарища. Он был с ними. Вместе. Когда на него насели четверо, сжимая кольцо, в его мышцах сработала давно отточенная память тела. Он не думал. Он позволил инстинкту взять верх. Ноги согнулись в коленях, центр тяжести сместился, и он закрутился. Вихрь. Не просто быстрая смена позиций. Это было сокрушительное торнадо из стали и ярости. Его тело стало осью, а клинки — лезвиями жнеца. Первый командир, попытавшийся подставить щит, не рассчитал траекторию — стальной меч Геральта со свистом рассек дерево и кожу, углубившись в ключицу. Второй, сделавший неверный шаг вперёд, получил серебряным клинком по бедру, с рассечённой артерией. Третий отшатнулся, но вихрь настиг его — удар эфесом в висок отправил его в беспамятство. Четвёртый же… он просто замер, заворожённый смертоносной, почти магической красотой этого движения. И в эту долю секунды очарования лезвие вошло ему под ребро, насквозь, беззвучно и эффективно. Вихрь затих. Геральт, слегка покачиваясь от головокружения, выдернул клинок из тела последнего противника. Остальные командиры, видевшие эту демонстрацию абсолютного мастерства, попятились. Не от страха смерти — от осознания, что имеют дело с силой, превосходящей простое воинское умение. И в этот миг его взгляд, острый как бритва, выхватил движение с края зрения. Позади Цидариса, который, отбиваясь от Седрика и ещё двоих, на мгновение открыл спину, нильфгаардский солдат с короткой секирой делал замах для удара, который развалил бы ведьмака пополам. Геральт не думал. Не целился. Его правая рука, освободившаяся после завершения вихря, метнула стальной меч, как копьё. Оружие, закалённое в тысячах схваток, описало короткую, смертоносную дугу. И попало. Чётко, с глухим стуком, в незащищённый бок солдата, поднятого для удара. Тот ахнул, его глаза округлились от непонимания, секира выпала из ослабевших пальцев. Он пошатнулся и рухнул вперёз, тяжёлой тушей придавив ноги Цидарису. Цидарис, почувствовав удар сзади и обернувшись, увидел на земле труп и торчащий из него знакомый эфес. Его взгляд метнулся к Геральту. Между ними, сквозь дым и хаос, пробежала мгновенная, молчаливая нить понимания. Не благодарности. Признания. Двух одиночек, против воли ставших частью чего-то большего. Они кивнули друг другу. Одновременно. Сухо. По-ведьмачьи. — Цидарис, сзади! — крикнул голос Региса, звучавший странно чётко среди общего рёва. Цидарис, не глядя, инстинктивно довернулся, подняв клинок. Сталь встретила сталь как раз в тот момент, когда окровавленный клинок Седрика, движимый наркотической яростью, пытался пронзить его сбоку. Искры брызнули в лицо обоим. А командиры, увидев, что Геральт остался с одним серебряным мечом, воспользовались его благородным жестом. Трое оставшихся, позабыв страх, с рёвом бросились на него, рассчитывая задавить числом. Геральт даже не повернулся к ним полностью. Его левая рука, свободная, резко взметнулась вверх, пальцы сложились в знакомую, болезненную для него фигуру. И из его ладони вырвался не просто сноп искр. Это был сконцентрированный поток адского пламени, короткий и плотный, как удар кулака. Игни. Огненный шар ударил не в доспехи, а в лица. Прямо в глаза, в открытые от крика рты. Запах горелого мяса и металла ударил в нос. Трое командиров замерли, их атака рассыпалась. Один с диким, нечеловеческим воплем рухнул на колени, схватившись за обугленное месиво, бывшее лицом. Второй, потеряв ориентацию, споткнулся о труп своего товарища и упал, катаясь по земле и глухо стеная. Третий отшатнулся, бросив меч, его руки с безумной силой терли обгоревшую кожу, словно пытаясь стереть боль. И над этим зрелищем, из-за спин солдат, смотрел Герольд. Не страх был в его глазах. Даже не ярость. Отвращение. Чистое, первобытное отвращение, смешанное с ледяной ненавистью. Он смотрел на Геральта не как на воина, а как на чудовище. На существо, использующее нечестивую магию, гнусные мутации, чтобы крушить самых лучших, самых преданных людей Империи. В его взгляде читалось: «Вот он. Настоящий лик твари. Не рыцарь. Не защитник. Мутант. Отродье. И оно стоит на пути к новой, чистой империи… к моей дочери». Геральт, тяжело дыша, поднял голову и встретился с этим взглядом. Он видел отвращение. И ему было всё равно. Геральт не сражался. Он охотился. Его тело, раскалённое адреналином и ведьмачьими эликсирами, двигалось с хищной, нечеловеческой эффективностью. Он не стоял на месте. Он был тенью, мелькавшей на краю зрения, ядовитым жалом, вонзавшимся в самое уязвимое место строя. Он видел, как двух туссентских гвардейцев, прижатых к стене, начали окружать. Не думая, он сделал короткий разбег, оттолкнулся от низкого парапета и свалился сверху на троих нильфгаардцев, пытавшихся их обойти. Не удар клинком — всей своей массой, как мешок с камнями. Они рухнули под ним с хрустом и хрипами, образуя кровавую кучу-малу. Геральт откатился, уже вонзая серебряный клинок в шею одному, пока тот ещё пытался встать. Он не рубился в лоб. Он ставил подножки. Солдат, замахивавшийся на рыцаря, вдруг летел вперёд, ломая зубы о каменную плиту. Он толкал, сбивал с толку, создавал хаос. И в этом хаосе его соратники начинали дышать. Давление, сжимавшее их, как тиски, ослабевало. Рыцари Гильома, почувствовав просвет, с новым рёвом пошли вперёд, превратив оборону в контратаку. Геральт стал тактическим центром. Его мозг, холодный и ясный, обрабатывал поле боя как шахматную доску. Он видел, как Карл, искусный и безжалостный, теснит Пальмерина. Рыцарь держался, но отступал под градом точных, тяжёлых ударов. Геральт, отбиваясь от своего противника, стал пятиться. Не от страха — с расчётом. Он чувствовал спиной пространство, чувствовал тяжёлое дыхание Карла за своей спиной. И в нужный момент, отразив удар, он резко отшатнулся назад, намеренно задев плечом спину нильфгаардского лорда. Тот, целиком сосредоточенный на Пальмерине, не ожидал подвоха сзади. Потеряв равновесие, Карл споткнулся, грузно рухнул на одно колено, его клинок со звоном ударился о плиты. Этой секунды хватило. Пальмерин, не упустив момент, могучим взмахом своего двуручника снёс двоих солдат, пытавшихся обойти его с флангов. Он кивнул Геральту, и в его усталых глазах вспыхнуло понимание. Они больше не были разрозненными бойцами. Они стали механизмом. И механизм заработал. Цидарис, заметив манёвр, начал загонять Седрика под удары Региса. Эли, увидев слабину в рядах противника, скомандовала короткую, яростную вылазку. Они стали понимать друг друга без слов. Геральт, находясь в самой гуще, был нервным узлом этой внезапно возникшей системы. И за это его возненавидели особенно сильно. Он стал мишенью. На него бросались не просто солдаты — на него охотились. Группами, пытаясь окружить, отрезать от остальных. Его хотели не просто убить — стереть, как ошибку, как сбой в их отлаженной машине войны. Но он был неуловим. Он использовал каждое препятствие — колонну, труп, низкую арку. Его удары были кратки и смертоносны. Он не давал схватиться, не ввязывался в долгие дуэли. Он резал сухожилия, колол в глаза, бил в пах. Он стал кошмаром в материальном воплощении — белый призрак, сеющий панику в самых дисциплинированных рядах. И общими усилиями, капля за каплей, они начали давить. Чёрно-жёлтый поток, что ещё недавно казался неиссякаемым, начал медленно, с скрежетом, откатываться. Не от страха, а от чистой физической силы, упорства и этого странного, необъяснимого тактического гения, который вносил разлад в их строй. Нильфгаардцев стали теснить. От центра двора, от окровавленного фонтана, к аркам и ступеням, ведущим в нижние, служебные дворы замка. Там, за каменными сводами, клубилась новая толпа солдат — резерв, ещё не вступивший в бой, но уже видящий, как их товарищей методично выталкивают назад, как раненых и убитых становится всё больше. Они стояли, как в очереди. Очереди на смерть. И выражение на их лицах менялось от уверенности к настороженности, а потом и к холодному, растущему беспокойству. Геральт, прислонившись на мгновение к колонне, чтобы перевести дыхание, видел это. Видел сужающийся фронт. Видел, как Герольд, бледный от ярости, что-то кричит своим командирам, тыча пальцем в него, Геральта. Видел, как над арками, ведущими в те самые нижние дворы, собирается новая, плотная масса врагов. Не просто солдат. Это была стена. Последний рубеж, за которым — только отступление из замка или тотальное уничтожение. Он выпрямился, ощущая жгучую усталость в каждой мышце. Его серебряный меч был зазубрен, стальной — потерян где-то в груде тел. Он поднял с земли тяжёлый нильфгаардский боевой топор. Он был неудобен, чужд. Но он убивал. — Держать строй! — его голос, хриплый и надтреснутый, тем не менее прозвучал громко и чётко. — Они сломаются! Они уже ломаются! Ещё один рывок! Это был не приказ. Это была констатация. И в глазах тех, кто ещё мог его слышать — у Пальмерина, у окровавленного Цидариса, у Региса, чьё изящное лицо было забрызгано не его кровью — вспыхивала та же мысль. Они дошли до этой черты. Отступать было некуда. Только вперёд. Через эту последнюю, самую густую очередь в царство мёртвых. Густав, кружа над полем боя, видел, как чаша весов кренится. Увидел, как чёрно-жёлтые ряды, ещё недавно казавшиеся несокрушимыми, начали дробиться под общим натиском. Дух защитников, подпитанный отчаянием и яростью Геральта, стал той самой стеной, о которую разбилась дисциплина Империи. Грифон издал низкий, одобрительный рык и, сложив крылья, спикировал во двор. Он приземлился с таким грохотом, что плиты под ним треснули, подняв облако пыли и крови. Встал во весь свой исполинский рост, крылья расправил — живое знамя, символ ярости самой долины. Нильфгаардцы, и без того теснимые, увидели перед собой эту армаду: непробиваемых рыцарей, яростных гвардейцев, двух неистовых ведьмаков, вампира и теперь — крылатое чудовище, чей взгляд сулил не просто смерть, а растерзание. Их дух, уже дававший трещины, рухнул окончательно. Они начали отступать не шагом, а бегством. Спинами ломали ограждения, толкались, падали со ступеней. Команды лордов — Герольда, кричащего хрипло, Карла, рявкавшего сквозь стиснутые зубы — тонули в общем гуле. «Стой! Назад — на эшафот!» Но эшафот был здесь и сейчас, в виде топора Гильома или когтей грифона. Немногие, самые фанатичные или самые запуганные, повернули назад. Остальная масса поплыла, как отлив. Геральт, стоя на возвышении из трупов, наблюдал за этим. Усталость отступила перед холодным, чистым удовлетворением тактика. — Их дух сломлен, — произнёс он вслух, и его слова, тихие, но чёткие, донеслись до