Ravish

***

Квартира Артура, возможно, и не соответствует представлениям Франциска о жизни адвокатов защиты, но вот его фирма именно такая, как он себе представлял. Слухи о целом этаже горячих секретарей имеют вполне понятное происхождение: Франциск никогда не видел такого множества продуктивных, элегантно одетых омег, все время щелкающих по клавиатурам и говорящих профессиональным тоном в трубки. И обстановка — высокий потолок, резные колонны и черный мраморный пол — отражает величие альф. Франциск не может не подумать об офисе окружной прокуратуры как о чем-то убогом по сравнению с этим. Все те люди стремятся посадить преступников за решетку и поддерживать справедливость в мире, но это не значит, что двери в их офисе не нуждаются в упорах, чтобы оставаться открытыми, обои не отклеиваются по углам, кассы не издают визг и дребезжание… а еще холод. Разве хорошо, что защитники жертв живут скромно, в то время как защитники злодеев купаются в золоте и жадности? Стереотип скользкого юриста родился именно в таких фирмах. В конце концов, никто из этих людей не встает рано по субботам, чтобы помочь людям; все, что их волнует — это сверхурочные часы и бонусы. Вооружившись моральным превосходством, Франциск уже не чувствует себя так подавленно. До тех пор, пока огромная рука не хлопает его по плечу, и голос из внешнего мира не говорит: — Пришел посмотреть, как живет другая сторона, а? Франциск издает звук, который можно лучше всего описать как писк. Артур отрывается от разговора с секретарем, позволяя себе усмехнуться, а затем отворачивается обратно. Оставшись один, Франциск медленно поворачивается к голосу, поправляя свитер, как может. Миккель Денсен ухмыляется ему: — Напугал? А я-то думал, у прокуроров стальные нервы. — Он сжимает плечо Франциска, — тот удивляется, как у него еще не треснули кости — и смеется, громко, уверенно, запрокидывая голову назад, что возвращает Франциска прямо в старшую школу. Вот он, крутой спортсмен, вокруг которого толпились все омеги, пока изящные альфы, такие как Франциск, увядали вместе с другими тихонями. Он вспоминает совет Артура. Подними голову, отведи плечи назад. Как будто у тебя есть позвоночник. Франциск выпрямляется, насколько может, — он все еще почти на три десятка сантиметров ниже этого скандинавского произведения искусства — и просовывает руку между ними: — Франциск Бонфуа. Заместитель окружного прокурора. Миккель крепко пожимает ему ладонь, в его прозрачных глазах льдинками сверкает веселье: — Я бы не произносил такое здесь слишком громко. Я нанимаю только тех адвокатов, которые кусаются. — Артур поворачивается, чтобы понаблюдать за ними, поэтому Миккель обнимает его. — Мы держим их здесь голодными, верно, Керкленд? Артур бросает взгляд на широкую, увитую венами руку, перекинутую через его плечо, а затем ухмыляется Миккелю: — Прямо впроголодь. Франциск уже достаточно насмотрелся, и, по-видимому, один из секретарей с ним согласен, потому что старший из омег прочищает горло и говорит: — Миккель, встреча через пятнадцать минут. У тебя в кабинете. — Правда? — Миккель отворачивается от них обоих, и его пара умело перехватывает его внимание. Артур тут же уходит; Франциск бежит за ним. — Это твой босс? — Один из. — Артур останавливается перед лифтом. — Его имя первое, потому что он здесь самый богатый. — Он всегда тебя так трогает? — Нет, обычно он трахает меня прямо на столе своего мужика, пока остальные секретари нас подбадривают. — Двери раздвигаются, Артур заходит, поворачивается и закатывает глаза на ошеломленное лицо Франциска. — О, ради бога. Это шутка. Что, это еще одна нездоровая привычка? Если ты спрашиваешь об этом, значит, уже знаешь, что да. — Это скользкий путь. — Расслабься, Бонфуа. — Лифт звенит, выпуская их всего лишь на один этаж выше. Франциск размышляет, будет ли лучше для Артура подниматься по лестнице, или такая физическая активность заставит его