Ravish

***

Обычно Альфред рано встает, но даже он должен признать: не такие уж и святые у него мысли по поводу службы в 7:30. Разве службы в церкви не должны быть попозже? Может, не утром, а даже днем? В конце концов, это день отдыха! И все же они все здесь, — спотыкаясь, выходят из машин, когда солнце еще выжимает тьму из неба. Альфред подозревает, что его тихое ворчание — он никогда не ворчит громко, если только он не голоден — вызвано скорее идеей похода в церковь, чем временем мероприятия. Он ходил в воскресную школу, будучи ребенком, но как только стал достаточно взрослым, чтобы спорить с родителями, то перестал. К счастью, родители были согласны с идеей религии «подставить другую щеку», так что это не стало большой проблемой — по крайней мере, пока он не совершил каминг-аут. Честно говоря, ему, вероятно, следовало бы сделать это, усадив их и все объяснив, а не так, как он: «Это мой парень на выпускной, Нейтан. Ну ладно, пока!» Когда он вернулся домой на следующее утро, это была полная катастрофа; и оттого, что он был с похмелья и выблевал полдюжины кексов, которые съел накануне вечером, — в меньшей степени. От него вроде как отреклись, ну и супер. В любом случае, он предпочитает ​​семью, которую выберет себе сам. Церковь достаточно старая, и туристическая фирма каждое лето нанимает подростка, чтобы он водил людей, которым больше нечего делать, между скамей, описывая, как такая-то война или этакое событие связаны с витражами и резными арками. Альфред на самом деле даже послушал как-то раз — между заказами Артура и разными своими делами ему часто нечем было себя занять, — но сейчас он ничего не может вспомнить. Он спрашивает себя, знает ли кто-нибудь из людей, которые приходят вместе с ним, эти истории наизусть, или просто приходят сюда, потому что это то, что они всегда делали; зарубка, хорошо протертая в колее их жизни. Перед началом службы, после того как детей группой собирают в подвальчике воскресной школы, люди собираются в главном зале. Некоторые тихо сидят на своих скамьях, склонив головы над писанием, но большинство альф остаются стоять, прижавшись друг к другу, как будто им холодно. Альфред садится рядом, так что он слышит подъем и падение шепотков: бедный ребенок… благослови его господь… не могу представить… чудовище… Альфред бросает взгляд в сторону того омеги. Бедный ребенок здесь, сидит рядом с братом с краю передней скамьи. Феличиано сидит, опустив голову, а Ловино кивает всем прохожим, которые останавливаются, чтобы выразить соболезнования. Альфред вытаскивает из пальто крошечный блокнот и пишет «БРАТ-ЗАЩИТНИК». Со своего насеста на чердаке начинает играть органист. Все торопливо занимают свободные места, а те, кто уже сидел, встают, когда в зал выходит Роман Варгас в своем мрачном облачении. Альфред всегда испытывал к преподобному определенное уважение, потому что это несложно: он весь такой готовый помочь и поддержать общину, всегда занимается волонтерством и жертвует деньги. И, что Альфреду больше всего нравится в нем: он не стереотипный белый американский мужчина-священник, какого можно увидеть в кино. Он итальянец, и даже если он утратил большую часть характерного акцента, это все еще понятно по цвету кожи и темным кудрям (которые доблестно держатся за свой каштановый блеск, даже если в них и есть серебро). Даже если бы все было по-другому — сильно по-другому, заметьте, — он был бы во вкусе Альфреда. Воскресные службы обычно проходят в приподнятом настроении, но не сегодня. Гимн в начале медленный и скорбный, и отголоски сливающихся в один голосов прихожан вызывают дрожь, пробегающую по позвоночнику Альфреда. Он опускает глаза, делая вид, что читает текст. Он ловит себя на мысли, тронуло бы все это Артура. Наверное, нет, думает он. Наверное, Артур бы просто подумал об уклонении от уплаты налогов и гомофобии. Конечно, Альфред тожеоб этом подумал. Но все же, песня — не слова, он их едва слушает, — а печаль и единение ощущаются так, будто его обнимают теплые руки. А затем гимн заканчивается, они как одно целое садятся, и Роман начинает свою проповедь. Преподобный, возможно, и выглядит привлекательно и обладает большей харизмой, чем большинство людей, но Альфред все равно обнаруживает, что иногда слушает, а иногда выпадает из его речи. Преподобный говорит о том, что надо быть добрыми друг к другу, поступать с другими так, как ты бы хотел, чтобы они поступили с тобой, — обо всем хорошем, что можно написать на рождественской открытке, — но все это время Альфред может думать только о протестах, которые он видел в новостях, когда