ближайших соратников. Это был приговор. Но Вселенная, казалось, услышала эту уверенность и решила её оспорить. Жестоко. Густав вдруг вздрогнул. Всей своей тушей. Его мощная грифонья голова дёрнулась, как будто от невидимого удара. Он отпрянул назад, растерянно и испуганно, пытаясь отогнать что-то — не снаружи, а изнутри. И началось. Это не было красиво. Это было отвратительно. Его тело затряслось в судорогах. Лапы, мощные, с когтями, впившимися в камень, начали пухнуть, изгибаться, кости хрустели, срастаясь и меняя форму. Мускулы вздувались буграми под кожей, которая лопалась и срасталась вновь, уже более тёмной, бугристой, как кора старого дуба. Он рос. Стремительно, с ужасающим хрустом. Из существа размером с дом он стал превращаться в исполина, в три раза больше прежнего. Его лицо… лицо сплющилось, клюв втянулся, обнажив пасть, полную кинжалообразных зубов. Язык, длинный, синеватый, вывалился наружу, бессмысленно поводя по воздуху. Из лба, с жутким звуком рвущейся плоти, вылез кривой, заострённый рог. А глаза… жёлтые, разумные глаза погасли, и на их месте зажглись две красные, горящие точки чистейшей, неодушевлённой ярости. Проклятие, дремавшее в нём, вырвалось на свободу, достигнув своей конечной, ужасающей фазы. Оно не просто исказило тело. Оно стёрло личность. Оно стёрло Густава. Осталась только машина. Машина для убийства. Рыцари, первыми заметившие перемену, застыли. Их лица, залитые кровью и потом, побелели. Это было не из их мира. Не из мира людей, эльфов, даже чудовищ. Это было из кошмаров, из древних легенд о карах богов. Некоторые перекрестились. Другие просто стояли, не в силах пошевелиться. Монстр, с трудом встав на новые, неестественно изогнутые задние лапы, издал рёв. Не прежний, грозный рык. Это был звук, от которого содрогнулся камень. Звук рвущейся материи, смешанный с бесконечной, тупой болью. Он оглушил всех. Раненый Дамьен, находившийся в полузабытьи, резко открыл глаза. И увидел это. Над ним, заслоняя небо, стояло нечто. Он вскрикнул — тонко, по-детски, — решив, что умер и попал в самую глубь преисподней. Затем монстр обрушился вперёд. Просто двинулся. Не для атаки. Просто пошёл. Его масса, невероятная, снесла группу туссентских гвардейцев, как кегли. Ограждение из резного камня разлетелось в пыль. И тогда он взмыл вверх. Удар крыльев — и его подбросило, с ещё одним леденящим душу рёвом. Воздушная волна, созданная этим взлётом, была физической силой. Она смела всех, кто ещё стоял на ногах во дворе. Все попадали. Геральт, потеряв равновесие, рухнул прямо на грудь лорду Карлу, оглушив того. Цидарис приземлился на спину Седрика, выбив из того остатки воздуха и фисштека. Пальмерин, тяжёлый, в латах, с грохотом обрушился на Герольда, придавив его к земле. Регис, в полёте успевший схватить Эли, перевернулся в воздухе, приняв удар о каменные плиты спиной, а её укрыв собой. Гильом, рыцари, гвардейцы — все сбитые с ног ураганом — падали на отступающих нильфгаардцев, создавая гигантскую, живую, стонущую груду тел. А монстр, набрав чудовищную высоту, почти скрывшись в дымном небе, ринулся вниз. Не во двор. На самую высокую башню дворца — Шпиль Рассвета. Он вцепился в неё когтями, вросшими из бывших лап. Камень затрещал, посыпались обломки. Вся башня, древняя и могучая, содрогнулась под его весом, накренившись на волосок от падения. Монстр повис на ней, как гигантская, кошмарная летучая мышь, его красные глаза пылали в ночи, освещая зарево пожаров снизу. В покоях княгини земля под ногами качнулась. Посуда зазвенела на полках. Анна, инстинктивно прижав к груди расплакавшуюся Геру, в ужасе вглядывалась в потолок. — Что это, Виви? — её голос дрожал. Вивиенна не ответила. Она лишь шире раскрыла глаза, слушая тот леденящий рёв, что всё ещё висел в воздухе. Фрейлины и служанки, бледные как смерть, ворвались в покои, сбившись в кучу у дверей, готовые грудью встать на пути угрозы. Из шкафа, откинув створку, вылез Лютик, бледный и помятый, с прилипшей к щеке страусиным пером. Лейла вцепилась в его шею, вся дрожа. — Что это было?! — выкрикнул он, видя толпу перепуганных женщин. — Землетрясение и... и этот звук?! Весь Боклер замер, а потом взорвался паникой. Жители, солдаты, оставшиеся в городе, — все высыпали на улицы, задрав головы. И увидели это. Силуэт на шпиле, чудовищный, не от мира сего. Крики «Судный день!», «Кара Богов!», истеричные молитвы Мелетеле и всем известным и неизвестным богам смешались в один оглушительный гул. Солдаты Нильфгаарда, и без того потрёпанные, увидев финальную печать апокалипсиса над штабом своего командования, окончательно потеряли волю. Они бросали оружие. Хватали первых попавшихся лошадей, которые, чуя исходящий сверху первобытный ужас, сами норовили сбросить седоков и умчаться прочь. Бегство стало повальным, стихийным. А вдали, в виноградниках и сёлах, люди захлопывали ставни, загоняли скот, молились в темноте, прижимая к себе детей. Ужас вышел за стены города и пополз по долине, холодной, липкой волной. И тогда, после долгого молчания, вновь забил колокол на башне городской ратуши. Но это был уже не набат тревоги. Это был погребальный звон. Неровный, пугающий, бивший в такт колотящимся сердцам тысяч людей, смотревших в ночное небо, где на троне из древнего камня восседало само Безумие. Первыми после сокрушительной воздушной волны поднялись Геральт и Цидарис. Их мутированное, быстро регенерирующее тело отозвалось на падение раньше, чем сознание. Они вскочили почти синхронно, инстинктивно приняв боевые стойки, но перед ними уже не было врагов. Все лежали. И все, кто мог, задирали головы вверх. На фоне кроваво-дымного неба, вцепившись в самый высокий шпиль дворца, висел ужас. Тот, что ещё минуту назад был Густавом, их союзником, их громовым голосом в небе. Теперь это было нечто иное. Не грифон, а исполин, вылепленный из кошмаров. Его очертания были массивными, чудовищно искажёнными, а с вершины башни, словно два проклятых рубина, горели в темноте два красных, бездушных глаза. — Геральт, что это?! — выдохнул Цидарис, не отрывая взгляда от монстра. В его голосе, всегда полном ехидной уверенности, впервые прозвучало чистое, животное недоумение. Геральт молчал пару секунд, его жёлтые зрачки сузились, анализируя, сопоставляя. — Это не наша фауна, — наконец произнёс он, низко и хрипло. — Это проклятие. Но не то, что порождают людские страсти. Оно глубже. Темнее. Видимо, маг, что сотворил это с Густавом — Поромонт — лазил в такие дебри, откуда даже демоны уносят ноги. Постепенно поднимались и другие. Стонали, охали, спотыкаясь о тела и оружие. Герольд, оглушённый и в растерянности, расталкивая своих же ошеломлённых солдат, подбежал к ведьмакам. Его лицо было бледным, в глазах плескалась паника, которую он пытался задавить командным тоном. — К-как?.. Как будем парировать? — выдавил он, глядя то на Геральта, то на чудовище на башне. Но никто не отвечал. Все, от последнего гвардейца до лорда Карла, смотрели вверх, заворожённые леденящим душу зрелищем. Битва между людьми вдруг показалась смешной, детской вознёй перед лицом этой иной, древней силы. — Ведьмаки! — закричал Герольд, его нервная истерика прорвалась наружу. — Монстр вас дери! Что молчите?! — Мериться с ним силой бесполезно, — холодно прервал его Геральт, не отводя взгляда от красных точек в вышине. — Это демон, вырвавшийся из лопнувшего проклятия. Клингера можно убить. Это… это нужно остановить. Иначе оно сотрёт с лица земли всё, включая вашу драгоценную «империю» в зародыше. Сказав это, Геральт с силой оторвал взгляд от монстра. Его мозг, выхваченный из пекла рукопашной и брошенный в метафизический ужас, заработал с лихорадочной скоростью. Воспоминания, обрывки легенд, знания о природе проклятий — всё сплелось в единую, безумную, но единственно возможную догадку. Ему нужен был Пальмерин. Он бросился в толпу, расталкивая солдат, рыцарей, гвардейцев, которые всё ещё смотрели вверх, как кролики на удава. — Пальмерин! Пальмерин де Лонфаль! Он нашёл его. Барон стоял, опираясь на свой огромный меч, его взгляд тоже был прикован к башне, но в его глазах читалась не столько жуть, сколько какая-то смутная, генетическая тоска. — Пальмерин, — Геральт схватил его за латный наплечник, заставив того встрепенуться. — Слушай меня. Времени нет. Это, — он резко ткнул пальцем в небо, — твой предок. Тот самого, которого прокляли и обрекли на жизнь в шкуре грифона за любовь, которую он пронёс через века. На этих самых землях. В твоих жилах течёт его кровь. Кровь Густава Эр Лиона. Пальмерин уставился на него, будто Геральт сошёл с ума. — Что за бред, ведьмак? Мои предки были уважаемыми людьми Туссента! Благодаря им я — барон! Я не верю в сказки про проклятых любовников! — А верить в это тебе проще? — рявкнул Геральт, снова указывая на чудовище, которое медленно поворачивало свою уродливую голову, обводя двор горящим взглядом. Из толпы, плавно и бесшумно, вышел Регис. Его одежда была в пыли, но сам он казался странно спокойным. — Ручаюсь за слова Геральта, — произнёс вампир, и его тихий, бархатный голос заставил многих обернуться. — Я изучал локальные легенды. Генеалогию. Проклятие такого калибра не живёт само по себе. Оно привязано к роду. К земле. К признанию. Из-за твоего упрямства, барон, может погибнуть не только Туссент, но и княгиня, и её новорождённая дочь. Последние слова повисли в воздухе. Пальмерин побледнел. Кто-то из гвардейцев ахнул: «Дочь? У княгини…?» Герольд, стоявший рядом, покраснел, потом его лицо исказилось гримасой тошноты и ярости. — Меня сейчас стошнит от этой мистической чуши! — прошипел он. — Давай уже, провозглашай что угодно, только закончи это! — Ты мне не указ, Герольд! — огрызнулся Пальмерин, но его голос уже дрожал. Все вокруг замерли, напряжение между людьми снова нарастало, грозя новым взрывом. И в этот момент чудовище на башне издало новый рёв. Не просто громкий. Пронизывающий. Звук, от которого заныли зубы и похолодела кровь в жилах. Он вобрал в себя всю боль трансформации, всю тоску столетий и слепую ярость демонической силы. Это был последний довод. — Хорошо! Хорошо! — сквозь стиснутые зубы выкрикнул Пальмерин, поднимая руки, будто сдаваясь не людям, а самому небу. Он сделал шаг вперёд, отстранив Геральта, и поднял голову к красным глазам, пылающим в темноте. — Я, Пальмерин де Лонфаль, — его голос, вначале срывающийся, набрал силу, зазвучал на весь затихший двор, — признаю тебя! Признаю своим предком и кровью своей! Кем бы ты ни был и что бы с тобой ни сотворили! И приношу… приношу извинения от всего Туссента