Ravish

***

Доктор Хонда сам на это подписался, но это не значит, что оно ему нравится. До последнего времени врачей-омег, учителей-омег, инженеров-омег и омег-руководителей просто не было. Совсем. Однако все меняется — медленно, но верно. Он — единственный постоянный врач-омега в местной больнице, а директор начальной школы — единственный омега в школьном совете, а еще есть омега-адвокат, который живет в городе, но часто появляется у них в суде; хотя в последнем случае доктору Хонда иногда думается, что омегам лучше оставаться в более подчиненных ролях, если это не позволит выплеснуть их гнев на незаслуживающих этого жертв. Как единственный врач-омега, он принимает других омег, когда те страдают от насилия, физического или сексуального. Конечно, если он уже занят срочным пациентом и придет еще один, прием проведет врач-альфа, но только с согласия омеги и в присутствии как минимум двух омег-медбратьев. «Прекрасный пол» — слова архаичные; но есть в омегах неоспоримая утонченность, которую, по мнению доктора Хонда, глупо игнорировать. Им требуется ласка, в которой альфы — по природе своей или благодаря воспитанию, об этом идут споры — по большей части не нуждаются. Поэтому, когда Феличиано и Ловино Варгасов приводят в его кабинет, и Ловино крепко обнимает брата, словно тот может распасться на части в любую секунду, доктор Хонда медленно встает и говорит еще более мягким тоном, чем обычно: — Здравствуй, Феличиано. Все будет хорошо. Обещаю, я не сделаю ничего, что могло бы причинить тебе боль. Ты мне доверяешь? Феличиано смотрит сначала на брата, затем на врача. И едва кивает, закусив губы, как будто боится, что ужасные чувства внутри него могут выйти наружу. И конечно, у них никогда не бывает недостатка в диагностических наборах для жертв изнасилования. Это специально: как можно вынести мысль о том, чтобы просить трясущуюся, плачущую жертву ждать часы или даже дни, пока пришлют необходимое? И все же больно думать, что такое постоянное снабжение необходимо; что каждый из этих наборов для судмедэкспертизы когда-нибудь будет использован, что Судьба, возможно, уже пометила их именем и датой. Доктор Хонда раскладывает на полу белую простыню: — Тебе придется раздеться. Феличиано, сам того не осознавая, заламывает руки: — Мне вернут одежду обратно? — Это та одежда, которая была на тебе, когда это произошло? Феличиано качает головой, опустив взгляд в пол. Ловино добавляет: — Мы уже отдали те вещи полиции. По дороге в больницу они сделали остановку, чтобы передать их, и лицо Гилберта исказилось от быстро спрятанного отвращения, когда он взял белыми перчатками пару рваных трусов. Он предложил позвонить Роману, когда отвез братьев в больницу (еще он предложил проводить их, но Ловино не хотел, чтобы к ним было приковано слишком много внимания, даже несмотря на то что Гилберт был без формы), поэтому тот отказался. Он знал, что ему нужно сделать все самому — и доказать себе, что он может справиться с этим, больше, чем когда-нибудь. Поэтому, когда доктор Хонда спрашивает: — Было бы менее неловко, если бы твой брат вышел? Ловино быстро отвечает: — Мне нужно позвонить — д…дедушке, Фели. Он должен знать. Все слышат, как он спотыкается. Ловино не называл своего приемного опекуна дедушкой с тех пор, как был ребенком, но называть его преподобным в присутствии доктора кажется излишне холодным. Возможно, именно эта крошка теплоты по отношению к альфе, от которого Феличиано никогда не видел ничего плохого, заставляет его сказать: — Хорошо. Ловино сбегает, закрывая за собой дверь. Пока Феличиано снимает с себя одежду, доктор Хонда держит взгляд прикованным к документам, которые ему нужно заполнить, потому что, по его опыту, переход от одетости к обнаженности — самая унизительная часть. Он записывает возраст, пол, вес, рост Феличиано, дату его последней течки. Феличиано тут что-то бормочет, и доктору Хонда приходится просить его повторить. — Тогда же, когда у брата, — говорит он, дрожа в вечно холодной комнате. — Мы синхронизировались. Доктор Хонда не удосуживается указать на то, что репродуктивная синхронизация — это миф; это не означает, что у двух омег, особенно одного возраста, не могут совпадать циклы. — Это упрощает задачу, — роняет он, добавляя строку к своим пометкам. Если у Ловино начнется течка, а у Феличиано нет… Но будем решать проблемы по мере их поступления. Доктор знает ответы на эти вопросы, но все равно их задает: Делали ли вам операции? Проходите ли вы лечение у психотерапевта? Принимаете ли вы какие-нибудь лекарства? Подвергались ли вы сексуальному насилию раньше? А теперь то, что он ненавидит, потому что после того, как все это произошло, жертву нужно снова подвергнуть насилию. Он задает вопрос беспристрастным тоном, почти как робот, потому что, если он будет казаться просто компьютером, всего лишь воплощением этой бумажной волокиты, признание страшной правды покажется не таким уж унизительным. — Где произошло проникновение? Феличиано не открывает рта и не поднимает взгляд. Он просто проводит дрожащей рукой между ног, и когда доктор Хонда уточняет: — Вагинально? — он несчастно кивает. Доктор наклоняет голову. Он медленно обходит Феличиано, внимательно всматриваясь в его кожу. В медицинской школе его за это ругали, но он смотрит на тело так, будто это статья, которую он вычитывает, или тарелка, которую он моет. Если что-то не так, он должен принять это к сведению и подумать, как лучше исправить. Устранение человеческого фактора, когда это возможно, — вот как доктор Хонда добился признания, не изменив своей профессии; не потому, что ему стыдно, а потому, что его глубоко ранит видеть такую ​​боль в других, даже если это чужие люди. Не раз посреди ночи он вскакивал в постели: он должен помочь! Работать с человеческим телом и быть перфекционистом просто невозможно. Нет черного и белого; края всегда будут рваными, сколько бы вы их ни ровняли и ни разглаживали. — Поднимитесь на стол, пожалуйста, — просит доктор Хонда. — Нужна помощь? — Н-нет. — Феличиано забирается на смотровой стол, под ним шуршит одноразовая салфетка. Доктор Хонда видит, как дрожит его грудь, как глаза бегают по комнате. Он ничего не может сделать; единственное, что можно сделать, — просто пережить это и позволить семье и психологу помочь Феличиано пережить последствия. — Сейчас я выключу свет. Однажды один омега закричал, когда комната погрузилась во тьму, поэтому теперь он тщательно рассчитывает время. Свет выключается, в ту же секунду включается ультрафиолетовая лампа. Лежа в его руке, она освещает комнату, пока он водит ей над кожей Феличиано, ни разу его не касаясь. — Чт… — Феличиано откашливается, но слова не звучат менее неровно. — Это для чего? — ДНК. Какая благословенно расплывчатая аббревиатура, с помощью которой можно скрыть потенциальные триггеры: слюна и сперма. Доктор Хонда машет волшебной палочкой над каждым сантиметром тела Феличиано, затем молча записывает выводы. Он обнаруживает, что ему хотелось бы остаться в эстетически привлекательных фиолетовых тенях, чтобы им не приходилось переходить к той части, которую он действительно ненавидит, той, которую каждая мирская жертва боится такой страстно, что может вообще никогда не сообщить о нападении. Доктор Хонда молча выдыхает и отставляет лампу. — Я сейчас включу свет, хорошо? Они оба щурятся от резкого яркого света, и, когда Феличиано видит зеркало в руке доктора Хонда, он закрывает глаза, предпочитая непознаваемую тьму отвратительной реальности.

