Ravish

***

Франциск бывал в суде очень много раз, но ни разу он не приезжал на заседание в полицейском фургоне. Съежившись на скамейке, он старается не думать о том, что могло быть здесь в прошлом. Он знает, что фургоны моют, поливая из шлангов; никто не заботится о том, чтобы их хорошенько их вычищать, как и одиночные камеры. От этой мысли у него подворачивает живот, и он склоняет голову, вместо мыслей сосредотачиваясь на дыхании. Процесс казался совсем другим, когда он наблюдал за ним со стороны. Все казалось правильным. Преступники не заслуживают роскоши. Чего же тогда заслуживают несправедливо обвиненные? Его сопровождают в отдел шерифа, который представляет собой клубок узких коридоров, спрятанных под зданием суда, словно кротовые норы. Артур ждет его с таким видом, словно только что съел лимон. Ни один из них не произносит ни слова, пока они бок о бок идут в зал суда. В конце коридора Франциск поворачивает направо — срабатывает мышечная память. На месте прокурора сидит Антонио. Франциск раскрывает рот, но, прежде чем он успевает преодолеть потерю дара речи, его резко разворачивает от рывка за руку. — Хочешь, чтобы тебя выгнали отсюда? — шипит ему Артур, глядя на пристава, который отошел от стены, готовый схватить Франциска, если тот сделает хоть какое-то движение в сторону Антонио. — Сядь и заткнись, — цедит он сквозь зубы. Франциск оцепенело подчиняется. Антонио не отрывает взгляда от бумаг. Франциск задается вопросом, что там. Показания, наверное. Новый страх дрожит в его груди. В большинстве дел Артур превзошел Франциска, но у Артура и Антонио соотношение гораздо ближе к пятьдесят на пятьдесят. Что, если мы проиграем? Но как его может это волновать, если он до сих пор не знает ответа на вопрос, который весь вечер не дает ему покоя: «А что, если я правда это сделал?» Входит судья. Артур, Франциск и Антонио встают. Истец не предъявляет обвинения, за что Франциск был и продолжает быть ему благодарен. Он не думает, что мог бы встретиться с Феличиано Варгасом, не крикнув ему: «Почему ты делаешь это? Что я сделал тебе? Прости меня!» Судья, не теряя времени, приветствует их. Он читает номер дела и объявляет о проступке Франциска; От веса слов «уголовное преступление», слетающих с губ судьи, Франциск съеживается. Он настолько привык молчать во время этой части, что Артуру приходится толкнуть его локтем в бок, чтобы напомнить ему поднять голову и осознать, что судья говорит с ним. — Вы понимаете обвинения, выдвинутые против вас? Франциску приходится откашляться, чтобы вытолкнуть слова. «Я понимаю, что за обвинения, но не понимаю, за что.» Это не то, что от него хотят услышать. — Да, ваша честь. — Признаете ли вы себя виновным? Франциск начинает вставать, наручники на нем звенят; он замирает, когда чувствует, как его крепко хватают за бедро. Артур на него не смотрит, но Франциск помнит его наказ: сесть и заткнуться. Артур встает, не глядя на клиента. — Я бы хотел, от имени подсудимого, попросить суд признать его невиновным. — Хорошо, — судья складывает руки и переводит взгляд на сторону обвинения. — Залог будем вносить сегодня? Антонио плавно поднимается на ноги. Франциск поражен, насколько тот спокоен. Антонио использует тон, который репетировал перед Франциском — в пижаме, в их общажной комнате. «Залог просто неприемлем, Ваша Честь, на основании бла-бла-бла, и еще бла-бла-бла-бла.» (Они ни разу не заканчивали свои тренировки, не запоров речь.) — Наше сообщество очень сплочено. Все знают жертву, и все знают преступника. Все в городе, особенно дети и омеги, будут чувствовать себя в гораздо большей безопасности, если узнают, что мистер Бонфуа находится за решеткой. Обвинение требует отказать в залоге. Судья чуть наклоняет голову — Франциск надеется, что это не незаметный знак согласия — прежде чем снова повернуться к Артуру и Франциску. — А что скажет защита? По сравнению с Антонио Артур кажется чуть встрепанным и распаленным. Франциск, вероятно, сам в этом виноват, по крайней мере отчасти. Он скрещивает все пальцы, какие может. Мне все равно, сколько, просто, пожалуйста, Боже, позволь мне внести залог. — Это первый раз, когда моего подзащитного обвиняют в таком преступлении, или вообще в каком-либо преступлении. Что указывает: преступление не является повторным. Подзащитный является доверенным членом нашего сплоченного сообщества, — Франциск видит, как Антонио сощуривается, когда его слова повторяют с легкой усмешкой, — и почти десятилетие защищает наиболее уязвимых его членов. Если прокурора отправят за решетку, это вызовет больше страха, чем как