за ту несправедливость, что с тобой приключилась! Последние слова он выкрикнул, и эхо разнесло их по камням. Воцарилась абсолютная тишина. Казалось, даже ветер перестал дуть. Все смотрели то на Пальмерина, то на чудовище. Красные глаза на башне мигнули. Один раз. Два. Их адское сияние начало меркнуть, таять, как два уголька под дождём. А затем началось обратное превращение. Не стремительное и ужасное, а медленное, почти болезненное на вид. Исполинские формы начали съёживаться, корежиться, темная шкура светлела, проступали черты грифона… а затем и черты человека. И тогда тело, уже почти человеческое, беспомощное и хрупкое, сорвалось с высоты и полетело вниз, в тишине, не издав ни звука. — Ловите! — крикнул Геральт, и первым бросился вперёд. Регис, Эли, Пальмерин и Гильом — все устремились к месту падения, снимая плащи, растягивая куски ткани. Они столкнулись в кучу, руки переплелись, и хрупкое, обнажённое тело седого старика мягко приземлилось на этот импровизированный саван. Пальмерин, держа его голову, смотрел в лицо, которое он видел лишь на потускневших фамильных портретах. — Ну вот… я и вернулся, — прохрипел Густав, и в его глазах, уставших до самого дна, не было ничего, кроме покоя. — Спасибо вам… Эта минута дана мне, чтобы… тепло проститься. — Мой родич… — сорвалось у Пальмерина, и по его щетинистой щеке скатилась тяжёлая, мужская слеза. — Живи… счастливо, родненький, — шепнул Густав, его взгляд нашёл Геральта. — Прощай, ведьмак. С честью… и достоинством. И он ушёл. Тихо. Словно наконец-то выпустил breath, который держал несколько столетий. Над его телом повисла тишина, густая от печали и облегчения. Рыцари, гвардейцы — многие отвернулись, смахивая слёзы или просто зажмурившись. Геральт, Цидарис, Регис стояли неподвижно. Их лица были каменными масками, за которыми бушевали чувства, для которых у мутантов не было названия. — Очень трогательно! — резко, как удар хлыста, прозвучал голос Герольда, нарушая минуту молчания. — А теперь давайте-ка закончим то, что начали! — Есть ли в тебе хоть капля человеческого?! — срывающимся от слёз и ярости голосом крикнул Гильом. — Именно поэтому я и дал вам минуту! — парировал Герольд. — А мог приказать добить на месте! Так что не надо меня демонизировать! — Вы ничего не будете заканчивать! Голос прозвучал сверху, чистый, звонкий и полный неоспоримой власти. Все, как один, подняли головы. На высоте главного двора, в арочном проёме, освещённая факелами, стояла Анна Генриетта. В её руках, завёрнутая в белоснежные пелёнки, спала новорождённая. Вокруг сгрудились фрейлины, Вивиенна, а из-за спин выглядывали перепачканные пылью Лютик и притихшая Лейла. Колокол, бивший всю ночь, наконец умолк. Многие восприняли это как добрый знак. Тишину нарушил Пальмерин. Он медленно поднялся с колен, всё ещё держа на руках тело своего предка, и его голос, густой от слёз, прозвучал как клятва: — Да здравствует княгиня Анна Генриетта! И двор, как один организм, склонился перед ней. Гвардейцы, рыцари, Геральт, Цидарис, Регис, Эли — все опустились на колено. Не склонились лишь нильфгаардцы и их лорды, стоявшие гордым, чёрно-жёлтым островком посреди всеобщего поклонения. — Да здравствует её дочь… — продолжил Пальмерин. — Гера! — чётко и ясно произнесла Анна, и имя, как эхо, прокатилось по рядам. — Дочь Гера! — провозгласил Пальмерин, склоняя голову ещё ниже. Анна повернула ребёнка. Малютка, разбуженная шумом, на миг открыла глаза, оглядела сонным взглядом склонённые головы и тихо, по-младенчески, хихикнула. Этот звук, чистый и беззаботный, прозвучал громче любого боевого клича. Затем княгиня перевела взгляд на Герольда. Её лицо стало ледяным. — Ты! «Уважаемый» защитничик, в кавычках! — её голос резал воздух. — С этой минуты ты не имеешь права подойти к своей дочери, которая стала свидетелем всего, что ты здесь устроил! Ты можешь обвинять ведьмака, можешь обвинять кого угодно! Но знай: все защитники Боклера — это союзники мои. И союзники твоей дочери, Герольд! Седрик, стоявший рядом, фыркнул: — Да что ты слушаешь эту бабу! — Седрик! — резко оборвал его Карл. — Что, Карл?! — огрызнулся Седрик, его лицо, искажённое остатками фисштеха и злобой, было похоже на морду цепного пса. — Решение принимаешь ты, Герольд! — не обращая на них внимания, продолжала Анна. — Но если ты решишь сражаться дальше, значит, с этой минуты ты — враг Туссента. Враг мне. Враг для своей дочери! Потому что мы все подымемся под моим знаменем и знаменем этой земли! Герольд стоял, сжав кулаки. Его взгляд метался от холодного лица Анны к маленькому свёртку в её руках, потом к выжившим, измученным, но непокорённым защитникам двора. Он видел ярость в глазах Седрика, холодный расчёт Карла и… пустоту. Пустоту там, где ещё недавно была его мечта. Любовь к дочери, дикая и неожиданная, как удар ножа под ребро, перевесила всё. Она не давала ему поднять руку. — Вы… сейчас же покинете Туссент со всеми солдатами, — тихо, но так, что было слышно каждое слово, сказала Анна. — Поговорить мы с тобой сможем как минимум через неделю. Я вынуждена буду послать гонцов и доложить обо всём случившемся Эмгыру. Пусть он решает, что с вами делать. Брак наш с этой минуты можешь считать расторгнутым. Но… с дочерью ты будешь видеться. — Что решаешь? — тихо, без эмоций, спросил Карл. — Атакуем? Седрик уже приготовился рвануть вперёд, его пальцы белели на эфесе. Герольд закрыл глаза. Когда он открыл их, в них была только горькая, бездонная усталость. — Нет, — сказал он, и слово прозвучало как приговор ему самому. — Я не пойду против своей дочери… Собираем убитых, раненых. И все, сейчас же, покидаем дворец, Боклер и Туссент. Мы больше не его защитники. Посольство… остаётся. По рядам нильфгаардцев прошёл сдержанный, облегчённый вздох. Мечи начали прятаться в ножны. Люди поворачивались спиной к двору, к княгине, к своему позору. Все, кроме Седрика. — Никаких больше «дружеских» просьб, Герольд, — холодно предупредил Карл. Герольд лишь кивнул. Он поклонился Анне, последний раз взглянул на спящую Геру, потом перевёл взгляд на ведьмаков. В нём не было уже ненависти. Было что-то похожее на ошеломлённое понимание собственного поражения не на поле боя, а в чём-то гораздо более важном. Он развернулся, чтобы уйти. — Седрик, идём! Это не поражение, это добровольное отступление ради моей дочери! Но Седрик не слушал. Он со злостью смотрел на ведьмаков, его пальцы белели на эфесе. — Чёртос два! Сранные ведьмаки, я порешу вас! — взревел он и, не дав никому опомниться, рванул меч и бросился вперёд. — Седрик, нет! — выкрикнул Герольд, но было поздно. Седрик нёсся прямо на Геральта, но его сбил с ног Цидарис, выскочив сбоку как таран, плечом в грудь. Лорд отлетел, закашлявшись, но мгновенно вскочил. Вокруг них моментально образовался круг зрителей — нильфгаардцы, туссентцы, все забыли о разногласиях. — Тебе мало, да, наркоша? — бросил Цидарис, принимая стойку. Седрик, не отвечая, с диким рыком подлетел к нему, занося меч сверху для сокрушительного удара. Цидарис парировал, сталь звякнула, но в тот же миг Седрик швырнул ему в лицо горсть белого порошка — весь остаток фисштеха, что был у него за пазухой. Цидарис инстинктивно зажмурился, отпрянул, и этого мгновения хватило. Из рукава Седрика блеснул короткий, отравленный стилет, и он вонзил его ведьмаку под рёбра, в щель между пластинами доспеха. Все ахнули. Цидарис широко открыл глаза, больше от удивления, чем от боли. Он ахнул, подкосился, рука отпустила меч и вцепилась в торчащую из тела рукоять. Из уголка его рта потекла струйка крови. — ААРД! — прогремел голос Геральта. Невидимая сила ударила Седрика в грудь, отшвырнув его через весь круг, как пустую бочку. Он грузно шлёпнулся на камни, закашлялся, выплевывая пыль и кровь. Регис уже был рядом с Цидарисом, ловя его падающее тело. Геральт медленно, шаг за шагом, пошёл к поднимающемуся Седрику. В его правой руке, спокойно и уверенно, лежал эфес стального меча. Анна, наверху, отвернулась, прижав дочь к себе, ровно как тогда на арене, когда наблюдала бой Цидариса и Геральта. Она не могла смотреть. — Дядя ведьмак! — вскрикнула Лейла, зажимая рот ладошками. Лютик, прижав её к себе, прошептал с болезненным восторгом: — Славная выйдет баллада… Дамьен, бледный как смерть, медленно подошёл к месту, где стояли все и княгиня, и уставился вниз, опираясь на плечо гвардейца. Его лицо было маской усталой решимости. Седрик, потирая грудь, поднялся. Его лицо, измазанное грязью, кровью и белым порошком, исказилось гримасой чистого, неразбавленного безумия. — Давай по честному! — прохрипел он, вытирая рот. — Без этих твоих магических штучек, сволочь мутанская! — Как желаешь, мразь, — глухо, без интонации, ответил Геральт. Они сошлись. Первым ударил Седрик — дикий, размашистый выпад прямо в грудь. Геральт даже не парировал — он просто увернулся корпусом, позволив клинку пройти в сантиметре от кожи, и с того же разворота зарядил ему кулаком в уже сломанный, хрустящий нос. Раздался отвратительный, влажный хруст. Седрик ахнул, отшатнулся, из ноздрей хлынула новая струя крови. Сквозь боль он нанёс ответный удар, короткий и резкий, но Геральт уже был там, где его не ждали — стальной клинок встретил удар, парировал, и в следующее мгновение нога ведьмака со всей силой врезалась Седрику в голень. Тот закричал — пронзительно, по-женски, — и подкошенная нога подломилась. Фисштех не мог заглушить такую боль. Но Седрик, опьянённый и яростью, и наркотиком, не падал. Он начал наносить удары сериями — короткие, беспорядочные, отчаянные выпады, больше похожие на convulsions раненого зверя. Геральт не отступал. Он совершал танец. Каждый удар он предугадывал, каждый выпад парировал минимальным движением, его тело изгибалось и скользило между взмахами стали. Он не атаковал. Он ждал. И дождался. Седрик, выложившийся в очередной серии, на миг замер, переводя дух. Этого мига хватило. Геральт сделал короткий, резкий выпад, и его меч не для убийства, а для контроля, плоской стороной ударил Седрика по запястью. Тот вскрикнул, меч выпал из онемевших пальцев. Следующим движением Геральт подсек ему вторую ногу, и лорд рухнул на спину, пригвождённый к земле не клинком, а собственной беспомощностью. Седрик, ползая, нащупал на земле осколок стеклянной бутылки. С хриплым рыком он швырнул его в Геральта. Ведьмак даже не пошевелил мечом — он мгновенно отреагировал, выставив вперед кулак в кожаной перчатке. Стекло разбилось вдребезги с сухим треском. Потом полетел камень — Геральт отразил его мечом, отправив со звоном в сторону. Увидев, что