***

Ловино приходится трижды набирать на мобильный — преподобный приобрел его совсем недавно и до сих пор часто не справляется с мелкими кнопочками, — прежде чем тот отвечает. Ловино кажется, что тревога, терзающая живот, уже утихла, но, как только гудки прекращаются, сердце начинает биться быстрее. — Прости, Ловино! Помогал детям рисовать фрески, у них отлично получается. Кажется, у этой штуки снова выключен микрофон, или ты молчишь? Молчать нельзя сказать? Он чувствует то самое ощущение, когда идешь по карнизу или подъезжаешь на авто к пешеходному переходу. Нездоровая тяга к опасности, но в данном случае — все наоборот. Ловино мог просто ничего не говорить, мог не сообщать ему эту плохую новость. Тогда ему просто придется сделать это позже. В этом нет никакого смысла. Он спрыгивает с карниза: — Кое-что… Произошло кое-что ужасное. Это уместная фраза? Звучит банально. Как будто он снимается в мыльной опере, или в пляжном эпизоде, или в рекламе автостраховки. Он задается вопросом, не стал ли он навсегда бесчувственным из-за своей тактики выживания, заключающейся в том, что он никогда ни в чем не питает надежд и никогда ему нет ни до чего дела настолько, чтобы пострадать от неудачи. Почему ему не хочется плакать? Он сломан? — Что? — Голос Романа звучит очень близко, напряженно. — В чем дело? Когда мимо проходит медсестра, Ловино отворачивается от нее и смотрит на плакат с дезинфицирующим средством для рук. — Вчера вечером Феличиано изнасиловали. Он сейчас на освидетельствовании. Мы уже обратились в полицию. Тишина. Затем: — Он… Он в порядке? Ты в порядке? Контраст этого ответа и предыдущего, такого тонкого, и слабого, и наполненного шокирующим неверием… Сердце Ловино болит, но это все еще не то чувство, которое он должен испытывать. Это вина за то, что он стал вестником кошмара, постигшего их семью. — Мы в порядке, — говорит он, задаваясь вопросом, кто украл его голос и заменил его этим — легким всхлипыванием испуганного маленького мальчика-омеги. — Я еду, — говорит преподобный с новой решимостью. До сих пор Ловино никогда по-настоящему не чувствовал праведного гнева альфы, защищающего от опасности тех, кого он любит. Он этого не видит, как и встревоженные дети, рисующие в зале, но Роман Варгас сжимает кулаки так сильно, что дрожит всем телом. Только по милости Божией он не испачкал костяшки пальцев о гипсокартон. — Я приеду как только смогу. Оставайся там, ладно? Я приеду. Все будет хорошо, Ловино. И вместе с этим заверением высшей силы, с принятием преподобным ответственности со слепой уверенностью, которой Ловино никогда не обладал, — он заливается слезами.

***

Франциск не может унять дрожь в руках. Гилберт удаляет из сканера третью копию отклоненных отпечатков. — О-кей, — устало говорит он, — давай попробуем еще раз. Франциск вытирает пальцы предоставленной салфеткой, на которой уже больше чернил, чем ткани. Пот на ладонях не сильно помогает ситуации. Но это все, что он может сделать, чтобы удержаться и не дышать слишком часто. Ах да, снова появилась тошнота от похмелья; он подозревает, что головная боль не за горами, отчего его охватывает беспокойство. И, вишенкой сверху, в глубине сознания звучит голос: «Ну что за страдалец. Бедняга. А знаешь, что чувствует Феличиано?» Нет, не знает. Он совсем не знает Феличиано. Он едва помнит, когда в последний раз его видел. И все же, вот он, здесь. Заключен под стражу — «и номерок оформят», — сказал Гилберт, как будто это гребаная гостиница для отдыха — за изнасилование. — Чем