если бы он разгуливал по улицам. Граждане могут задаться вопросом, не коррумпированы ли другие сотрудники правоохранительных органов. Лучше позволить суду решать, кто виновен, а кто нет. — К концу своей речи Артур вновь обретает уверенность и красноречие, которые, как ранее предполагал Франциск, ему даются легко. — Защита просит установить залог в размере двадцати тысяч. Франциску приходится закусить щеку, чтобы промолчать. Артур запросил двадцать пять тысяч за Ивана Брагинского, которые, как подозревает Франциск, были предоставлены и заплачены посредством неких незаконно произведенных операций, а у Франциска, как уже было сказано, нет судимостей. Но, с другой стороны, он никогда не был хорош в приписывании денежной стоимости гнусным деяниям. Возможно, сумма разумна. Антонио так не думает. — Я не думаю, что обвиняемый, — насильник, разгуливающий по улицам, — заставит кого-либо чувствовать себя в безопасности, ваша честь. Помимо того, это подвергнет опасности обвиняемого. Ни один Альфа не захочет, чтобы подобный человек находился рядом с его близкими. Это беспокойство для него? Или просто аргумент в пользу дела? Судья поднимает руки, прежде чем Артур успевает ответить: — Достаточно, обвинение. Поскольку обвиняемый является заместителем нашего прекрасного окружного прокурора, и поскольку он никогда ранее не обвинялся в совершении преступления, я устанавливаю залог в двадцать тысяч долларов — с условиями. Франциск задерживает дыхание. — Господин Бонфуа не должен покидать штат ни по какой причине. — Ладно, это не будет проблемой. — Он не должен иметь никаких контактов с Феличиано Варгасом или его семьей. — Да это не наказание, а милосердие! — И он должен быть все время под наблюдением. Франциск моргает, переводя взгляд с Артура на Антонио. Оба юриста не больше его представляют, что это условие может повлечь за собой. Артур тот, кто спрашивает: — Под чьим наблюдением, ваша честь? Судья поглаживает подбородок: — Идеальным вариантом был бы полицейский, но это крайность. Достаточно будет члена семьи. Есть ли у обвиняемого родственники, которых можно вызвать? Артур бросает взгляд на Франциска, который качает головой. — Нет, чаша честь. — Понятно. Ну, тогда можно кого-нибудь назначить, но до тех пор мистеру Бонфуа придется вернуться под стражу… — Я сделаю это. Все в комнате поворачиваются, чтобы посмотреть на Артура. Франциск пораженно таращится на него. Омега, сжав челюсти, смотрит прямо перед собой, словно пытаясь удержаться и не вывалить других самопожертвовательных фраз. Зачем он это делает? — Простите? — спрашивает судья, не привыкший, чтобы его перебивали. — Я присмотрю за обвиняемым. Я беру на себя полную юридическую ответственность за него. — Слова выходят из его рта, словно вырванные зубы, и Франциск видит, как побелели костяшки его пальцев, сжимающие край стола. Еще больше его шокирует желание обнять Артура и прижать к себе, уткнувшись носом ему в челюсть — вблизи она выглядит намного мягче. Но он не может этого сделать. Во-первых, Артур, вероятно, влепил бы ему коленом между ног. Во-вторых, его руки скованы наручниками. Антонио качает головой: — Это не очень хорошая идея. Ваша честь, простите меня за самонадеянность, но я не думаю, что когда вы предлагали надзирателя, то имели в виду омегу. Мистер Керкленд подвергнет себя риску, оставаясь с насильником. — Предположительно, — отрезает Артур, — и большое спасибо за заботу. Вам лучше закрыть городской бассейн, мистер Карьедо. Кто-нибудь может в нем утонуть, знаете ли. Антонио сощуривается: — Это момент, когда лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Вы не видите людей, обвиняемых в убийстве, разгуливающими по улицам. Если только они не ваши клиенты. Артур выгибает бровь: — Извините, что это было? Прозвучало, как неуважение к суду. Франциск подпрыгивает от удара молотка. Судья смотрит между стоящими юристами. — Адвокаты, если вы не можете провести простое слушание о залоге, я уверен, что найдутся более профессиональные люди, которые вас заменят. Это затыкает их обоих. — У меня нет возражений к предлагаемому соглашению, — говорит судья, — если мистер Керкленд согласен. — Я согласен, ваша честь. — Артур бросает на Антонио взгляд горячее углей. — В конце концов, мой подзащитный невиновен, пока его вина не доказана. Франциск должен признать, что по эту сторону горчащей усмешки находиться приятнее. Он питает жалость к невыразимому разочарованию, полыхающему за прокурорской личиной Антонио. — Ну, тогда, — судья кивает им всем с категоричностью, как будто это конец, а не только начало, — решено.