легализовали однополые связи, о пасторах, кричащих об омегаподобных неженках-альфах и называющих содомию тяжким преступлением. Вот почему он не религиозен; назовите это выдёргиванием фактов из контекста, но неважно, сколько хорошего может быть в религии, если он все равно чувствует себя изгнанным и плохим. — …чада возлюбленные, — цитирует преподобный, — а блуд и всякая нечистота и любостяжание не должны даже именоваться у вас, как прилично святым. Нет нечистотам, пустым речам, грубым шуткам, что неуместны, но вместо этого да будет благодарение. Ибо будьте уверены, что всяк блудник, или нечистый, или любостяжатель не имеет наследия в Царствии Божием. А это обо мне. Альфред снова бросает взгляд в сторону омег. А как Феличиано? Оба Варгаса сейчас склонили головы; как и большинство омег, вообще-то, в то время как альфы пристально смотрят на преподобного. Он не знает, как религия относится к жертвам изнасилования, хотя у него есть ощущение, что не очень положительно. Но, насколько ему известно, Роман Варгас не фундаменталист. В его церкви нет никакой антигейской агитации, да и вообще никакой, кроме объявления о рождественском сборе средств для бедных семей. Просто священник из маленького городка, торжественно проповедующий после трагедии, поразившей не только его общину, но и его семью. С этой точки зрения трудно не чувствовать жалость к парню. Но Альфред знает, почему Артур хотел, чтобы он пришел сюда. За исключением проникновения в пасторский дом, это лучший способ оценить Варгаса. Он может и не быть подозреваемым в деле, но он необходим для рассуждений Артура. Альфред не знает, что увидит — может, и ничего до самого конца проповеди, — и тут Варгас начнет говорить со своими приемными детьми. А это значит, что он может также сделать себя полезным в это время. — …альфы являются защитниками омег, как Бог является защитником всех нас. Альфы должны уважать своих мужей, так же как и омеги. Всего должно быть поровну; мы должны отдавать себя нашим мужьям, чтобы избежать внешнего искушения и зла потакания своим желаниям… Подождите, это он на самом деле хочет, чтобы мы занимались сексом? Альфреда захватывает интерес. — …прелюбодеянию или так называемому альтернативному образу жизни… На этой ноте Альфред уходит. Он встает и украдкой идет к краю зала. Он чувствует, что на него устремлены несколько неодобрительных взглядов — никто просто так не встает и не уходит во время проповеди, — но он игнорирует их и выходит. Он заглядывает в часовню — золотую, но душную; ни людей, ни улик, — затем спускается вниз. Нижняя часть церкви определенно менее красива, чем верхняя, но, по крайней мере, затхлый запах сидений на скамьях здесь не такой густой. Он открывает первую из закрытых дверей и удивленно улыбается, когда видит двадцать юных лиц, уставившихся на него. — Э-э, — говорит он, слабо махнув рукой детям, — извините, что прерываю. Учитель, омега еще старше Варгаса, улыбается из кресла-качалки: — Туалет ищете? Он смущенно кивает, и учитель говорит: — Через две двери. Напротив котельной, там подписано. Альфред не возражает против избыточной инструкции, потому что он слишком занят, наслаждаясь патокой тягучего голоса омеги. — Спасибо, — благодарит он, затем снова машет детям и усмехается, когда несколько из класса отвечают ему тем же. Он закрывает дверь и идет по коридору. На дверях туалета и котельной, как и было обещано, есть надписи. Он проверяет обе двери, но ничего не находит. Коридор продолжается дальше, чем он предполагал раньше, и он оказывается там, что должно быть кабинетом Варгаса. Книжная полка, полная религиозных книг и самоучителей «помоги себе сам» (Альфред задается вопросом, считается это оксюмороном или нет), стулья с низкими спинками, полированный стол, и подобное. Он держит дверь открытой, пока осматривается, потому что он уже проходил через такое родео раньше: поскольку нет никаких знаков, объявляющих эту комнату частной, то, строго говоря, он ничего не нарушает, но нельзя рыться в столе под предлогом «я потерялся». Открытая дверь означает, что он просто зашел, закрытая дверь — что ему есть что скрывать. Навострив уши на случай шагов, он ищет. Однажды, пока они сетовали на рабочие беды за бутылочкой так-себе-скотча, Артур спросил его, что самое трудное в его работе. Что ж, ответил Альфред, ты когда-нибудь пробовал искать то, не знаешь что? Мысль точная, и не важно, что там с граммматикой. По крайней мере, Гилберт Байльшмидт знает, что ему нужны отпечатки пальцев, кровь, следы, оставляемые людьми. А что же ищет Альфред, чтобы доказать невиновность