скорее мы с этим покончим, тем скорее сможешь поговорить с адвокатом, — говорит Гилберт. Как будто это то, чего Франциск с нетерпением ждет. Он снова расслабляет руку, и Гилберт энергично прокатывает по бумаге подушечки его пальцев в чернилах. Каждый квадратик листа наполнен темными завитками. Франциск пытается проследить завитки взглядом, но все как в тумане. Гилберт подает лист в сканер, и тот наконец принимает отпечатки. Франциск знает, что они войдут в базу данных, и теперь его всегда можно будет опознать, если снова окажется злодеем. «Если только не сгорю заживо», — думает он, наблюдая, как пальцы Гилберта тыкают по клавиатуре, вводя личную информацию (рост, вес, цвет глаз — вещи, которые он не должен знать, потому что вам не должно случаться арестовывать одного из своих лучших друзей). Тогда пусть будут зубы. — Ровные зубы, — слышит он свой голос. Гилберт бросает на него нахмуренный взгляд, затем смотрит на поле, которое сейчас заполняет: Отличительные характеристики. Он наблюдает, как линия курсора мигает, мигает, мигает. Франциску кажется, что он видит намек на улыбку на губах друга; затем тот печатает: «Светлые волосы до плеч. Тонкое телосложение.» Кратчайшая пауза. «Ровные зубы.» Франциск улыбается, пока Гилберт не говорит бесцветно: — Встаньте перед камерой. Назовите его тщеславным. Распутным. Жалким. Но его не сфотографируют для уголовного дела, пока он не поправит перед этим прическу. Он волнуется из-за чернил на пальцах, поэтому расчесывает и взбивает волосы причудливыми движениями рук — настолько причудливыми, что Гилберта поражает осознание — в самом деле, для всего мира он будет похож на кошку, моющую уши. — Прекрати это, — строго говорит Гилберт, но они оба слышат, как сквозь слова прорывается трель смеха. Он откашливается и занимается камерой, и Франциск смотрит вперед, затем в сторону. Ему интересно, выглядят ли эти фото лучше, чем на его водительских правах. «Прекрати», — повторяет он про себя. Разве не дерзко пренебрегать всем этим? Его приучили серьезно относиться к закону. Но это обвинение является ложным… да ведь? Гилберт просто смотрит на него, поэтому Франциск отвлекается от тревожных мыслей и спрашивает: — Что будет теперь? Настроение немца резко становится мрачным. Он думает о том, что может сейчас произойти и, видимо, должно произойти, учитывая характер дела. Он представляет, что это просто еще один альфа, обвиняемый в изнасиловании. По его мнению, обычно нет никаких оснований для личного досмотра преступников во время процесса взятия под стражу, но в данном случае… ну, даже если при нем вряд ли есть спрятанное оружие, разве это не карма — нарушение прав нарушителя? Правосудие в старомодном виде, «око за око». Подходит. Очень подходит. Гилберт смотрит на Франциска, альфу, который научил его лучшему способу завязывания галстуков, который однажды не спал всю ночь, разговаривая с ним о смысле жизни, пока Антонио храпел на полу, который может смотреть на его бледную кожу, странные волосы и ненормальные глаза и все еще искренне думать, что из них двоих он более привлекательный. — А сейчас, — отвечает он, — мы едем в больницу. У меня есть ордер на анализ крови и волос. Франциск моргает, затем понимающе кивает. Он делает шаг к двери, но останавливается, потому что Гилберт не двигается. — Что? Гилберт всегда носит в куртке пару резинок для волос, но сейчас он вынимает не их. Когда Франциск видит, что, в его сердце поселяется такой же холод, как у стали наручников, которые Гилберт надевает ему на запястья.