ничего не помогает, что этот белый демон не берётся ни силой, ни грязью, Седрик с диким, предсмертным воплем бросился в последнюю, самоубийственную атаку. Он вскочил, не обращая внимания на боль, и помчался на Геральта с пустыми руками, с одним только рёвом в груди: «Была ни была! Иди будь что будет!» Геральт встретил его. Не ударом, а движением. Плавным, смертоносным разворотом, в котором весь вес тела, вся ярость ночи, вся холодная ярость за раненого товарища перешли в лезвие. Стальной клинок описал короткую, безупречную дугу и прошёл по горлу Седрика, чуть ниже кадыка. Яростный крик оборвался, сменившись булькающим, захлёбывающимся звуком. Седрик замер, его глаза округлились в немом удивлении. Руки поднялись к шее, нащупывая рваную, хлюпающую рану, из которой хлестала алая струя. — Это за Цидариса, — тихо, но отчётливо сказал Геральт, глядя ему прямо в глаза. Седрик попытался что-то сказать, но из разрезанного горла вырвался лишь кровавый пузырь. Его взгляд помутнел, колени подкосились, и он рухнул наземь, тяжело и окончательно, проливая тёмную кровь по камням двора. Геральт не смотрел на труп. Он уже развернулся и бежал туда, где Регис держал на руках Цидариса. Тот был бледен как полотно, губы посинели. Он смотрел на Геральта и пытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Ну вот… я и выплатил тебе долг, — прохрипел он, и с каждым словом из угла рта выплескивалась розовая пена. — Только… пожалуйста, живи, — голос Геральта, всегда такой ровный, дрогнул, в нём прозвучала несвойственная ему мольба. — Не могу… обещать… Геральт потянулся к торчащему из ребер стилету, но Регис резко остановил его руку. — Нет! Не сейчас. Вытащишь — он истечёт кровью за минуту. Он пронзил селезёнку, возможно, лёгкое. Я знаю, что делать. Но мне нужно спешить. Регис встал и, к удивлению многих, без видимого усилия взял на руки тяжелого, одетого в доспехи ведьмака, будто того не весило больше ребёнка. — Я с тобой, — сказала Эли, её голос был твёрд, как сталь. В её глазах не было паники, только решимость. — Я помогу. В старых конюшнях есть подвал, сухой и укромный. Она махнула рукой, и горстка её верных солдат, перебитых, но не сломленных, немедленно окружила их, взяв на себя роль живого щита. И они пошли. Не к главным воротам, не во дворец, а вглубь дворцового комплекса, через узкий служебный проход в стене, куда, казалось, знала дорогу только Эли. Все смотрели им вслед. С грустью. С затаённой надеждой. Даже княгиня, обернувшись, проводила их взглядом — сначала живого Геральта, стоящего среди трупов с окровавленным мечом, потом — уносящих его умирающего брата по оружию в неизвестность. Герольд стоял как вкопанный, глядя на распростертое тело Седрика. Тот, чья ярость всегда была таким же неотъемлемым атрибутом, как и его собственный расчет, теперь лежал бездыханной кучей тряпья и плоти, уставившись в кровавое небо пустыми глазами. Что-то окончательно переломилось в лорде в этот миг. Не жалость — Седрик давно перестал быть предметом для жалости. И не страх — его собственный страх давно уже превратился в холодную, липкую резину где-то под ребрами. Это было осознание. Кристально ясное, как удар колокола. Осознание того, что здесь, на этих окровавленных камнях, под взглядом этой женщины с его ребёнком на руках, ему не победить. Не потому что не хватит солдат — они уже уходили, отступая в постыдном молчании. Не потому что враг сильнее — враг был изранен, измотан, потерял одного из своих. А потому что само место, сама эта долина, эти камни и этот воздух отвергали его. Его мечту. Его «империю». Всё, за что он боролся, оказалось химерой, рассыпавшейся при первом же столкновении с чем-то настоящим — с материнской яростью, с древней кровью земли, с холодной, безжалостной логикой мутантов-изгоев. Он больше не был ни защитником, ни завоевателем, ни мужем, ни даже полноценным отцом. Он был просто человеком, проигравшим всё. Герольд медленно, будто против воли, повернулся спиной к телу Седрика, к Геральту, ко всему этому двору. Его плечи, всегда такие прямые, ссутулились. Он не сказал больше ни слова. Не отдал приказа. Он просто пошёл. Шаг за шагом. Мимо своих молчаливых, потупивших взор солдат. Он уходил, унося с собой лишь призрак былой мечты и горький осадок от понимания, что дочь, ради которой он в конце концов отступил, будет знать его не как героя, а как того, кто принёс в её дом войну и чьё имя, возможно, станет для неё синонимом стыда. — Прошу… разойтись всех до завтрашнего дня, — устало произнесла Анна, и её голос, такой властный минуту назад, теперь звучал надтреснуто. Люди стали расходиться. Медленно, пошатываясь. Уносили раненых, бросали на носилки тела. Двор опустел. Остался лишь Геральт. Один. Он засунул кровавый меч в ножны за спину. Поднял голову. Их взгляды встретились снова. Он и Анна. Через весь двор, через кровь, через смерть и рождение. Она смотрела на него, держа на руках ее дочь с именем имеющим его начало. Смотрела долго. Потом медленно, очень медленно, покачала головой. Не в осуждение. В прощании. Затем развернулась и скрылась в темноте галереи, унося с собой свое будущее, ее маленький, хрупкий мир, которому он только что ценой реки крови подарил шанс на рассвет. Глава 6:Финальный аккорд На следующий день Геральт был вызван в тронный зал. Воздух внутри пах пылью, известкой и каким-то новым, тревожным ладаном. Он шёл, глядя на огромную дыру в сводчатой крыше — след катапультного ядра, через которую теперь лился столб холодного утреннего света, освещая парящую в нём пыль. Анна сидела на троне, но не как прежде — прямо и неприступно. Она сидела, слегка откинувшись, и на её коленях, завёрнутая в кружевной конверт, бодрствовала маленькая Гера, размахивая крошечными кулачками. Рядом, как тень, стояла Вивиенна. Но прямо у подножия трона, жестикулируя и напевая что-то под нос, вился Лютик. Он что-то оживлённо рассказывал княгине, строя гримасы, от которых та, несмотря на усталость и тяжесть в глазах, позволяла себе лёгкую, почти невесомую улыбку. Эта картина — бард, развлекающий её с ребёнком на руках, — кольнула Геральта где-то глубоко внутри, острой и быстро погасшей искрой ревности. Он тут же подавил это чувство, сделав лицо абсолютно непроницаемым. Неподалёку, опираясь на костыль, стоял перевязанный капитан Дамьен Делатур. Чуть правее, как две каменные глыбы, стояли рыцари — Пальмерин и Гильом. Рядом теснились два придворных советника, бледные и помятые. За небольшим столиком сидел, готовый к записи, княжеский комердарио. Но внимание Геральта привлекла новая фигура. У колонны, в стороне от всех, стоял мужчина лет, на взгляд, пятидесяти, но с проседью, тронувшей виски, которая выдавала больший возраст. Он был статен, одет в дорогой, но строгий камзол без излишних украшений, с гербом Дондалей на груди. Его поза была прямой, манеры — безупречными, но во всём облике чувствовалась железная дисциплина и привычка к командованию. Это был граф Луиз де Дондаль, дядя Анны по отцовской линии. По счастливому стечению обстоятельств, он ехал в Туссент с визитом и прибыл утром, чудом избежав всех ужасов вчерашней ночи, о которых ему уже успела вкратце, со слезами на глазах, рассказать племянница. Увидев входящего Геральта, граф оторвался от колонны и сделал несколько уверенных шагов ему навстречу. Его взгляд, острый и оценивающий, смерил ведьмака с головы до ног. — Ведьмак, — произнёс граф, и его голос был низким, бархатистым, но без подобострастия. — Наслышан о вас. Мастер меча. Спаситель, как мне поведали. Я — граф Луиз де Дондаль. Дядя этой прекрасной княгини. — Геральт из Ривии, — коротко представился ведьмак. Они пожали руки. Рукопожатие у графа было крепким, сухим, как у воина, но без лишнего вызова. Почтив Геральта кивком, граф отошёл в сторону, заняв позицию наблюдателя, но его присутствие теперь ощущалось в зале как дополнительный, очень весомый фактор. Геральт направился к трону. Увидев его приближение, и Анна, и Лютик посерьёзнели. Улыбка с лица княгини исчезла, сменившись официальной, хоть и не холодной, сдержанностью. Лютик, как ошпаренный, отпрянул от трона, зажав свою лютню, и с наигранно-почтительным видом отступил к Вивиенне, но не преминул бросить Геральту быстрый, понимающий взгляд — мол, не ревнуй, просто работаю. Именно в этот момент Анна, поправив дочь на руках, заговорила, обращаясь уже ко всем собравшимся: — Приветствую тебя, Геральт из Ривии. К сожалению, или к счастью, не всем нам довелось воочию увидеть вчерашнюю… бестию. Того, что вырвалось из узника из плоти грифона. — Она брошила взгляд на Пальмерина, лицо которого дрогнуло. — Все, кто видел это нечто, говорят, будто смотрели в глаза самой смерти. Скажи нам. Всем. Что было бы, если бы проклятие с этого Густава… не было бы снято? Что это было? Граф Дондаль, скрестив руки на груди, пристально уставился на Геральта. Лютик притих, готовый ловить каждое слово для будущей баллады. Даже комердарио замер, затаив дыхание. Геральт тяжело вздохнул, его голос низко прокатился под сводами, заглушая даже шум с улицы. — Ладно. Если уж так нужно…— Он помолчал, собирая мысли в ту грубую, прямолинейную форму, в которой привык объяснять. — Вы видели грифона. Думали, просто чудовище. Я тоже сперва так думал. Пока не начал копать. И пока не увидел, во что он начал меняться. Он обвёл взглядом зал, останавливаясь на мгновение на Пальмерине. — Это не было простым проклятием. Маг Поромонт, что это сотворил, был не чародеем. Он был окультистом. Значит, он лез туда, куда лезть не стоит. Заключал пакты. С силами, у которых нет имён на нашем языке. С сущностями из… иных слоёв бытия. Тёмных. Голодных. В зале стало так тихо, что было слышно, как комердарио затаил дыхание, и перо в его пальцах слегка дрогнуло. — Его проклятья — это не наказание. Это якоря. Крюк в душе жертвы, а второй конец верёвки — там. Чем сильнее страдал Густав, тем больше сил получал Поромонт от своих «патронов». — Геральт сделал паузу, давая осознать чудовищность этого. — Так что снять такое мечом или заклятьем нельзя. Ты бьёшь по верёвке, она крепчает. Он посмотрел прямо на Пальмерина. — Но есть способ. Признание. Искупление. Чистая, глупая человечность, в которую те твари там не верят. Когда барон назвал его предком и попросил прощения… это было как перерезать сам крюк. Якорь начали вырывать. Геральт поднял голову, глядя в ту дыру в крыше, словно видел сквозь неё вчерашнюю ночь. — И тут началось поганое. Те силы, что кормились этим проклятьем века, почувствовали, что кормушку убирают. И они… потянулись. Попытались