***

В присудебной кассе есть компьютер, установленный специально для появившейся онлайн-оплаты. — Не всегда же нам отставать от прогресса, — говорит кассир, альфа, что выглядит старше здания суда. — Даже если мы в маленьком городке! Артур любезно улыбается ему, пока древний компьютер напряженно хрипит, загружая поисковую систему. — Да, — говорит он. — Это место действительно является эпицентром технического прогресса. От комнаты несет старьем — от занавесок, от книг, от кассира, решающего кроссворд огрызком карандаша с таким тупым грифелем, что тот скрипит, когда касается бумаги. Артур хочет разнести все тут на части, поставить новый компьютер с базой данных вместо всех этих учетных книг, организовать нормальный запас авторучек, положить светлый паркет, такой, чтоб под стать молодому светловолосому альфе, которым он заменил бы эту морщинистую оболочку. И — Антонио. Из всех людей, он должен пойти в суд и увидеть именно его. Ему сейчас, блядь, кошмар снится? За исключением, может быть, того, что это и отлично. Он уже побеждал Антонио раньше. Эмоциональность вовлеченность испанца в дело может стать полезной. Если он упустит детали, потому что сам не свой, то это хорошо для Артура. Но если он вынюхает всё оружие до единого, какое только сможет использовать против, ему конец. Потому что лягушке непременно нужно было выпить лишний бокал. Он начинает понимать, почему папа всегда называл алкоголь дьявольским пойлом. Он абсолютно уверен, что, если бы сейчас дьявол увидел его душу, то поджал бы хвост и сбежал. Как там в поговорке? В самом аду нет фурии страшнее, чем омега, которого отвергли. Ну, пока нет. — Артур? Он поворачивается. Франциск наблюдает за ним, с — да, с беспокойством на лице. То, как он говорит, это осторожное сочувствие в голосе, заставляет Артура чувствовать, что его заманивают в бездну. Такая доброта всегда предшествует тому, что он сделает что-то, о чем потом пожалеет. — Не говори так, — отрезает он. Франциск моргает: — Не звать по имени? Боже, как он скучает по сигаретам. — Чего тебе? Франциск трет запястья, где наручники оставили красный след на коже. — Мне просто интересно, сколько ты, эээ… Значит, на уме деньги. У Артура сейчас есть стимул в двадцать тысяч, чтобы добиться оправдания; залог не возвращается, если обвиняемый признан виновным. Не то чтобы это действительно важно, поскольку единственное, что можно купить в тюрьме, — это дерьмовая еда. Артур знает, что имеют в виду клиенты, когда так замолкают, потому что так делают многие, особенно, новички. Никто никогда не задумывается, какова цена нормальности. Бизнес-модель Артура, по сути, такова: ты мне платишь, и я делаю все возможное, чтобы распроебать твою жизнь обратно. — Пять тысяч, — отвечает он, поправляя манжеты. — Что в них входит? Артур едва заметно ухмыляется. Так странно, когда клиент знает, какие вопросы задавать. — Двадцать часов. Франциск таращится на него: — Ты берешь двести пятьдесят долларов в час? Но он говорит это так, будто где-то там должно быть «всего лишь». Артур хочет немедленно узнать, сколько зарабатывает этот французский мудак в уродливом итальянском костюме, но просто холодно спрашивает: — Эта сумма разорит вас, мистер Бонфуа? Франциск качает головой, переводя взгляд куда-то ниже. Его взгляд — расчетливый, срезающий углы, сжимающий, перетирающий — заставляет Артура задуматься, было ли подразумеваемое «всего лишь» комплиментом. Как и у любого юриста (кроме тех, что пойдут работать в отцовскую фирму, конечно), у Франциска имеется камень на шее, состоящий из долга за обучение, но он, по какой-то причине, настаивает на том, чтобы брать мелкие дела, о чем Артур знает, потому что это хорошая практика — знать дела врагов своих. Очень прозорливая. — Тебе не обязательно платить всю сумму вперед, — обнаруживает, что говорит, Артур. Франциск так резко поднимает голову, что волна волос падает ему на глаза. — Что? Артур отворачивается, чтобы наполнить бумажный стаканчик водой из кулера в углу. Проклятые волосы. Разве у альф по сравнению с омегами они не должны быть более жесткими? У Франциска волосы, как, блядь, у бога плодородия. — Ты меня услышал, — роняет Артур, мечтая, чтобы в воде был кофеин. Наступает долгая пауза, наполненная щелчками мыши и клацаньем клавиатуры, поэтому Артур предполагает, что они оставили эту тему позади. Но затем Франциск отходит от компьютера и подходит к Артуру, голубыми глазами изучая его лицо. — Почему ты так мил со мной? Артур поднимает обе брови: — А ты хочешь, чтоб я был груб? — Не... — Потому что я могу быть грубым. — Нет-нет-нет, — Франциск качает головой. — Все в порядке. Я имею в виду, почему ты согласился на надзор? Тебе не обязательно было это делать. Не хочется отдавать должное этому прокурору, но это очень хороший вопрос. Артур пожимает плечами: — Упрощает дело. И спасло тебя от тюрьмы, не так ли? Выходные не пройдут за решеткой. Изволь хоть немного благодарности. Ошибка. Франциск берет его свободную руку, и на долю секунды Артур думает, что он поднесет ее к губам и поцелует. Enchenté. Да, именно это в фильмах говорит альфа-щегол, когда впервые встречает своего омегу. Не как у всех. Не после слушания о залоге. Не в его жизни. Франциск слегка сжимает его ладонь, и маленькая, но искренняя улыбка появляется в уголках его губ. — Спасибо. Артур позволяет прикосновению задержаться ровно настолько, чтобы успеть оценить тот факт, что его рука не кажется крошечной в сравнении с рукой Франциска, как это бывает с большинством альф. Затем отстраняется: — Если ты думаешь, что я перееду к тебе и тореадору, то ошибаешься сразу на двух языках. Пойдем, возьмем то, без чего не сможешь жить. — Он оживляется. — О, кстати, нам придется купить еще и продуктов. Франциск, удивленный, идет за ним на парковку. — Ты выглядишь странно взволнованным покупкой продуктов. Артур останавливается с другой стороны машины: — Какой омега не был бы в восторге впервые пойти за покупками с альфой? Упиваюсь семейным счастьем. — Он позволяет притворному оленьему выражению лица перетечь в ухмылку. — Теперь я смогу достать до вещей на верхних полках. Франциск поднимает руку и скользит ею по воздуху от макушки Артура к собственной брови. — Я думаю, что диапазон дотягивания у нас примерно одинаковый. Артур закатывает глаза: — Я сказал, «смогу достать». Если увижу что-то нужное, залезу тебе на спину. — Он проскальзывает на водительское сиденье и оглядывается. — Садись в машину, пока я тебя не переехал. Он слышит, как Франциск бормочет что-то вроде Dieu, aide-moi, прежде чем захлопнуть дверь.