***

— Ты должен дать вести это дело мне, — умоляет Антонио. Он начал разговор, сидя на удобном диване в кабинете босса, но это продлилось всего пять секунд. Он вскочил и прошел туда-сюда уже раз десять; и вот, он практически лежит на столе окружного прокурора, заламывая руки: — Пожалуйста. Умоляю вас, сэр. Баш Цвингли , как всегда, невозмутим и печально известен как самый объективный прокурор в штате. Он принимает во внимание необходимые детали и определяет наиболее логичный ход действий. Вопреки распространенному мнению, он испытывает эмоции и ясно распознает их в других; они дают более подробную информацию, которую так же следует принять во внимание. Эмоции — это переменные, не константы. На них нельзя полагаться, и нельзя позволять им влиять на выполнение работы, особенно, если эта работа связана с юридической практикой и отстаиванием справедливости. — Сколько раз повторить, Антонио? — он скрещивает руки. — Скажу еще раз. Ты слишком близок к этому делу. Это будет влиять на тебя в зале суда? — Нет! — вскрикивает Антонио. Баш поднимает бровь. — Нет, — повторяет Антонио уже тише. — Обещаю, не повлияет. Я дума… выслушайте меня? Пожалуйста? — Если встанешь с моего стола, то да. Антонио тут же выпрямляется. Он делает вдох, чтобы немного прийти в себя, а затем говорит: — Не думаю, что я слишком близок к этому делу. Это то, что мы говорим людям, которые хотят защищать себя самостоятельно. Конечно, они слишком близко. Никто не может мыслить беспристрастно, когда на кону стоит его собственная жизнь. Но я буду представлять человека, который обвинил моего лучшего друга, — и он может сказать это, не пнув ближайший предмет мебели, — а никто не будет более честен, чем твой лучший друг. Вы можете возразить, что меня предали сильнее всех, ну, после Феличиано, конечно. Больше всего я доверял Франциску. Я не думаю, что другой адвокат будет столь же целеустремлен и… настойчив, как я, если вы позволите мне заняться этим делом. Баш смотрит на него, задумчиво прищурив взгляд. Антонио понимает, что задержал дыхание, и пожимает плечами, сбрасывая напряжение с плеч. — И Варгасы всегда могут обратиться к другому прокурору, если посчитают, что я плохо справляюсь. Баш смотрит на него миг, который кажется дольше, чем любой час принятия решения присяжными заседателями, который только был у Антонио. Затем его босс откидывается на спинку стула: — Ты можешь заняться этим делом. Но никаких истерик, вспышек гнева и личной мести. Ты ведешь это дело, и ты ведешь его, как адвокат. Не как верный друг Франциска Бонфуа. Понял? Антонио сияет, как восход солнца. — Понял. Спасибо, сэр. Баш кивает: — Не заставляй меня сожалеть об этом. — Однозначно, нет. Он торопится обратно в офис, закрывает за собой дверь и естественным жестом поворачивается к столу напротив своего. Но там нет никого, кто мог бы поздравить его с получением дела. Ему не с кем перекинуться идеями. Совершенно. С тех пор, как Антонио узнал об этом, он существовал только с одной целью: убедить Баша позволить ему заняться этим делом. Он никогда не мог смотреть, как его возьмет другой прокурор. Беспомощность свела бы его с ума. Теперь Антонио у руля, как и хотел… и он должен по-настоящему подумать о деле. В каждой мельчайшей детали. Его лучший друг. Изнасиловал шестнадцатилетнего омегу. В кювете, на обочине дороги. Он вспоминает мимолетную фразу Франциска в кафе: «Представь, если бы вчера вечером случилось что-то важное?» Вдруг Антонио делает то, что не был готов сделать на глазах у своего босса. Он падает на колени, но, вместо мольбы о деле, роняет голову на руки и воет от бремени тревог, — хотел бы он иметь волю от них отказаться.