прорваться. Превратить Густава из якоря в ворота. То, что вы видели на башне — это был не он. Это был лик того, что хотело войти. Голодная тень из-за порога. Он повернулся к Анне, и его жёлтые глаза были серьёзны как никогда. — И да, вы правильно дрожали. Это не был просто «большой монстр». Если бы оно закрепилось… Оно бы не просто крушило здания и убивало десятки одним ударом. Его рев был бы не из глотки, а из самой преисподни, и один только звук сводил бы с ума. Его взгляд сеял бы не страх, а чистое безумие. И оно бы питалось. Не плотью. Конфликтом. Яростью. Страхом. Каждым вашим ударом меча, каждой каплей ненависти в этом зале оно бы становилось сильнее. Оно бы раскачивало вас друг на друга, пока вы не перерезали бы глотки всем вокруг, а оно бы росло на этой бойне. Туссент стал бы первой жертвой. Потом — соседние земли. Потом… — Он бросил взгляд на карту мира, висевшую на стене. — Добралось бы до всех. Оно бы не остановилось, пока не обратило бы весь наш мир в одну большую, безумную бойню, из которой пило бы силу вечно. В зале стояла гробовая тишина. Даже младенец на руках у Анны казался замершим. Лица советников были восковыми. Капитан Дамьен побледнел ещё больше, его пальцы впились в костыль. Пальмерин стоял, опустив голову, его плечи напряглись под тяжестью нового, чудовищного понимания. Гильом перекрестился, его губы беззвучно шептали молитву. — Густав это понял в последний миг, — закончил Геральт, и в его голосе впервые за всю речь прозвучало что-то кроме сухого факта. Почти уважение. — Он не просто умер. Он захлопнул дверь. Своей волей. Послал тех, кто его мучил, куда подальше. Ценой всего, что у него осталось. Он сделал паузу, дав своим словам осесть, как тяжёлому камню. — Так что не обольщайтесь. Вчера была не победа. Это было отведение катастрофы. На волосок. Мы не герои. Мы — те, кому повезло. И Густав — тот, кто заплатил по счёту. Пока Геральт говорил, в зале можно было наблюдать всю гамму реакций. Граф Дондаль не шелохнулся, но его брови медленно поползли вверх, а к концу рассказа его лицо стало похоже на высеченную из мрамора маску напряжённого понимания. Лютик перестал даже делать вид, что запоминает — он просто слушал, открыв рот, а его пальцы бессознательно сжимали гриф лютни так, что костяшки побелели. Капитан Дамьен, казалось, вот-вот упадёт от тяжести услышанного. Советники перешёптывались, бросая испуганные взгляды в дыру на потолке, будто ожидая, что оттуда снова выглянет оно. Когда Геральт умолк, тишина повисла густая, как смола. Первым нарушил её граф Дондаль. Он негромко, но очень чётко произнёс: — Поромонт. Имя этого… окультиста. Оно должно быть стёрто из всех хроник. А все его труды — найдены и сожжены. Если, — он перевёл ледяной взгляд на советников, — они ещё не сгорели вчера. Анна кивнула, прижимая дочь к груди, как бы защищая её даже от этой памяти. — Да. Это будет сделано. Лютик, наконец выдохнув, прошептал: — И ни строчки в балладе об этой… тени. Только о грифоне. И о рыцаре. — Он кивнул Пальмерину. По спине у каждого в зале, от юного пажа до седого графа, побежали ледяные мурашки. Внезапно, все до одного отчаянно захотели одного: чтобы эта ночь, этот рассказ, этот образ «тени из-за порога» остались просто страшным сном. Чтобы утро, пусть хрупкое и оплаченное кровью, было настоящим. А та тьма — чтобы никогда больше не стучалась в их мир. — Что ж, Геральт, — голос Анны прозвучал мягче, вернувшись из мрачных сфер проклятий к земным делам. — Пока что ты можешь быть свободен. Дом «Корво Бьянко» по-прежнему твой, как и высшая награда Туссента — она сохраняется за тобой. — И моё сердце тоже, — промелькнуло у неё в голове, но губы не дрогнули. Она лишь чуть дольше задержала на нём взгляд, надеясь, что он прочтёт это между строк, в этой тишине, что повисла после её слов. Но Геральт был не из тех, кто хорошо разбирался в таких полутонах. Он внимал словам как есть: дом его, награда его, долг исполнен. — Задержись здесь на несколько дней, если ты, конечно, никуда не спешишь. Он кивнул, коротко и деловито. — Преблагодарен, ваша светлость. В этот момент граф Дондаль, всё ещё переваривающий услышанное, лишь оценивающе хмыкнул, одобряя решение племянницы. — А где та славная девочка, Лейла? — спросил Геральт, внезапно вспомнив. Анна улыбнулась, и в её улыбке была тёплая, материнская усталость. — Она… в моих покоях отсыпается после бессонной ночи. Нервное потрясение, знаешь ли. Ей передать что-нибудь? — Нет-нет, — ответил Геральт, и на его суровом лице мелькнула редкая, почти неуловимая мягкость. — Пусть спит. — Прежде чем ты уйдёшь, у меня ещё один сюрприз для тебя. И для моего дяди, — интригующе добавила Анна, и в её голосе зазвучали нотки чего-то знакомого Геральту — той самой капризной, театральной княгини, которую он знал раньше. — Хотя… он больше для дяди, чем для тебя. Она постучала костяшками пальцев по тыльной стороне ладони. Гильом и Пальмерин, будто ждавшие этого знака, синхронно развернулись и направились к резной дубовой двери в глубине зала. Все замерли. Через мгновение они вернулись, пропуская вперёд фигуру, до боли знакомую Геральту. В зал вошла женщина. Высокая, стройная, вся в чёрном платье без единого украшения. Её чёрные, как смоль, волосы были собраны в тугой, безупречный пучок, отчего её и без того светлое, бледное лицо казалось высеченным из мрамора. В её зелёных глазах читалась усталая отрешённость и привычная ко всему настороженность. Это была Сильвия Анна, старшая сестра Анны Генриетты, та самая, что когда-то встала на сторону Детльфа и была заточена за государственную измену. — Сильвия Анна!!! — раскатистый, полный неподдельного потрясения и радости крик графа Дондаля оглушил зал. Он, забыв о всех приличиях, крупными шагами бросился через зал и схватил племянницу в объятия, сжимая так, будто боялся, что она призрак. — Ну не надо, дядя, не надо, — попыталась вывернуться Сильвия Анна, её голос звучал раздражённо, но без былой язвительности. — Я уже давно не маленькая. Ты же знаешь, как я этого не люблю! Граф отступил на шаг, держа её за плечи, всматриваясь в лицо. В его глазах блестели непрошеные слёзы старого солдата. — Боги… Племянница… Сильвия Анна, поправив платье, перевела взгляд на Геральта. Её губы тронул почти что приветственный изгиб. — Привет, ведьмак. И всем присутствующим, — спокойно добавила она, обводя зал взглядом, в котором читалась привычка оценивать обстановку. Лютик, стоявший у колонны, не удержался и тихо выругался, поправляя лютню: «Вот это поворот…» — Не ожидал, ваша светлость, — ответил Геральт, и на его лице появилась та самая, редкая, понимающая улыбка. Он помнил её иначе — одержимой, жестокой, но и безумно преданной. Вид её здесь, в тронном зале, был сюрреалистичен. — Я её помиловала, — пояснила Анна Генриетта, глядя на сестру с тёплой, но усталой нежностью. — После той истории с Детльфом… В конце концов, семь лет прошло. Она отсидела свой срок в… достаточном уединении. — Вы уверены, что ей можно… — начал Геральт, не договорив, но смысл его сомнений — можно ли доверять? — повис в воздухе и был понятен всем. Граф Дондаль нахмурился, бросив на старшую племянницу изучающий взгляд. — Представь себе, ведьмак, — тихо, но твёрдо сказала Анна. — Родная сестра — это не любовник, который сегодня есть, а завтра нет. Все наши… недопонимания стали пониманием. Анна часто навещала меня там, где я была. Думаю, ты догадываешься. — Её намёк был прозрачен: «Страна тысячи сказок». Геральт кивнул, догадываясь. — Мы разговаривали обо всём. Даже о тебе… И поняли, что роднее, чем мы друг у друга, у нас просто нет. С момента смерти родителей. В зале воцарилось неловкое молчание. Геральт почувствовал, как взгляд Сильвии Анны скользнул по нему, оценивающе и без прежней ненависти. — Почему же к тебе приставлены рыцари? — вдруг спросил он, указывая подбородком на всё ещё стоявших позади неё Пальмерина и Гильома. Все опешили. Анна Генриетта покраснела и сердито посмотрела на своих верных воинов. — Я же сказала вам не сопровождать её, а следить! Следить, но не сопровождать как узницу! — Но… э-э… но, ваша светлость, — попытался оправдаться Пальмерин, смущённо потирая затылок. — Никаких «но»! Выполнять приказ! Рыцари, смущённо переглянувшись, отступили от Сильвии Анны и встали поодаль, приняв вид просто охраны зала. — Так-то лучше, — с лёгкой, едва уловимой ухмылкой сказала Сильвия Анна. — Спасибо, сестричка. — Она послала Анне воздушный поцелуй, и в этом жесте была странная смесь старой надменности и новой, ещё не привычной благодарности. — Я буду достойной тётей для твоей малышки, — уже мягче, почти мило добавила она, глядя на маленькую Геру. Анна Генриетта в ответ заулыбалась, и в её улыбке была та самая, давно забытая радость сестринской близости. Геральт, чувствуя, что в воздухе скопилось слишком много личных, семейных и сентиментальных токов, в которых ему не было места, сделал шаг назад и склонил голову в почтительном, но окончательном поклоне. — Ступай, ведьмак, — разрешила Анна, поймав его взгляд. — И, по возможности… узнай, пожалуйста, за Цидариса. Уж очень мы все переживаем. — Как прикажете. Он развернулся и медленно, не оборачиваясь, направился к выходу. Он чувствовал на своей спине десятки взглядов: оценивающий — графа Дондаля; внимательный, с лёгкой грустью — Анны; заинтересованный и насмешливый — Сильвии Анны; благодарный — рыцарей; и просто любопытствующий — всех остальных. Дверь за ним закрылась, отсекая мир дворцовых интриг, прощённых предательств и семейных драм. Выйдя на внутренний двор, Геральт остановился, давая глазам привыкнуть к дневному свету. Он поскакал не к главным воротам, а через служебные дворы, где ещё виднелись следы вчерашней бойни: засохшие пятна крови на камнях, сломанные древки копий, присыпанные песком. Воздух здесь был другим — пахло землёй, конюшней и далёким дымом. Его путь лежал не в «Корво Бьянко». Пока нет. Его путь лежал туда, куда вчера увезли Цидариса. Скорее-всего на кладбище, как бы это иронично и трагично не звучало - домой к Регису. Геральт галопом нёсся по городу, расталкивая людей, спешивших по своим делам. Люди, ещё не отошедшие от вчерашнего ужаса, с перепугу отскакивали в сторону, думая, что новая угроза уже на пороге и ведьмак ринулся её устранять. Город дышал болью — многие здания были повреждены: подрушенные стены, выжженные беспорядочным огнём и снарядами фасады, груды битого камня. Но уже кипела работа. Княгиня, видимо, отдала приказ с самого утра — жизнь брала своё. Плотники и ремесленники вовсю