***

Терпение — это достоинство. Это, возможно, самое важное достоинство, которым может обладать детектив, особенно детектив отдела особых жертв. Гилберт стал очень, очень искусным в ожидании. Сейчас он, сидя, тихонько ждет, пока Феличиано плачет в объятиях преподобного. Ловино стоит у одного из окон в уютной гостиной, задумчиво глядя в осенний полдень. Гилберт планирует поговорить со всеми Варгасами по отдельности, но для этого будет время позже. Феличиано ответил ему на основные вопросы еще в участке: кто сделал, что сделал, где, когда, почему; теперь здесь еще и Антонио, который сражается с идеей, что терпение это достоинство. — Нам просто нужно знать, где вы все были, когда это произошло, — говорит им Антонио, чуть подергивая коленом. — Любые пропуски во времени — это нехорошо, поэтому, пожалуйста, будьте как можно более конкретными. Гилберт каждый раз поражается, когда слышит, как Антонио переходит в режим прокурора: вся его естественная легкомысленность сменяется напором трудоголика. У него есть определенная страсть к праву, которую он разделяет с Франциском. По сравнению со друзьями Гилберт кажется простым, чуть ли не пресным. Кажется, что он неловок и неуклюж по сравнению с ними. Но сейчас… сейчас, сравнивая себя с Франциском, он просто хочет закрыть глаза и не открывать их, пока кто-нибудь не придет и не скажет ему, как жить дальше. Антонио, кажется, воспринимает дело лучше, но у Гилберта не было возможности поговорить с ним об этом по-настоящему. Он задается вопросом, что произойдет, когда Антонио вернется домой, где сегодня нет соседа. Может, ему стоит предложить остаться у него. — Я был здесь. Я вернулся домой до ужина. Я никуда не уходил всю ночь. — Преподобный гладит ладонью Феличиано по руке вверх и вниз; омега дышит в такт прикосновениям, словно марионетка, которую дергают нити. Нет, этот образ слишком темный. Гилберт отбрасывает его. — Я, должно быть, задремал после того, как мы поели, — я больше не могу читать вечером, не засыпая. Я думаю… в семь тридцать? Я уснул где-то в это время и не просыпался до десяти. К тому времени оба ребенка уже спали. Гилберт бросает взгляд на Ловино, который ощетинивается из-за слова «ребенок», но молчит. Антонио кивает, записывая сказанное в блокнот. — Когда ты вышел из дома, Фели? Феличиано не поднимает голову с плеча дедушки. Он завернулся в мягкое одеяло, поджав под себя ноги, — клубочек на диване. Гилберт видел такое у многих омег после медосвидетельствования, и теперь он держит в кабинете одеяло. Он никогда не видел процесса осмотра — очевидно, что альфам не позволяется находиться в комнате в это время — но он знает, что происходит, и он бы тоже захотел после такого свернуться в клубок. — Где-то… в восемь часов. — Феличиано избегает взглядов и детектива, и прокурора. — Лови и дедушка оба спали, а я готовил обед на следующий день, и увидел, что у нас нет хлеба для сэндвичей, п-поэтому я пошел за… — Он съеживается в одеяле, как черепаха, готовая исчезнуть в панцире. — Я не хотел никого будить. Гилберт смотрит, как Антонио записывает. Обычно почерк у него не самый аккуратный, но испанец так сильно давит на ручку, что Гилберт знает, — словами Феличиано будет испещрена следующая дюжина листов в блокноте. — А когда ты вернулся? — спрашивает Антонио с ободряющей улыбкой, которая кажется немного натянутой. — Я не посмотрел на часы, извините… — Все в порядке, — тут же говорит Антонио; взгляд зеленых глаз мягок, как клеверная полянка. — Ты не обязан точно помнить, не волнуйся. Примерно прикинуть тоже подойдет. — Не позже восьми сорока, — Ловино поворачивается к ним лицом. — Он разбудил меня, когда вернулся домой. Он плакал. Роман качает головой, но едва ли строго, скорее, сожалеюще. — Тебе следовало разбудить меня, cucciolo . Феличиано зарывается лицом в рубашку преподобного и, извиняясь, всхлипывает, но тот просто прижимает его ближе, бормоча утешения на итальянском. Ловино остается жадно наблюдать за ними в стороне, словно впитывая их привязанность посредством фотосинтеза. Гилберт надеется, что Ловино не будет пытаться быть сильным