***

Когда Артур заходит в полицейский участок, Франциск вскакивает с кровати в камере предварительного заключения. Артур не может не испытать некоторого удовлетворения, увидев прокурора за решеткой. «Вот, — думает он. — Вот результат правовой системы, которую вы так любите.» Но он держит себя в руках. Это клиент, независимо от его происхождения или их соперничества. Он не ожидает, что Франциск будет вне себя от радости, увидев его, но немного удивлен, увидев гнев в сжатых челюстях альфы. — Ты заезжал за чаем? Артур смотрит на бумажный стаканчик, согревающий ему руку, затем неторопливо делает глоток, искоса наблюдая за Франциском. Это тест. Альфа хватается за одну из решеток, добела сжимая пальцы. Его слова пронизаны предупреждающим рокотом: — Я не проведу выходные в тюрьме потому, что ты захотел промочить горло. Всего лишь секунда, но Артур чувствует это: инстинктивный омежий страх, когда альфа в гневе от брошенного ему вызова. Он пытается это скрыть, но так же он знает, что Франциск точно увидел, как он едва шире распахнул глаза, потому что агрессия уходит из фигуры француза, и он открывает рот, чтобы извиниться. Артур резко хватает Франциска за рубашку и дергает вперед, чуть ли не заставляя врезаться в решетку. Он наклоняется ближе к распахнувшему глаза Франциску: — Давай прямо сейчас кое-что проясним. Если ты когда-нибудь зарычишь, огрызнешься или хоть губой своей чертовой дернешь, я брошу это дело, и ты останешься с каким-нибудь дешевым госзащитником, который примет первую же предложенную ему сделку о признании вины, и ты отсидишь по меньшей мере десять лет. — Он изгибает бровь. — И не думаю, что мне нужно рассказывать о том, что происходит с альфами, похожими на тебя, в тюрьмах. Франциск принимает разумное решение и шепчет: — Прости. Артур отпускает его, прежде чем надлом в голосе Франциска сменится чем-то вроде слез. Это последнее, с чем он сейчас хочет иметь дело. Теперь, когда Франциск понимает правила — на самом деле одно-единственное: не зли своего адвоката, — Артур отворачивается спиной, чтобы обратиться к дежурному сержанту: — Скажите на милость, а есть тут отдельная комната? Альфа в форме закатывает глаза и встает, чтобы открыть камеру: — Там, где и обычно. Ты знаешь дорогу. — Чудесно. — Артур не ждет, пока на Франциска наденут наручники, а просто позволяет альфе поспешить, чтобы догнать его на входе в небольшой конференц-зал. По правде говоря, это просто неиспользуемая комната для допросов; стол со стульями и тщетная попытка навести уют в виде увядающего в углу растения в горшке. Как типично. Артур говорил этому ленивому дежурному-сержанту насчет растения последние два раза, когда был здесь. Он поливает чаем основания хрупких стеблей. Когда он оборачивается, Франциск недоверчиво смотрит на него. — Это самое милое, что я когда-либо видел в отношении тебя, — говорит он. — Почему тебя волнует чужое растение? — Растения делают свое дело, — многозначительно отвечает Артур. Он садится и на этот раз, прежде чем начать говорить, ждет, пока Франциск сядет напротив него. — Расскажи мне, что с тобой за сегодня произошло. От и до с момента пробуждения. Франциск хмурит брови — очевидно, прокурорам не нужно беспокоиться о том, что с их клиентами плохо обращаются полицейские, — и он вспоминает, как проснулся с похмелья, поработал, пообедал, был арестован и оформлен, а затем ждал прибытия Артура. — Жертвой стал Феличиано Варгас, — тихо роняет Франциск, глядя в колени. — Предположительно. Франциск поднимает голову и видит Артура, спокойно сидящего с чаем в руках. — Ты не думаешь, что это произошло? — Неважно, что я думаю. Ты невиновен, пока твоя вина не будет доказана, — пожимает плечами Артур и отпивает из стаканчика. — У тебя есть алиби на вчерашнюю ночь? — Я… — Франциск снова смотрит в колени. — Я не знаю. Я не могу вспомнить вчерашнюю ночь. Теперь очередь Артура пялиться на него. — Прошу прощения? Почему нет? Франциск по-прежнему не поднимает головы, скрывая лицо завесой золотых волн. — Потому что я был пьян. Я помню, как был в пабе, и помню, как проснулся на следующее утро. А все, что между… Не знаю. Пропало. Да ты, блядь, должно быть, шутишь. — Эм… На что ты смотришь? Франциск сидит прямо и держит ладони настолько далеко друг от друга, насколько позволяют наручники; каждый кончик его пальцев чернее угля. — Вот. Вот, что увидят все. Теперь, когда меня обвинили, все подумают, что это сделал я. — Он роняет руки на стол, и мрачнеет лицом. — А я даже не могу вспомнить, правы они или нет. Долгую минуту Артур молчит и даже не дышит. Просто, блядь, удача. Он блефовал, когда угрожал бросить дело; он ни разу не отказался от дела и уж точно не сделает