строгали брёвна, чинили крыши, звонко стучали топорами. Женщины отмывали от копоти и грязи стены домов и мостовые. Яркое туссентское солнце, без которого эти места и не мыслились, уже припекало спины трудящихся, обещая новый день, далёкий от кошмара прошедшей ночи. Воздух пах не дымом, а свежей стружкой, известкой и надеждой. Геральт не сбавлял хода. Он мчался на кладбище. На подъезде, среди старых кипарисов, он увидел небольшой отряд нильфгаардцев в походном снаряжении, стоявших неподалёку от могил. Это были люди боевой Эли — те самые, что перешли на сторону Туссента. Они стояли на посту, но в их позах читалась не боевая готовность, а напряжённое ожидание. Геральт въехал на территорию кладбища и резко осадил коня, спешившись. — Регис и Эли в склепе? — коротко бросил он, обращаясь к ближайшему солдату. — Да, господин ведьмак! — тот вытянулся, отдавая честь. Геральт уже переступил порог старинного склепа семьи Лонфалей, когда его окликнул тот же солдат, а за ним и весь небольшой отряд — человек сорок — уставился на него. — Мастер ведьмак! — голос солдата дрогнул. — Ну, скажите хоть вы нам… что это за уродище было ночью на крыше высокой башни? Геральт обернулся. Перед ним были не враги, а простые солдаты, пережившие ад. В их глазах читался не праздный интерес, а потребность понять, с чем они едва не столкнулись лоб в лоб. — Лучше не знать вам, ребят. И поскорее забыть, — отрезал Геральт, собираясь снова повернуться. — Мы настаиваем, господин! — твёрдо сказал другой, более старший. — Ибо оно ж нам теперь всем сниться будет! — Его слова тут же поддержал хор голосов. Они не требовали, они просили — как просят лекарства от гноящейся раны. Геральт вздохнул. Он смерил их взглядом и медленно кивнул. — Ладно. Я лишь немного изучал демонологию, — начал он, выбирая слова. — Но с уверенностью могу сказать: это было могущественное существо из другого мира. Не наше. Оно вырвалось наружу через тело проклятого, как гной через нарыв. — Почему оно смотрело на нас? — вдруг вставил молодой солдат, бледный как полотно. — Почему не напало сразу? — А чтобы было, — подхватил другой, — сил бы нам хватило его одолеть? Геральт посмотрел на них по очереди. Его жёлтые глаза были беспощадно честны. — Нет. Оно бы пожирало нас заживо. И мечи были бы бесполезны. Они только сделали бы его сильнее. Ни один воин не одолел бы его в честном бою. Если бы только… — он сделал паузу, — если бы какой-нибудь маг-окультист, знающий цену таким вещам, нашёл бы способ. Не убить. А договориться. Или загнать обратно. Он видел, как по рядам солдат пробежала дрожь. Они поверили. Поверили сразу. — Так… я и так уже много наговорил, — закончил Геральт, отводя взгляд. — Главное, что оно запечатано. И по идее… больше в наш мир не прорвётся. Сейчас я вынужден идти к своим. Он резко развернулся и шагнул в прохладный полумрак склепа, оставляя солдат на солнце. За его спиной ещё секунду висела тишина, а потом донёсся сдавленный, нервный голос одного из них: — Эти красные глазюки… Они точно мне приснятся… Геральт не обернулся. Он уже спускался по каменным ступеням в подземелье, навстречу запахам трав, лекарств и тишине, нарушаемой лишь прерывистым, тяжёлым дыханием. Геральт вбежал в прохладный полумрак склепа, и первое, что он увидел, заставило его на миг замереть. Боевая Эли сидела на грубом каменном стуле, откинувшись на спинку, с бокалом игристого вина «Эсту Эстат» в руке. Она смеялась — чистосердечно, заразительно, — слушая Региса. Тот стоял напротив, у своего импровизированного «богатства» — аккуратных стопок старинных книг и фолиантов, разложенных на соседнем саркофаге. Он что-то рассказывал, жестикулируя с изящной вампирской грацией, и на его губах играла улыбка. На центральном каменном ложе, служившем обычно для покойников, теперь лежал кто-то, прикрытый плащом. Рядом на полу темнело пятно засохшей крови. Геральт резко перевёл дыхание. — Где Цидарис? — его голос, резкий и напряжённый, разрезал уютную атмосферу. Регис и Эли обернулись. На лице вампира не было тревоги, лишь лёгкое сожаление, что прервали хорошую историю. — О-о-о, Геральт! Мой друг, ты как раз вовремя! — воскликнул Регис, поднимая свой собственный бокал. — Мы отмечаем отъезд! Он ловким движением налил ещё один бокал из стоящей тут же бутылки и протянул его Геральту. — Отъезд? — переспросил ведьмак, машинально принимая бокал, но не отрывая взгляда от пятна крови. — Да, — подтвердила Эли, и её глаза заблестели от возбуждения. — Мы с Регисом и гонцами Туссента едем в Нильфгаард. Доложить обо всём лично императору. И я чувствую, что это будет моей самой интересной поездкой в жизни. — Она ухмыльнулась, попивая вино, и её взгляд, полный тёплого вызова и восхищения, скользнул по Регису. Тот в ответ лишь улыбнулся чуть шире, кивнув Геральту. — Всё именно так! Геральт медленно опустил бокал на крышку ближайшего саркофага. — Тебя не смущает, — он указал подбородком на окружение, — что это склеп? И тебе, — он посмотрел на Эли, — Регис не упоминал о своей… маленькой тайне? Эли закатила глаза с таким видом, будто он спросил, мокро ли после дождя. — Расслабься, Геральт. Я и так всё знаю. — Она вдруг скорчила гримасу, пародируя, видимо, Региса: округлила глаза, оскалилась, издала шипящий звук: «Аррр!» — Это было больше похоже на раздражённую домашнюю кошку, чем на древнего хищника. Регис рассмеялся — тихим, бархатным смешком. Даже Геральт не удержался и обронил короткий, хриплый смешок. — Вы, ведьмаки и… вампиры, действительно другие, — продолжила Эли, уже серьёзно. — Наверное, это и сражает наповал таких властных женщин, как мы с… — она запнулась, покраснев едва заметно, но Регис и Геральт прекрасно поняли недоговорённое: с княгиней. — Благодарю, — тепло отозвался Регис, и в его глазах промелькнула искорка нежности. — А вот твой друг, бард… как там его? Лютик, кажется? — Эли скривила губы. — Вот такие льстивые губошлёпы меня не то чтобы отталкивают… а раздражают. Так, что хочется вломить как следует. Кстати, извини, что грубо обошлась с ним тогда, когда мы тебя искали. Надеюсь, его нос цел? — Всё в порядке, — успокоил её Геральт, и на его лице появилась лёгкая усмешка. — Ему полезно иногда. И тут Геральт, наконец, резко вернулся к главному. Он ткнул пальцем в сторону пустого теперь каменного ложа. — Где. Цидарис? Регис перестал улыбаться. Его лицо стало сосредоточенным, чуть печальным. — Его здесь больше нет, — загадочно произнёс он. — Где «нет», Регис? — уже с лёгким раздражением в голосе переспросил Геральт. — В нашем мире вообще? — В Туссенте, — уточнил Регис, поднимая руку в умиротворяющем жесте. — Он ушёл на рассвете. Как только смог стоять на ногах. Сказал, что уже попрощался с тобой тогда, когда приезжал в «Корво Бьянко»… помнишь, когда мы были с тобой и Лейлой? Геральт замер, затем медленно выдохнул, и с его плеч, казалось, свалилась тяжёлая, невидимая гиря. Облегчение смешалось с горечью. Цидарис жив. И он ушёл. Такова уж их стезя — пересекаться на кровавых тропах и расходиться в тишине. Пересекутся ли их пути снова? Теперь это было в руках судьбы. — А где наша маленькая проказница? — спросил Регис, меняя тему. — Она у княгини. Под присмотром, — коротко ответил Геральт. — Отлично, — срезюмировал Регис. — Передавай ей мой привет. — Кстати, насчёт того чудища на крыше… — снова начала Эли, её глаза заблестели любопытством. — Стоп, — резко оборвал её Геральт, поднимая руку. — Хватит. Ты далеко не первая, кто меня донимает насчёт этого с самого утра. Я ничего не хочу рассказывать по многу раз, — он сказал это с такой мёртвой, уставшей серьёзностью, что это прозвучало почти комично. — Спроси у своих солдат наверху, — добавил он, махнув рукой в сторону выхода. — Я им уже всё, что можно, рассказал. — Ну, ла-а-дно, — почти сердито протянула Эли, отхлебнув вина, но в её глазах читалось понимание. — Ну что, в путь? — с прежней лёгкой улыбкой сказал Регис, оглядывая свои книги, словно прощаясь со старыми друзьями. — В путь! — заключила Эли, решительно ставя бокал на каменный пол. Геральт кивнул. — Удачи вам. Они поднялись. Наверху, у склепа, солдаты Эли, заслышав шаги, мгновенно вскочили и построились. Лошади были уже оседланы. Регис и Геральт на мгновение задержались в дверях. Они обнялись — крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спине. — Не знаю, когда теперь точно увидимся, мой друг, — проговорил Регис, и в его голосе звучала лёгкая, философская грусть. — Это точно, — вздохнул Геральт, глядя куда-то вдаль, за кипарисы. — Береги себя. — И ты… И вы, — поправился Геральт, переводя взгляд на Эли. Та подошла и, без тени сомнения, стукнула его кулаком в плечо. Удар был крепким, чувствительным, даже для ведьмака — в нём чувствовалась вся сила и решимость этой женщины. — Ты крутой ведьмак, — просто сказала она, глядя ему прямо в глаза. Затем она ловко вскочила в седло своего коня. Регис, с привычной лёгкостью, уселся сзади, обхватив её за талию. Эли дёрнула поводья, её конь нетерпеливо вздыбился. — В Нильфгаард! — крикнула она своим людям. И отряд тронулся. Геральт стоял у входа в склеп, наблюдая, как они исчезают в переулках Боклера, увозя с собой часть недавнего прошлого и открывая новую, странную главу. Он остался один. С пустым склепом, пятном крови на камне и тишиной, которая наконец-то стала по-настоящему мирной. ——— Прошло четыре дня. Четыре долгих, странно тихих дня, которые Геральт провёл в «Корво Бьянко». На поверхности — спокойствие. Он латал забор, проверял запасы в погребе, точил мечи. Но ночи принадлежали не ему. Первой же ночью кошмар вернул его прямиком в ад дворцовой битвы. Он снова чувствовал липкий ужас, поднимающийся по спине, снова видел, как знакомые очертания грифона начинали корчиться и разрастаться в нечто неправильное. Но хуже всего были те два красных угля, что зажглись во тьме на вершине башни. Они не просто светились — они смотрели. Смотрели прямо на него, Геральта, выискивая что-то, оценивая. И в этом взгляде не было ни ярости, ни голода. Было холодное, безразличное любопытство, словно существо разглядывало букашек под увеличительным стеклом. Геральт проснулся с сухим ртом и сжатыми кулаками. На вторую ночь кошмар углубился. Та же сцена, те же горящие глаза. Но на этот раз монстр, всё так же пристально глядя вниз, внезапно отцепился от шпиля. Каменная кладка с грохотом поддалась, и исполинская тварь всей своей чудовищной массой рухнула вниз, прямо на двор. Геральт видел, как под ней исчезали, даже не успев вскрикнуть, Пальмерин, Гильом, Карл, фигуры солдат… Эли, Цидарис… Сдавленный