схватиться за колени не в силах отдышаться. Скользкий путь, действительно. — Денсен такой же, как ты, флиртун. Лицо Франциска искажается: — Он не такой, как я. — Нет? Значит, вы две стороны одной медали. Он топает, а ты крадешься на цыпочках, но вы оба все еще думаете, что у вас в жизни все продумано. И вы оба не знали бы, что с собой делать, если бы у вас не было омег, которых нужно донимать. Слушая эту разгромную речь, Франциск задается вопросом, как Артур может так хорошо знать других людей, но настолько плохо знать себя. «Ну,» — говорит циничный голос, который раньше насмехался над ним за то, что он отращивал волосы, пока отец приставал к нему, чтобы он подстригся, — «ты ведь справлялся с этим годами, да?» Артур выдергивает его из мыслей, открывая одну из дверей в этом бесконечном коридоре, отделанном деревянными панелями. Он позволяет ему войти первым — не из вежливости, как уже знает Франциск, а просто потому, что рыцарство диктует, что именно альфа открывает дверь омеге — и вот Франциск попадает в пространство большее, чем его общий с Антонио кабинет заместителей окружного прокурора: стол красивее и больше его собственного, дорогое на вид кожаное вращающееся кресло, два больших сиденья напротив стола и — аллилуйя — кожаный диван у безупречного окна. Франциск насчитывает четыре непримечательных растения в горшках и один крошечный кактус. — Почему твой кабинет выглядит более домашним, чем дом? — спрашивает он, опускаясь на диван. Артур достает из ящика стола электрический чайник и бутылку воды. Ставит на стол, наливает в чайник воду, включает его в розетку и ставит кипятиться. — Потому что, — отвечает он, садясь и легонько откидываясь на спинку кресла, — я живу здесь. Франциск медленно качает головой: — Ты юрист, который считает оплачиваемые часы? — Денсен утверждает, что в прошлом году у меня было больше всех часов. — Артур открывает ноутбук, достает из портфеля какие-то бумаги. — В чем я сомневаюсь, учитывая потерянную неделю каждый месяц. Но все посчитано. Его послушать, так я всю аренду отбиваю. — Ммм, — взгляд Франциска все время скользит по рукам Артура, маленьким и ловким; потрескавшиеся от холодного воздуха костяшки пальцев покраснели и, должно быть, болели. Антонио всегда становится зимой совсем бледный; Франциск дарил ему один и тот же увлажняющий крем с кокосовым маслом на Рождество вот уже шесть лет, потому что Антонио его обожает. Нужно ли купить ему крем на это Рождество? Франциск избавляется от этой мысли. Куплю баночку для Артура. Или, может быть, ему больше понравится мятный… — На что уставился? Франциск переводит взгляд на кактус, стоящий на углу большого стола: — На твоего маленького друга. Артур бросает взгляд на кактус, затем осторожно похлопывает его. — Да, мой верный помощник. Помогает мне со звонками. Франциск улыбается из-за чужого внезапного смешливого тона: — Со звонками? — Да. Если я начинаю звучать слишком дружелюбно, я смотрю на него и вспоминаю, что нужно быть хуйлом. Возможно, Франциск начинает сходить с ума, но он смеется так громко, что приходится вытирать слезы. — Эй, — Артур останавливается, чтобы налить воду в кружку. — В моем кабинете не рыдают. — Прости. — Франциск, все еще улыбаясь, ложится на диван; волосы шелестят о кожу обивки. — У меня хорошее настроение. Merci. — Черт возьми, отмечаю красный день календаря. Франциск поднимает руку, чтобы закрыть лицо, и смеется еще громче. — У меня, должно быть, бред. — У тебя тоже. Франциск поднимается на локтях, пораженный неподходящим ответом. — Что? Артур перебирает бумаги, но оглядывается. — Ты сказал, у меня красивый смех, так? — Он снова отворачивается, возвращаясь к своему важному перекладыванию. — Ну, твой тоже. Перестань смотреть на меня, я чувствую на себе твои французские пялилки. Никаких долгих взглядов в моем кабинете. Франциск ложится обратно, отворачиваясь так, чтобы Артур не мог видеть его улыбку.