Франциска Бонфуа? Записку: «Тому, кого это касается: Феличиано не подвергался нападению в канаве»? В кабинете ничего полезного. Он проверяет соседнюю дверь — и находит гораздо меньшую комнатку: там едва помещаются койка и маленький стол, в единственном ящике которого лежит одинокая дешёвая ручка. Альфред поворачивается, чтобы уйти, но замирает. Вдыхает. Слабый, настолько слабый, что запаху, наверное, не меньше месяца, но он чувствует его — мускус. Не пьянящий аромат течки, а мускусный запах альфы, который взволновал бы большинство альф, хотя, конечно, Альфред об этом не думает. Хотя запах и не принадлежит кому-то, знакомому Альфреду, он достаёт блокнот. «АРОМАТ АЛЬФЫ, ОТДЕЛЬНАЯ КОМНАТА». Комнаты, которые можно осмотреть, закончились, поэтому он поднимается наверх и возвращается на службу. Проповедь преподобного Романа закончилась тоже, и сейчас двое альф идут вдоль рядов, раздавая маленькие кусочки хлеба и крошечные стаканчики вина для причастия. Когда один из служителей останавливается перед Альфредом, тот слегка улыбается: — О, я не очень религиозен. К его удивлению, альфа улыбается ему той же мягкой улыбкой, что и учитель воскресной школы: — Но вы же сейчас здесь. Вот так Альфред совершает причастие, в первый и последний раз. Он задается вопросом, не является ли это каким-то видом предательства. Он знает, что в городе есть несколько геев, которые никогда бы не переступили порог церкви, не говоря уже о том, что сделал он. Но он не чувствует, что вот-вот сгорит или сорвется на митинг в поддержку лагерей для обращения в христианство. Он чувствует себя как будто… разочарованным. Вроде как, разве не должна была ударить молния? Ещё несколько песнопений, заключительная молитва, и вот все поднимаются и направляются в комнатку, которую он, чёрт возьми, не заметил раньше, — уставленную столами с едой. Насколько хватает глаз: сэндвичи, сэндвичи, сэндвичи! — Как они? Альфред оборачивается и видит рядом с собой учителя: глаза его сияют от веселья. Он глотает и улыбается: — Вкусно. Не помню, чтобы я когда-нибудь ел сэндвич с яйцом вкуснее этого. Тот смеется: — Спасибо. Фирменный рецепт моей бабушки, передался мне по наследству. — Однозначно, у вас талант, — Альфред отходит в сторону, пропуская вперед охотников за сэндвичами, и мягко отводит омегу за собой. Учитель кивает: — С тех пор, как умер мой муж, да. Он говорит без грусти, поэтому Альфред не утруждает себя извинениями. Он молчаливо запрокидывает голову, чтобы полюбоваться стропилами высоко над головой; задается вопросом, поднимается ли кто-нибудь туда, чтобы стереть там пыль. — Довольно необычное место, да? — О, здесь так красиво на закате, когда солнце пробивается сквозь стекла. — А ночью, когда выключен свет, наверное жутко, — тихо говорит Альфред, опасаясь, что его слова могут счесть кощунством. — В фильмах про привидения всегда есть темная церковь, верно? Омега хихикает (Альфред усмехается, потому что твердо убежден, что ни в каком возрасте не поздно хихикать) и отвечает: — Ну, не знаю. Я бываю здесь только днем. Альфред кивает, откусывая еще кусочек сэндвича и стараясь, на этот раз, не говорить с набитым ртом. — Здесь кто-нибудь вообще ночует? Сам преподобный? — Иногда, да, но не очень часто. Единственные, кого я знаю, кто остаётся в церкви на ночь, — это приезжие священники и викарии. Он мысленно отмечает это, чтобы не забыть добавить в блокнот. Он было задумывается над запахом в той маленькой комнате, но отбрасывает эту мысль. Большинство священников — старые альфы, и не могут уже ни пить, ни проявить себя в постели; если бы он жил такой жизнью, то дрочил бы в церкви, просто чтобы сохранить рассудок. Кроме того, разве священники не могут просто отпустить себе грех сами? Отпускал ли преподобные Роман себе такие грешки? Несколько пожилых омег ждут, чтобы поговорить с учителем, поэтому Альфред в последний раз улыбается ему и уходит, пробираясь сквозь толпу прихожан. Несколько человек узнают его, и его путь замедляют краткие светские беседы. Он обходит комнату по кругу, но Варгасов не видит. Возвращается в зал. Роман стоит в дальнем конце, разговаривая с группой альф — таким тихим тоном, что Альфред понимает: речь о Фрэнсисе. Он оглядывает комнату и находит Феличиано. Можно было бы под каким-нибудь предлогом задержаться и посмотреть, не совершит ли Роман чего-нибудь компрометирующего, но он понимал, — в этом нет смысла. Почти инстинктивное чувство, возможно, интуиция детектива. Никаких секретов здесь сегодня не откроется. Он может идти. Ну и ладно. По крайней мере, сэндвич правда был вкусный.