рёв застрял у него в горле. Он отпрыгнул в последний миг, чувствуя, как воздух выбивает из лёгких взрывной волной. Его сковала ледяная ярость — ярость от полной, беспомощной потери. Он развернулся к груде тел и обломков, из которой уже поднималось это нечто, и его пронзил уже не страх, а чистая ненависть. С рыком, которого никогда не издавал наяву, он с разбегу выбросил вперёд обе руки. Из его ладоней хлынул не сноп искр, а сплошной, бешеный поток адского пламени, «Игни», выжигающий душу. Огонь обрушился на монстра, пожирая тьму вокруг… и ничего не причиняя. Чудовище медленно повернуло к нему свою безликую голову, и разверзшаяся пасть не зарычала — она втянула в себя весь поток огня, как бездонная яма поглощает ручей. Геральт почувствовал, как его собственная сила, его ярость, его сама жизнь высасываются через этот знак. Он пытался оторваться, но не мог. И в тот миг, когда последняя искра была поглощена, а в нём самом осталась лишь ледяная пустота, монстр издал короткий, довольный гул. Геральт проснулся резко, с таким чувством, будто его вырвали из петли. Его тело покрыла лёгкая, липкая, совершенно неестественная для ведьмака испарина. Третья ночь была самой разрушительной. Монстр, оторвавшись от башни, не падал. Он влетел в неё, сокрушая древний камень, а затем взмыл в задымленное небо и начал кружить над Боклером, методично разрушая здания одним ударом крыла или хвоста. И он говорил. Не словами, а какими-то гортанными, многослойными звуками, которые впивались в уши физической болью и несли в себе смыслы, от которых кровь стыла в жилах — обещания распада, вечного холода, растворения воли. Башни падали, погребая под собой солдат, гвардейцев, горожан. А затем монстр развернулся и устремился к той самой башне, к окну с теплым светом. Геральт, увидев это, с криком бросился наперерез, но он был лишь муравьём. Массивная тварь пронеслась мимо, и её крыло, словно лезвие гигантской косы, снесло верхние покои вместе с башней в облаке пыли и щебня. Геральт упал на колени, и из его груди вырвался нечеловеческий вопль отчаяния и ярости. Он вскочил, выхватив меч, и с тем же воплем бросился на спину отдаляющегося чудовища — одинокий, бессмысленный, героический жест. И погиб. Снова проснулся — уже под утро, с солёным привкусом на губах и дрожью в пальцах. И тогда, едва он успел отдышаться, оправиться от видений, снаружи послышался громкий стук, а затем — тяжёлые удары по двери. Геральт не успел даже подойти, как массивная дубовая дверь с треском поддалась, и в дом вломились не враги, а… рыцари. Пальмерин и Гильом, оба бледные, с огромными синяками под глазами, словно не спали неделю. За ними топтались ещё несколько рыцарей, их обычно гордые осанки были сломлены усталостью. — Успокойтесь, — грубо сказал Геральт, ещё не до конца отбросив остатки кошмара. — Что стряслось? — Мы уже несколько дней видим почти один и тот же сон! — горланил Пальмерин, его голос был хриплым от недосыпа. — Как тот монстр, что смотрел на нас свысока, всё рушит и убивает нас, забирая души после жизни в преисподнюю! — Гильом и остальные рыцари мрачно кивали, их лица были красноречивее любых слов. — Не только вам, — тихо сказал Геральт, отводя взгляд к потухшему камину. — Значит, у тебя тоже? — Пальмерин уставился на него с немым изумлением. — У ведьмака? — Я не люблю повторяться, барон, — сухо бросил Геральт, но в его тоне не было прежней отстранённости, была та же усталость. — Во дела! — воскликнул Гильом. — И как быть нам? Мы уже все вымотались, вон, смотри, мешки у всех под глазами — хоть бери, да грузи! Метода нет никакого! — Вот и пришли к тебе, — продолжил Пальмерин, уже почти умоляюще. — Может, травки какой знаешь, чтобы сон успокоить и духов злых отогнать? Геральт вздохнул, потирая переносицу. — Я не травник и не знахарь. По идее, это должно пройти у всех постепенно. Я уже говорил, что то, с чем мы столкнулись, было из… крайне негостеприимных миров. Возможно, через глаза оно передало, вселило в нас этот ужас злонамеренно. Чтобы мы так быстро не забыли. Чтобы мы боялись. Возможно, это и объясняет тот факт, почему оно не напало сразу… — он говорил медленно, собирая мысли, и его предположение звучало жутко логично. Потом он резко поднял взгляд на Пальмерина. — Ты ближе к княгине сейчас, чем я. Скажи… её беспокоят кошмары? И тех, кто пришёл позже? После того, как Густав умер на руках у тебя? Пальмерин нахмурился, затем его лицо прояснилось от понимания. — Нет! Точно нет! Анна, Вивиенна, даже та… сестра её, Сильвия Анна, — они спят спокойно! И фрейлины, и служанки, что были внутри! Их это не мучает! Геральт кивнул, и в его жёлтых глазах вспыхнула странная смесь облегчения и подтверждения собственной теории. — Вот это тебе и доказательство, Пальмерин. Контакт был через глаза. Их — невозможно запомнить, не заплатив ценой. Хвала судьбе, что она дала время Анне и её близким не смотреть на этот ужас… — Он замолчал на секунду. — Честно… мне даже радостно от этого. — Не беспокойтесь, — сказал он уже твёрже, обводя взглядом измученных рыцарей. — Постарайтесь перетерпеть. Это должно наладиться. Сила таких впечатлений со временем стирается. — Ладно! — Пальмерин выдохнул, и часть напряжения, казалось, покинула его мощные плечи. — Спасибо за… моральную поддержку, мастер Геральт. Он развернулся к своим людям, и его голос, ещё недавно полный страха, снова зазвучал с привычной, командной силой, обретая новые, стальные нотки. — Мужайтесь, доблестные рыцари Туссента! Это испытание через сновидения нам надлежит пройти всем, кто столкнулся в ту ночь с ужасом! Даже ведьмаку, видите? Не только нам одним! Мы — выстояли в бою! Выдержим и в своих мыслях! Рыцари слушали, и в их усталых глазах медленно разгорался огонёк не страха, а вызова. Да, это была не физическая битва, но битва снов. И они были не одиноки. Они поравнялись с Геральтом и поочерёдно, крепко, по-мужски, пожали ему руки. Молча. В этом рукопожатии было больше благодарности и понимания, чем в любых словах. Затем они развернулись и покинули поместье, уже не кучкой испуганных людей, а группой воинов, готовых сразиться с призраками в собственных головах. Геральт закрыл выломанную дверь как смог, прислонив к ней тяжёлый сундук. Он подошёл к окну и смотрел, как они удаляются по дороге. Впервые за четыре дня в его душе, отягощённой кошмарами, появилось нечто вроде тихого, хрупкого спокойствия. Они были вместе в этом. И это, возможно, и было единственным противоядием. Прошло ещё пару дней. Сны поутихли, ночи стали поспокойнее, но в душу Геральта заползло иное беспокойство — тихое, назойливое. Он всё откладывал визит ко дворцу, хотя желание увидеть Анну, поговорить с ней не как с правительницей, а как с той самой женщиной, грызло его изнутри. Он хотел спросить совета, сам не зная, о чём: оставаться ли, уезжать ли, и если уезжать — куда? Мир за пределами Туссента казался теперь каким-то чужим, размытым. Под поздний вечер он сидел у камина в гостиной «Корво Бьянко», рассматривая разложенные на столе портреты. Цири, с её озорным, непокорным взглядом. Весемир — строгий и мудрый. Суровые стены Каэр Морхена. И… рисунок, сделанный наспех, но с удивительной точностью передававший пейзаж: цветы невероятных оттенков, сказочные деревья и вдали, почти сливаясь с ландшафтом, фигурка в пышном платье — гуляющая княгиня в Стране тысячи сказок. Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он замер, мысленно готовясь к очередному ночному визиту Пальмерина или кого-то из его рыцарей, кого ещё одолевали остаточные кошмары. Он ждал грубого голоса, но услышал другой — тихий, сдержанный, принадлежащий самому лучшему, самому желанному и самому недоступному в этот миг человеку. — Геральт… это Анна, — полушепотом произнесла она за дверью. Сердце его ёкнуло. Он поспешил открыть. На пороге, как в ту самую, памятную ночь пять лет назад, стояла она, закутанная в тёмный плащ с капюшоном, наброшенным на голову. В её руках, а не на руках, была небольшая, аккуратно закутанная корзинка. Она оглядывалась по сторонам, словно проверяя, не следят ли за ней. — Ваша милость… — вырвалось у него почти машинально, его взгляд прилип к корзинке. — Оставь это для официальных визитов, — отрезала она, проскальзывая внутрь и снимая капюшон одной рукой, другой бережно прижимая корзинку к себе. Её волосы, распущенные, пахли ночной прохладой, лавандой и… молоком. — Чем обязан в столь поздний час? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, скрывая безумную, глупую радость, что охватила его при её виде, и странное тепло, разлившееся в груди при виде этой маленькой ноши. Но Анна не стала играть в церемонии. Её лицо, освещённое огнём камина, было усталым, но в глазах светилось что-то тёплое и решительное. — Ах, мой ненаглядный, — вздохнула она, и в её голосе прозвучала вся та нежность, что копилась эти долгие дни. — Я так соскучилась. И она не могла уснуть без тебя, — она приподняла край одеяльца в корзинке, и Геральт увидел крошечное, спящее личико. Малышка Гера посапывала, её пухлые щёчки розовели в тепле комнаты. Осторожно поставив корзинку на массивный дубовый стол рядом с портретами, Анна бросилась ему на шею, обнимая так крепко, будто боялась, что он испарится. Геральт замер на миг, потом его руки сами обняли её, прижали к себе. Он вдохнул её запах — естественный, живой, с примесью тех самых дорогих, вкусных цветочных духов и этого нового, сладкого молочного аромата материнства, что навсегда остались для него запахом Туссента, запахом нее и всего, что с ней связано. Они стояли так, не говоря ни слова, пока наконец не отпрянули друг от друга, но не отпуская до конца — её руки остались на его плечах, его — на её талии. Его взгляд снова упёрся в корзинку. — Не бойся, она крепко спит, — улыбнулась Анна, видя его напряжённость. — Выносливая, как мать. — Геральт, у меня масса новостей, — сказала она, переводя дух и бросая беспокойный взгляд на спящую дочь, будто проверяя, не разбудили ли они её. — Даже не знаю, с чего начать… — Начни с Герольда, — неожиданно для неё вставил Геральт, тоже понизив голос до почти шёпота. — Регис и Эли с твоими гонцами отправились в Нильфгаард прямиком к императору с докладом. — Да, — кивнула Анна, её лицо стало серьёзным, деловым. Она опустилась в кресло у камина, поставив корзинку рядом с собой на пол, в пределах досягаемости руки. — Мои гонцы уже вернулись с ответами. Лорд Герольд больше не лорд. Его лишили полномочий, понизили до сержанта-сотника, отобрали земли и все привилегии за самосуд над Туссентом и… за смерть по