***

Он позволяет Артуру работать без помех — просматривает статистику сексуального насилия с телефона (что, конечно, не способствует хорошему настроению, но и не ввергает в полную тоску с чувством никчемности) до самого обеда, когда его живот урчит так громко, что они оба поднимают глаза, чтобы признать звук. Затем, прежде чем кто-либо из них успевает открыть рот, их прерывает стук в дверь. — Войдите, — Артур разворачивает кресло лицом к двери. Его секретарь — кажется, вспоминает Франциск, того зовут Эмиль, — просовывает голову в проем: — Привет. Наши собираются пойти на обед, и мы хотели узнать, не хотите ли вы пойти с нами. Выражение лица Артура становится замкнутым, как будто его домогались, а не пригласили в компанию. — Извини, не могу. У меня ребенок. Эмиль смотрит на Франциска: — Мы пойдем напротив… — Спасибо, но нет, — Артур возвращается к работе, — очень занят. Свет уходит из глаз Эмиля, но он кивает и без протеста уходит. Франциск встает и идет к столу: — Я бы сидел на месте, пока тебя нет. Артур сжимает губы в тонкую линию: — Ты видел, как другие юристы едят с секретарями? Ты обедаешь со своим секретарем? — Ну, нет, но… — Но что? — Артур резко поворачивается к нему, и в его глазах вспыхивает больше гнева, чем ожидал Франциск. Он знает, что Артур хочет от него услышать, поэтому вместо этого он спрашивает: — Не пойми меня неправильно, но у тебя есть друзья-омеги? Артур хмурится, глядя на свой чай: — Не пойми меня неправильно. У меня нет друзей, и точка. Франциск не может не думать о творческом мальчике-альфе, который рисовал на полях, пока все остальные развлекались на футбольном поле. — Пойдем есть. — Я бы лучше просто попил чаю. — Я съел яблоко, и я голодный. Я знаю, что ты должен быть голодным. Пойдем. Заедем в городскую пекарню. У них восхитительные кексы. Прежде чем ты умрешь, тебе необходимо попробовать хоть один. — У меня есть еще по крайней мере десять лет. Я сделаю это позже. — Керкленд. — Я не собираюсь ехать тридцать минут ради кекса! Это пустая трата времени. — Ну, и как ты собираешься провести перерыв? — …Работать. — Тогда он в любом случае напрасен. — Франциск делает шаг Артуру за спину, чтобы развернуть кресло — так, чтобы тот снова оказался лицом к двери. — Вставай, или я покачу кресло до самой машины. И я сажусь за руль. — Я буду за рулем, или никто из нас не доживет до того, чтобы съесть эти чертовы кексы. Несмотря на артурово рычание, Франциск все еще торжествующе улыбается.

***

Пекарня — его любимая часть города. Когда они входят, их встречает теплый дрожжевой дух. За ним — запах сахарной пудры, исходящий от печенья и самых сладких в мире булочек. Все такое мягкое, золотистое. Деревянные полки уставлены хлебами: буханками, булочками, багетами. От муки на полу у него создается чувство, будто он скользит, и время стало таким же медленным, как меласса, которую здесь используют для выпечки черного хлеба. Франциск мог бы стоять здесь часами; каждый раз, когда он приходит, он представляет себе другой путь, жизнь, проведенную в угощении других лучшим, что может предложить его духовка. Он раньше работал в сфере общепита, но только официантом. На кухне ресторана было бы слишком напряженно для него, но в пекарне было бы не так плохо. Он позволяет себе подумать: о лишении адвокатской лицензии, о тюремном заключении, об отказе от своей жизни здесь и переезде в другой штат, или в Канаду, или даже во Францию, (хотя его большая семья вряд ли захочет кормить бывшего заключенного, пока он снова встает на ноги.) О том, как он собирает деньги, чтобы купить себе небольшой уголок. Как месит тесто всю ночь. Он задается вопросом, сможет ли он на самом деле это сделать, или его эмоционально уничтожат задолго до этого. Он отодвигает эту темную фантазию далеко-далеко. Никаких подобных мыслей в этом пахнущем ванилью убежище. Он хочет посмотреть на желтые торты и ягодные