***

— Папа! Isä! Вставай! Теперь, когда Питеру исполнилось пять, будильник им не нужен. Каждое утро, независимо от того, нужно ли им на работу и в школу или нет, Питер вбегает в спальню родителей и бросается на кровать, как любой возбужденный ребенок. Бервальду обычно это не мешает, за исключением случаев, когда… Питер заползает на отцу на спину, и маленькие коленки впиваются Бервальду в позвоночник. Услышав болезненный стон мужа, Тино садится и утягивает Питера себе на колени. — Что мы тебе говорили о папиной спине, милый? Питер извивается; меж розовый детских губ пробивается щербатая улыбка — и она ярче восхода солнца, виднеющегося из-за занавесок. — Прости, пап. Бервальд знает, что на самом деле Питер за собой вины не чувствует, но пока не делает этом акцент. Так делал его собственный отец, и он подозревает, что это способствовало чувству неполноты в детстве. Он также подозревает, что это старая традиция, которая передается из поколения в поколение среди альф под фамилией Оксеншерна, поэтому он решил воспитывать Питера настолько иначе, насколько это возможно, — конечно, не позволяя ему совсем уж бесчинствовать и доводить Тино до рюмки. — Иди садись за стол, хорошо? Мы сейчас придем, — говорит Тино, прижимаясь к щеке Питера, румяной и по-детски пухлой. Питер важно топает маленькими ножками по полу. Он еще мал, чтобы носиться повсюду было не только физически возможно, но и жизненно необходимо; Бервальд скучает по тому периоду своей жизни, когда бег был радостью, а не тем, что личный тренер заставляет его делать два раза в неделю. — Как всегда, бодрый и жизнерадостный, — улыбается Тино, счастливый быть бессильным перед очарованием лучшего, что они когда-либо вместе создали. Бервальд целует Тино, и на мгновение вжимается лицом в его шею, тихо урча от любви к мужу и сыну. Он скучает по ленивым воскресным утрам, состоящим из объятий и поцелуев, но теперь их заменили встречи за столом: он помогает Питеру читать комиксы в конце газеты, играет с пальцами Тино, пока тот держит вилку другой и завтракает. Когда речь идёт о такой сделке, прибыль стоит убытков. Они встают. Тино готовит вафли, а Питер хватает газету, и её широкие листы разлетаются по полу. — Упс! — Сейчас, — Бервальд приседает, чтобы собрать газету. Его взгляд скользит по разворотам, и он замечает заголовок об изнасиловании в маленьком городке, куда он часто, как судья, ездит в рамках заседаний. Он встаёт, читая небольшой блок текста. Жертва — несовершеннолетний, поэтому имя не называется; обвиняемый — Франциск Бонфуа, заместитель окружного прокурора. Бервальд легко может вспомнить его лицо. Бонфуа хороший адвокат, хотя и немного наивный, и единственный из всех, кого знает Бервальд, кто отстаивает свои длинные волосы. До этого момента именно стрижка была его самой примечательной чертой. Заседание назначено на декабрь, и он должен будет явиться на этот суд. Эту проблему предстоит решать ему. Он должен признать, что удивлен таким обвинением в адрес француза, но он не может быть предвзятым. Решение он примет только на основании доказательств, представленных ему в суде. Лучше всего было бы не думать об этом до начала процесса. — Уупс! — снова кричит Питер, — он подхватил это у Тино. Теперь он уронил бутылку кленового сиропа, и, несмотря на всю свою вязкость и липкость, сироп быстро растекается по поверхности стола, впитываясь в разворот со спортом, который только что положил туда Бервальд. — Не трогай, испачкаешься! — Тино спешит вытереть пятно, вооружившись бумажными полотенцами и влажной тряпкой, — привычным оружием домохозяина. Бервальд поднимает бутылку и захлопывает крышку, пораженный тем, как быстро все может измениться после одной ошибки.