этого сейчас, во время заседания партнерского комитета. В такие моменты он задается вопросом, уместен ли его атеизм; есть ли там наверху всевидящее божество, ухахатывающееся от смеха? Наказать его за манипуляцию памятью жертвы, подарив ему клиента с алкогольной амнезией? Здесь и сейчас Артур понимает: в конце концов, это сведет его с ума. Грудь начинает болеть, поэтому он выпрямляется, вдыхает — раз, два, три, четыре, пять — и выдыхает — раз, два, три, четыре, пять. Это одна из немногих вещей, которые посоветовал ему врач, и которые он действительно делает (и очень в меру, поскольку предполагается, что нужно повторить шесть раз за подход). В любом случае, это облегчает дискомфорт в груди. Франциск наблюдает за ним. Артур хочет отвести взгляд, но не делает этого. Вместо этого он говорит: — Итак, давай посмотрим, правильно ли я понял. Вчера вечером ты напился и пошел домой из паба. Это занимает сколько, минут пятнадцать? Но ты — смотрим выше — был бухой, так что скажем, что двадцать. И где-то между точками А и Б ты встретил Феличиано Варгаса. И ты ничего из этого не помнишь. Так? Франциск кивает. Он выглядит почти больным. — Звучит достаточно точно. Артур встает, подходит к растению и выплескивает в горшок остаток чая. — Почему я? Голос остается бесстрастным, как он и надеялся. Он не был уверен, что справится, если ему придется еще и смотреть в эти чертовы голубые глаза. — Потому что ты только что показал мне, что можно добиться оправдания насильника. Артур наблюдает, как чайная лужа медленно впитывается в почву: — Молния не бьет в одно место дважды. В каком-то смысле это было еще одно испытание. Франциск и близко не рычит, но в его голосе проскакивает нотка презрения: — Странные вещи случаются. Артур оборачивается: — Просто скажи это. Теперь Франциск выглядит растерянным. — Что? Если Артур услышит еще хоть от одного человека утверждение, что альфы более прямолинейны, чем омеги, он закричит. — Слушай. Мне не нравится, что мое время тратится впустую. У меня от этого учащается сердцебиение, и я становлюсь раздражительным. Так что просто скажи мне, что ты ненавидишь меня за то, что я сделал с Мэттью, и покончим с этим. Ты, очевидно, думаешь об этом. Брови альфы хмурятся в таком искреннем недоумении, что тоненький голосок в голове Артура очень ясно говорит: «О нет». — Вообще-то я не думал о Мэттью, — отвечает он. — Хотя я и ненавижу тебя за это. Но в то же время и нет. Ты делал свою работу. Ты просто мог быть более… деликатным в этом вопросе, вот и все. Это далеко не тот аргумент, полный ярости, которого ожидал Артур. Он застигнут врасплох. Злобная защитная реакция вырвана из него, и на ее месте появилась… уязвимость. Блядь. — Ну, — говорит он, едва ли с толикой того яда, что нагнетал по дороге в поселок, — просто имей в виду. Мэттью лучше, если все обернется так. Несколько лет и штраф не избавили бы его от боли, и кроме того — когда Брагинский вышел бы на свободу, кто знает, какую злобу он затаил бы? Ты видел его дело. И ты был бы прокурором, который посадил его за решетку, так что он, вероятно, пришел бы и за тобой. Так что на самом деле это лучший сценарий для всех. Франциск медленно поднимается на ноги и отодвигает стул. Затем он обходит стол, двигая и стул Артура. Выглядя более самоуверенным, чем с тех пор, как его впервые в жизни арестовали, он говорит: — Не проси у меня прощения, Артур. Ты его не получишь. Артур смотрит на него. Ну конечно. Конечно, в единственный раз, когда он позволяет себе почувствовать уязвимость, лезвие вонзается прямо в слабое место. Что, блядь, происходит? Франциск твердо стоит на земле, а Артур чувствует, как под ним трескается лед. Как, черт возьми, он должен установить границу? Оттолкнуть Франциска, как ребенка на детской площадке? Убежать, рыдая, обратно к Миккелю? «Клиент задел мои чувства!» — То же самое, — рявкает он, и это единственная смутно умная вещь, которую он может придумать. — На допросе не говори ни слова. Ты нихера не дал для работы мне. Твои любимые полицейские не заслуживают большего. Бумажный стаканчик раздавлен в руке. Он оставляет его на столе, чтобы с ним разобрался следующий несчастный адвокат. — Идем.