пироги, хранящиеся под стеклянной витриной, как драгоценные камни, но сегодня днем работает за прилавком пекарский сын-омега, и он смотрит на Франциска с ощутимой боязнью. Три дня назад они с Франциском смеялись над их худшими неудачными попытками испечь хлеб своими руками. Теперь — он враг. Может, идея приехать сюда была не очень хорошая. Омега уже собирается предложить им уйти, когда видит Артура. Тот стоит между двумя полками, держит булочку и на пробу ее нюхает. На его лице появляется благоговейный взгляд, и Франциск легко улыбается. — Это скон, — говорит Артур, как будто думал, что это может быть велосипед. Франциск осматривает булочку. — Oui. Это определенно скон. — Но. Это настоящий скон. Не паршивый американский. — А где ты пытался купить сконы? Нет, дай я угадаю. В фастфуде с заказом из машины? Артур насупливается: — У меня нет времени… — …ходить по таким местам. У меня тоже бы не было, если бы я работал во время обеда, — поднимает бровь Франциск, словно говоря, «давай, скажи, что я не прав», и с удовольствием наблюдает, как Артур просто отворачивается, чтобы взять еще булочку в свободную руку. — Обычно быстро не значит хорошо. — В девяноста процентах случаев мой секс был быстрым и хорошим, — замечает Артур. Франциск не может не заинтересоваться оставшимися десятью. — Но разве не было бы лучше, если бы он длился дольше? Артур разглядывает булочки в руках, словно взвешивая, что выбрать. Прежде чем он успевает решить, что ответить, раздается звонок над дверью, и громкий, уверенный голос, похожий на голос Миккеля Денсена, произносит: — Боже мой, опять британское вторжение. Артур закрывает глаза и вздыхает: — Ненавижу маленькие города. Этот альфа подходит к ним и встает рядом, весь излучая яркость: голубые глаза, волосы цвета блонд, золотистый тон кожи, блестящие белые зубы. Он подмигивает Франциску, словно знает его, и обращается к Артуру: — Ты же знаешь, что это место для еды и счастья, да? Я думал, ты от всего этого отказался. Франциск замечает, как удобно близко они стоят, даже несмотря на явное недовольство Артура. Возможно, он все понял об Артуре неправильно. — Вы двое…? Глаза Артура закатываются почти до затылка: — Даже не пытайся продолжить. Лицо альфы озаряется ухмылкой: — Нет, давай, что ты хотел спросить? Франциск почти уверен, что теперь знает ответ, но подчиняется: — …Бывшие? Альфа разражается смехом и обнимает Артура: — Нет, этот сильный независимый омега не хочет, чтобы его связывали обязательствами. Ну, не со мной, во всяком случае. — Он фыркает, не обращая внимания на артуровы извивания, и его улыбка становится шире, показывая пару ямочек. — Все еще пользуешься этим одеколоном, да? Хорошая штука. — Ты шутишь? — спрашивает Франциск, потому что это действительно самая тревожная вещь из всего. Артур наконец освобождается от хватки американца и обиженно отвечает: — Мистер Альфред Джонс — мой частный детектив, которому я буду благодарен, если он будет держать руки при себе. Альфред, уже отвернувшись, чтобы полюбоваться сладкими булочками, усмехается через плечо: — Мне нравится, как ты меня представляешь. Заставляет чувствовать себя супер-важным. Артур игнорирует его: — И как бы мне ни было противно думать о том, что он работает по найму, боюсь, мне придется попросить его покопаться для меня, Альфред. Ты все взял, что хотел? Эта последняя фраза — потому, что Альфред пытается заставить балансировать пончик с желе на буханке черного хлеба, двух сладких булочках и черничном бублике. — Послушай, — любезно отвечает тот, слизывая пудру с пальцев, — детектив — работа голодная. Адвокаты высасывают души из своих жертв, поэтому ты просто не знаешь, что такое голод. — Так поступают только адвокаты защиты, — вставляет Франциск и непропорционально сильно радуется, получив еще одно дружеское подмигивание от Альфреда. Артур открывает рот, чтобы возразить, но обрывается, когда