все время; он сомневается, что кто-либо, омега он или нет, мог бы пройти через что-то столь эмоционально тяжелое, как это, без поддержки. Он обнаруживает, что хотел бы знать Ловино достаточно хорошо, чтобы обнять его, но он желает обнять каждого омегу, которого знает. Даже красного мундира, признает он, вспоминая, как наткнулся на Артура на парковке после того, как тот проиграл дело. Омега яростно шарил по карманам пиджака в поисках маленькой белой коробочки; когда же он заметил взгляд Гилберта, то потребовал ответа: «На что ты, черт возьми, пялишься?» Гилберт тогда просто подумал, что это было связано с тем, что Артур омега — некое неясное беспокойство, связанное с загадочной репродуктивной системой, — и пошел своей дорогой. — Мы надеялись, что ты покажешь нам, где это произошло, — говорит Гилберт, как только Феличиано успокаивается. — Но не обязательно сегодня. Ты, наверное, хочешь отдохнуть. — Нет. — К всеобщему удивлению, Феличиано садится и говорит громче всхлипа. — Я хочу пойти. Покончить с этим. Гилберт и Антонио синхронно встают, и Антонио говорит: — Отлично. Можем отправиться прямо сейчас, если ты готов. — Мне просто… Мне нужно… — Он замолкает, вставая с дивана. Это должно что-то значить — для Ловино, потому что омеги идут наверх рука об руку. Это свойственно омегам, думает Гилберт. Феличиано не должен чувствовать запах брата, но, возможно, оно с этим и не связано. Гилберт снова и снова задается вопросом, рад ли он, что у Феличиано не было течки во время нападения. Это значительно усложнило бы дело — конгресс десятилетиями пытался написать законы, регулирующие согласие во время течки, — но это также дало бы Франциску немного свободы для маневра. Любого альфу, который ходил в школу, с самого начала учили важности самоконтроля, — что делать, если у находящегося поблизости омеги течка, и тому подобному. Франциск никогда не был импульсивным или агрессивным за все время, что Гилберт его знает, но будучи пьяным… это не оправдание, но, по крайней мере, сделало бы все немного более понятным. А так — никакого помилования. Роман Варгас следит взглядом за своими приемными детьми, пока они не исчезают из поля его зрения. Затем он поворачивается к Гилберту и Антонио. Оба знают его с тех пор, как поселились в этом маленьком городке. Он дедушка для всех, помощник для проблемной молодежи, он проводит каждый день оживленные церковные службы, даже когда по будням приходят только пенсионеры — овдовевшие омеги. Веселый и мудрый, но не снисходительный, и никто в черте города не может найти в нем изъяна. А теперь он смотрит на двух альф вдвое моложе его с таким огнем в глазах, что они оба думают, — возможно, он не всегда был таким святым. — Вы закроете его за решеткой? Антонио и Гилберт обмениваются взглядами, но Гилберт оставляет ответ Антонио, потому что независимо от того, какие доказательства он найдет, теперь все зависит от адвокатов. — Если его признают виновным, я позабочусь о том, чтобы его посадили как минимум на десять лет. На данный момент ему не разрешено общаться с вами или вашей семьей. Феличиано и Ловино в безопасности. Не давайте обещаний, которые не можете выполнить. Гилберт не хочет быть пессимистом, но именно так это часто и происходит. Детективы работают с фактами; адвокаты работают с аргументами о фактах. Дело в том, что максимальный срок для Франциска составляет двадцать лет, и он сомневается, что Роман Варгас перестанет ненавидеть его к тому времени. Он также сомневается, что Феличиано полностью восстановит доверие в альфам к тому моменту, и это заставляет его думать о Мэттью. Его самая эгоистичная мысль за день: хотел бы он, чтобы Мэттью по-прежнему был моим главным приоритетом. Может, он попросит преподобного отпустить ему грехи. Феличиано и Ловино спускаются вниз, и Феличиано закутан в шерстяной свитер бирюзового цвета, в котором Мэттью выглядел бы очаровательно. Так. Сосредоточься! Он смотрит на Феличиано. — Поедешь в моей машине? Омега кивает, затем обеспокоенно смотрит: — Лови и дедушка не с нами? — Конечно, с нами, — успокаивает Антонио. — Они могут поехать