***

— Значит, это хорошо, да? — спрашивает Антонио. — Хорошо же? Гилберт подпирает одной рукой подбородок, а другой прижимает бумаги ближе. Они сидят за кофейным столиком у Антонио; столик уже превратился в лоскутное одеяло из белой бумаги и черных слов. Показания свидетелей, отчеты о доказательствах, статистика. Гилберт уже видел большую часть этого, но сейчас все в одном месте — и этого слишком много для него. — Гил? — спрашивает Антонио, всматриваясь ему в лицо. Гилберт бросает на него взгляд и откидывается на диван. — Да, всё хорошо. — Хорошо в том смысле, что у Антонио есть веские аргументы, но не хорошо в том смысле, что Франциска сейчас нет с ними, что он не подаёт им за стол кофе и выпечку. Хотя в воскресенье, в 8:15 утра, Франциск, вероятно, ещё бы спал. Гилберт перестал нормально спать с тех пор, как перестал следить за режимом, еще подростком. Антонио легко засыпал и легко просыпался, но Гилберт знал, что он измотан, переутомлён и взвинчен этим делом. В его глазах был тот блеск, какой бывает у отчаявшихся, когда отчаяние сменяется надеждой. — Отчет с набора для анализа следов изнасилования будет вишенкой на торте, — говорит Антонио и делает большой глоток кофе. — У Керкленда нет ни единого шанса. Вот так Тони справляется с ситуацией? Сводит всё к победе над Артуром? Гилберт хочет обратить внимание на очевидную проблему, но в этот момент в квартире словно собралось целое стадо слонов. Он выбирает для начала проблему поменьше: — На нижнем белье не нашли ДНК Франциска, — замечает он. Он не упускает из виду, что соответствующего отчета на столе нет. Антонио смотрит на него. Не спорит, но хочет. — Значит ли это, что он их не трогал? — Нет, — отвечает Гилберт. Он достаточно ругался с Антонио, чтобы знать, когда вот-вот полетит искра. Хотя он не помнит, чтобы когда-нибудь ссорился с Франциском. — Не обязательно. Просто нет стопроцентной уверенности. Ты можешь утверждать, что он их трогал так же легко, как Артур может утверждать, что нет. — И как бы они попали в карман его пальто, если их туда положил не Франциск? — слегка прищурившись, фыркает он без присущего ему добродушия. — Не Феличиано же их туда положил. — Нет, я думаю, что это был не он. Антонио смотрит на него: — И что тогда ты думаешь? Гилберт встречается с ним взглядом всего на миг, прежде чем оба опускают глаза в знак уважения друг к другу. — Не знаю, — роняет он. — …Мне это не нравится. Антонио вздыхает; грусть во вздохе подсказывает Гилберту, что друг знает, о каком невидимом слоне он говорит. — Мне это тоже не нравится. Но хорошие люди делают плохие вещи, — он пожимает плечами, помешивая кофе, — а плохие люди делают хорошие. Не знаю, как определить, кто хороший, а кто плохой. Наверное, в конце нужно всё посчитать. Гилберт подумывает о том, чтобы проникнуть на территорию «Ирис Хаус», чтобы увидеть своего Мэттью. Это плохо, да? Это нарушает правила. Но одновременно это и хорошо, потому что это делает Мэттью счастливым. Если так подумать, то оценить поступок как хороший или плохой так же сложно, как и оценить человека в целом. Раньше он видел вещи в черно-белом свете, но сейчас в его глазах туман бесконечных оттенков серого. Он не знает, каковы убеждения Антонио и Франциска, но вот что он знает: ни одного из них не вызывали на место преступления в три часа ночи, где он два часа кряду уговаривал омегу вылезти из-под оскверненной супружеской постели, потому что, хей, он думает, что бедняжку и так уже достаточно насильничали сегодня, а? Он вылезет, когда будет готов. Так и случилось — как только все остальные офицеры ушли. Гилберт вывел его под руки из дома и устроил ему гнездо из изотермических спасательных одеял на заднем сиденье. Он до сих пор каждый год обменивается рождественскими открытками с тем омегой, хотя теперь их разделяют три штата. Антонио, возможно, и способен воспринимать людей только как сумму действий, но Гилберт знает, что это лишь одно измерение. Чтобы оценить человека целиком, нужно ещё и знать его намерения. — Я хочу снова поговорить с Ловино, — говорит Гилберт; он понимает, что этот ответ звучит гораздо проще, чем любые болезненные слова, которые он мог бы сказать об отсутствующем члене их троицы. — Наедине. Антонио удивленно моргает, но на объяснениях не настаивает. — Уверен, это можно устроить. — Он смотрит на часы. — На самом деле, если ты поедешь прямо сейчас, ты, скорее всего, поймаешь его в церкви. «Ну и отлично», — думает Гилберт, прощаясь с Антонио. Какое место подойдет для исповеди лучше?