неосторожности другого лорда, Седрика. Теперь его место на линии фронта, где подальше. Но он просил у императора официальное разрешение навещать дочь в Туссенте раз в полгода. Император, скрепя сердце, согласился. И я… я тоже. — Она вздохнула, её рука инстинктивно потянулась поправить одеяльце в корзинке. — Но помимо этого, Эмгыр был ошеломлён, узнав, что ты был впутан в «государственные дела», нарушив ведьмачий нейтралитет, и, цитата, «проявил любовную интригу в Туссенте, связанную с текущей властью». То есть со мной. — Она произнесла это с лёгкой, горькой иронией. — Ты обязан покинуть эти земли до завершения расследования как минимум на год. Это приказ императора. Цена за дальнейшую… «плодотворную дружбу» между Нильфгаардом и Туссентом. Она замолчала, глядя на него. В её глазах, отражавших огонь камина, плескалась грусть и сожаление. — Честно говоря, я этому не особо рада. Потому что мне дико не хочется, чтобы ты уезжал. Но… после всего, что было, — её взгляд скользнул по корзинке, — мне больше не хочется подвергать Туссент новой опасности, обострять отношения. Люди заслужили тихую жизнь с виноградом и вином. Поэтому как княгиня… я обязана проявить принципы. Надеюсь на твоё понимание. Геральт слушал, не меняя выражения лица. Внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый ком. Год. Цельный год. Но он видел правду в её словах, видел груз ответственности на её хрупких плечах, видел эту маленькую, спящую жизнь, ради которой она готова на любые компромиссы. Он медленно, одобрительно кивнул. — Понимаю. Это мудро. Он не стал спорить, не стал доказывать свою «нейтральность». В контексте имперской политики он был просто разменной монетой, условностью, которую нужно соблюсти. Облегчённая его реакцией, Анна продолжила, её тон стал светлее, но она по-прежнему говорила тихо, почти шёпотом: — Я выпустила и помиловала всех, кого Герольд и его дружки пленили, ища тебя. Даже того художника, который нас тогда выдал… в нашу последнюю ночь здесь, когда он принёс тебе эти картины. — Она кивнула на стол с портретами. — Я восстановила его репутацию. Он теперь как щенок, во всём пытается угодить и задобрить. Фу, аж бесит, — она улыбнулась, ища ответную улыбку на его лице. Геральт позволил уголку рта дрогнуть. — Лютик сказал, что останется здесь, пока не сочинит достойную и красивую балладу, которая будет играть во всех наших тавернах и дворах. — Его там, в Новиграде, ждёт Присцилла, — сухо подметил Геральт, тоже почти не издавая звука. — Вернём его ей! Обязательно. В целости и сохранности, — ухмыльнулась Анна. — Что касается Лейлы… она будет жить при дворе. Я сделаю из неё настоящую фрейлину. К тому же, пока растёт Гера, ей нужна будет хорошая подруга и поддержка, несмотря на разницу в пять лет. — Поддерживаю, — одобрительно, так же тихо, сказал Геральт. — Думаю, при дворе ей будет самое место. И мне… спокойнее. — Я договорилась с дядей, Дондалем. Он поживёт с нами несколько лет, будет помогать мне и моей растущей девочке. На пару с Сианной, — продолжала Анна, и её лицо снова озарила улыбка, но на этот раз с лёгкой закаткой глаз. — Правда, Вивиенна, видя, что мы с Сианной сблизились, ревнует меня к ней ужасно! Вечно ссорятся по мелочам, как две кошки на крыше. Но это… даже мило. По-своему. Словно семья. Она замолчала, глядя на него. Огонь камина играл на её лице, делая его одновременно юным и умудрённым. Из корзинки донёсся тихий, сонный писк. Анна мгновенно наклонилась, покачала корзинку, и писк прекратился. То письмо, что ты оставил пять лет назад... Я всё-таки забрала его отсюда. — Она достала из складок платья сложенный лист пергамента, почти не тронутый временем, лишь чуть пожелтевший по краям. Геральт взяв его в руку, ощутил странную тяжесть прошлого. — Я тогда и я сейчас... это уже совсем другие люди, — произнёс он задумчиво. Он щёлкнул пальцами, и на кончике его указательного пальца вспыхнул маленький, ровный огонёк, осветив на миг знакомые строчки. Анна вздрогнула от неожиданности. — Всё никак не привыкну к этой твоей магии, — с улыбкой и искорками в глазах сказала она. Геральт улыбнулся в ответ, глядя на неё, а потом поднёс огонёк к уголку письма. Бумага задымилась, вспыхнула и быстро сгорела у него в пальцах, обратившись в пепел, который он стряхнул в камин. — Может, ну их всех? — тихо предложил он, обнимая её и прижимаясь губами к её волосам. — Останусь в Туссенте. Затеряюсь где-нибудь, как Цидарис, когда сделал вид, что ушёл. Будем встречаться в условленном месте. О котором знали бы только ты и я. Под покровом ночи. — Ах, Геральт... Я бы тоже этого хотела... но уже завтра нильфгаардцы с новым командованием будут здесь. Будут проводить расследование. Сколько это займёт времени — не знаю, но знаю, что обязана большую часть времени проводить с ними. К сожалению, тебе необходимо уехать. Как бы нам этого не хотелось. Ради всеобщего блага, мой ведьмачий рыцарь... К тому же, император сам обещал нанести визит в течение этого года... — Ну-ну, — сухо, но без злобы отозвался Геральт на весть о визите императора. — Я уверена, что всё наладится теперь... Мы с Герой всегда будем тебя ждать... — Она прижалась к нему в ответ. И тут вспомнила, что Геральт упомянул Цидариса. Отпрянув и посмотрев ему в глаза, спросила: — А что же стало с Цидарисом? — Его здесь больше нет... — сказал Геральт, почти скопировав интонацию Региса. — Как нет? Среди живых? — с ужасом прошептала Анна. — Среди туссенцев, — уточнил Геральт, и Анна выдохнула с облегчением. — Значит, он выжил и ушёл... — Да. Регис — не просто учёный, но и отменный медик. Анна улыбнулась. — Я рада, что вы с ним примирились. — Он многое извлёк из этого опыта. И многое понял. Я уверен. — Твой медальон... — вдруг вспомнила Анна и, медленно достав из-за ворота платья тонкую серебряную цепочку, сняла её с себя. На ней висел знакомый серебряный волк. — Он придал мне сил. Даже во время родов... он и впрямь магический... — Оставь его, — сказал Геральт мягко, замыкая её пальцы вокруг амулета. — Я надену медальон Весемира. Этот... пусть будет моим даром тебе, родная. И ей. К её глазам снова подкатились слёзы, но теперь это были слёзы тихой, светлой благодарности. — Давай эту ночь проведём втроём... Они бережно взяли Геру из корзинки и уложили в середину широкой кровати, а сами легли по бокам, как стражники, как два берега у тихой реки. Девочка в кружевной пижамке дергала ножками и ручками, смотря на них поочерёди своими ясными, бездонными глазами, а потом постепенно, под мерное дыхание обоих, её веки сомкнулись. Они смотрели друг на друга через спящее дитя, и постепенно, поддавшись усталости и непривычному покою, уснули тоже — он, прислушиваясь к двум разным ритмам сердца, она — уткнувшись носом в его плечо. Наутро Геральт проснулся первым, от крика петуха со соседней фермы. Рассветное небо за окном было цвета размытой сирени. Он осторожно, высвободился из-под руки Анны, укрыл её и Геру одеялом, ещё тёплым от их общего тепла. Собрал провизию без лишнего шума — сушёное мясо, хлеб, несколько яблок. Наполнил флягу водой и вином. Снарядил Плотву, проверив подковы и упряжь. Окинул взглядом поместье, виноградники, розовые в первых лучах солнца холмы — эту дивную, хрупкую игрушку, которую он помог отстоять. Он снова вошёл в дом. Анна спала, прижимая к груди его подушку, словно обнимая кого-то во сне. На её лице была умиротворённая улыбка. Гера, свернувшись калачиком, посапывала рядом. Он думал уйти, не будя. Просто раствориться, как часто делал. Но не посмел. Не с ней. Он склонился над ней и мягко, очень мягко потряс за плечо. — Анна. Она не сразу поняла, где находится, по привычке пробормотала сквозь сон: — Марта, разбуди через час... — Это Ге-ра-льт, — нежно проговорил он. — Ах... любимый... — она открыла глаза, и в них мелькнуло понимание, а за ним — мгновенная грусть. — Мне пора. Я уже уезжаю. Она с неохотой, но без протеста поднялась, пошла умыться прохладной водой. Потом взяла проснувшуюся и завозившуюся Герочку, которая уже явно хотела есть, и, не стесняясь его, стала кормить грудью, устроившись в кресле у окна. Геральт вначале отвернул взгляд, потом взял с полки первую попавшуюся книгу — трактат о целебных травах Туссента — и стал бесцельно листать её, украдкой наблюдая за ними. Анна, улыбаясь, смотрела то на него, то на дочь, жадно сосущую молоко. В этой простой, вечной сцене была такая полнота жизни, от которой у него свело грудь. Через время, когда Гера наелась и снова задремала, они вышли. Дошли до развилки у каменной ограды поместья — одна дорога вела в Боклер, другая — на север, прочь из долины. Они остановились. И, словно сговорившись, страстно, жадно, на прощанье поцеловались, вбирая в этот поцелуй всю боль разлуки, всю нежность прошедшей ночи и ту смутную надежду, что теплилась где-то в глубине. Потом отпрянули, смотря друг другу в глаза, стараясь запомнить каждую черту. — Удачи тебе, мой Белый Волк. — До встречи, любовь моя. Береги себя. Обеих. В этот момент он увидел вдалеке, на дороге из города, приближающуюся неприметную карету с гербом Туссента. — Это, наверное, за тобой, — сказал он, кивнув в ту сторону. Анна обернулась. — Да. Это Виви, — с лёгкой, понимающей улыбкой сказала она. И затем, словно боясь, что рассудок возьмёт верх над сердцем, она снова, резко, взяла его за голову и поцеловала — уже не страстно, а властно, почти по-княжески, ставя в этом поцелуе печать не «прощай», а «до свидания». Потом развернулась и поспешно зашагала навстречу карете, оборачиваясь через каждые несколько шагов. — Обязательно приезжай! — бросила она на последок, уже почти у экипажа. Дверца кареты открылась, и Вивиенна, с лёгким, едва уловимым кивком Геральту, приняла из её рук корзинку с ребёнком, пропуская княгиню внутрь. Извозчик тронул поводья, и карета медленно двинулась в сторону города, поблёскивая на восходящем солнце. Анна высунулась в окошко, и её последний взгляд — тёплый, печальный, полный обещания — Геральт поймал и унёс с собой. Он вскочил в седло Плотвы, ещё раз окинул взглядом «Корво Бьянко», розовые холмы, уходящую карету. И тронулся шагом на восток, к выходу из этих дивных, слишком прекрасных для него земель. На его лице, обращённом к восходящему солнцу, играла не усталая гримаса отшельника, а лёгкая, едва уловимая улыбка. Улыбка человека, который знает, что оставляет часть своего сердца позади. Но знает и то, что сердце это — в надёжных руках. И что дороги, сколько бы они ни вились, имеют свойство не только разводить, но и снова сводить. Обязательно сводить. Конец.