вслед и вернуть тебя домой после того, как ты покажешь нам место преступления. Гилберт ожидает, что Феличиано совьет гнездо на заднем сиденье, но вместо этого он идет прямо к переднему пассажирскому. — Не стесняйся… — Гилберт показывает на циферблаты на панели приборов. Вместо того, чтобы обдать их жаром, как это всегда делает Антонио, Феличиано выключает обогрев и включает охлаждение. Когда Гилберт смотрит на омегу, то видит, что его щеки покраснели, а глаза блестят от дискомфорта. Предтечка? Он не хочет просто взять и обнюхать его… но пока они едут, он не чувствует ничего соблазнительно-сладкого, что обычно исходит от омег, входящих в предтечку. Разве его папа не жаловался на приливы? Но разве они не случаются только после менопаузы? Придется спросить Мэттью, когда он увидит его в следующий раз. Это просто… обочина. Антонио не знает, чего он ожидал, но это просто тот же самый старый участок дороги, по которому он ходил бесчисленное количество раз, чтобы добраться от паба или от магазина до квартиры. Феличиано не мог указать точное место, так как все произошло в темноте, и никто не ждет, что он вспомнит все до мельчайших подробностей. Офицеры, которых отобрал Гилберт, обозначают территорию яркой предупреждающей лентой. Антонио ненавидит то, насколько оторванным от процесса себя чувствует. Это как наблюдать за украшением съемочной площадки. Это произошло здесь, говорит он себе, повторяя снова и снова. Вчера вечером. Но голос, который звучит ужасно по-британски, продолжает добавлять: предположительно. Он не может решить, должен ли смотреть на дело как защитник жертвы или как друг (предполагаемого!) преступника. Босс велел ему смотреть на дело только как прокурору, но сердце не может быть сдержано объективностью. Мозг знает, что никому нельзя полностью доверять; ужасные обстоятельства могут заставить людей делать то, что они никогда не сделали бы в обычной ситуации. Но сердце так же знает, что Франциск никогда бы не сделал ничего подобного. В нем нет ни капли жестокости. Но разве не так всегда бывает? Убийца — тот, кто никогда не повышает голос и всегда выпускает пауков на улицу, а не давит их. Насильник — тот, кто всегда улыбается и говорит омегам, какие они красивые, но никогда не получает ответного интереса. И он не понял, зачем Антонио нужен кто-то вроде Ловино, кто-то пробивной, омега, который вступил бы в схватку… — Эй. Антонио открывает глаза, — он и не заметил, когда закрыл их, — и видит, как Гилберт украдкой подходит к нему, спрятав руки в карманы. Антонио не нравится видеть эти широкие плечи сгорбленными, даже если только из-за холода; а это точно не так. Гилберт бросает взгляд на офицеров, которые сейчас прочесывают территорию: — Они ничего не найдут. Антонио поворачивается, чтобы убедиться, что Варгасы ушли; он параноит, что какие угодно сомнения в признании подсудимого виновным дойдут до преподобного через какое-то шестое чувство, и тот с ревом вернется, чтобы, в буквальном смысле, вселить страх Божий в них обоих. — Откуда ты знаешь? — Обычно не находим. — Он пожимает плечами. — Он дал мне согласие на обыск офиса и своей спальни. Так что я сомневаюсь, что тут что-то будет. Антонио смотрит на него, понижая голос: — Хочешь сказать, ты не думаешь, что он это сделал? — Нет. — Гилберт вздыхает с тонким облачком. — Я ничего не скажу, пока не соберу все доказательства. Он избегает взгляда Антонио и присоединяется к офицерам, не говоря больше ничего. Антонио знает, что молчание говорит не меньше слов. ————— Примечание: В тексте я пишу, что Франциску навешивают уголовку. Однако в уголовном праве США установлена другая классификация преступлений. Делят преступления на две группы: фелонии и мисдиминоры. В основе критерия классификации лежит характер наказаний, предусмотренных за совершенное преступление. Фелония — это деяние, наказываемое тюремным заключением на срок свыше одного года, а мисдиминор, соответственно, — до одного года включительно. Можно сопоставить как уголовку и администативку, хотя у нас вроде бы за административку только штрафы и 15 суток, поправьте меня.