Альфред кладет свободную руку ему на плечо. Они с Франциском следуют за его внезапно проницательным острым взглядом к большому окну, где мелькают Гилберт и Антонио, идущие к двери. — А что, если я заплачу за все это, и мы пойдем в какое-нибудь более уединенное место? — спрашивает Альфред тем же радушным тоном, который заставляет его выглядеть еще серьезнее. Так что Артур и Франциск выкладывают на стойку свои булочки и маффины — как раз в тот момент, когда звенит звонок. Они снова оборачиваются и видят Гилберта и Антонио, колеблющихся в дверях; оба избегают взгляда Франциска. Уверенный легкий голос Альфреда разрушает чары: — Добрый день, ребята. Цветете и пахнете, а? Заставляете меня скучать по Флориде, а это о чем-то говорит. Смотрели игру вчера вечером? Не знаю, зачем вообще там был судья. Франциск и Артур сбегают и прячутся в тепле машины. В конце концов Альфред присоединяется к ним, падая на заднее сиденье с большим бумажным пакетом на коленях. Он наклоняется между передними сиденьями, и половина пончика уже торчит у него изо рта. — И как эт ты влетел в дэтэпэ, Арт? — Не разговаривай с набитым ртом, — упрекает Артур, отъезжая от пекарни. Альфред удивленно глотает: — А вчера вечером ты так не говорил. «Ты не поверишь, что произошло вчера вечером,» — думает Франциск. Но с другой стороны, может быть, поверит. Он предполагает, что Альфред знает Артура гораздо дольше, чем он сам. Необъяснимо, но он почти завидует. Должно быть, у него приступ клаустрофобии. Или стокгольмский синдром. — Отвали, — отвечает Артур с видом, как будто так и надо. — Ты не можешь оставить разговор вот так. — Угум. Где ты припарковался? — У начальной школы. — Почему, ради Бога, там? — Ты не поверишь, они вызвали меня, чтобы я рассказал о безопасном обращении с оружием. Дети, не стреляйте в людей! — Альфред доедает вторую половину пончика. — Поддерживаю форму, хожу-брожу туда-сюда, понимаешь ли. Док сказал, что мне нужно больше кардиотренировок. — Тут он дружески смотрит на Франциска. — Ты ужасно спокоен для того, на кого идет охота на ведьм. Франциск молча выпучивает на него глаза, поэтому Артур вмешивается: — Не говори так, у него тонкий французский нрав. — Оу, извини, чувак. На самом деле это не охота на ведьм, — смягчается Альфред. — Просто затачивание вил. Обычный ущерб, который получаешь из-за чего-то подобного в маленьком городке, но в нашего преподобного как-то будто встроена импровизированная трибуна, так что он, конечно, воспользуется ею, чтобы вывалять твое имя в грязи. Франциск ошеломлен Альфредом Джонсом — всем целиком, но этой частью в особенности. — Так ты на моей стороне? — Ну конечно, — улыбается Альфред, к уголкам его рта прилипает сахар. — Кто-то же должен быть. — Включи уши, Джонс, — обрывает их Артур и выдает разбор всего, что он знает об этом деле на данный момент, от амнезии до новых подозрений в заявлениях Феличиано. — Что ты думаешь? — Я думаю, омеги не лгут о том, что их насилуют, — говорит Альфред; слова его приглушаются, когда он кусает вторую сладкую булочку. — Освидетельствование — это целый час ада. Не стоит ложного обвинения. Если вы готовы через это пройти, то либо вас изнасиловали, и вы хотите справедливости для альфы, который это сделал… либо вы на самом дне, и единственный выход — разрушить чью-то жизнь. — Продолжай. — Ну, я помню, как слышал о таком случае в Нью-Йорке. Омега был проституткой: ни жилья, ни семьи, ничего. Дело было в середине зимы, он поехал к альфе, они занялись сексом, и я думаю, что он, должно быть, осмотрел квартиру и подумал, что она ему нравится. Поэтому он порвал себя и заявил, что альфа его изнасиловал. Бедняга отсидел шесть лет, прежде чем его снова судили и признали невиновным. Франциск не может не посочувствовать обеим сторонам этой истории и не поморщиться от мыслей о той аде, который, должно быть, пережил тот альфа в тюрьме. Но Артура, похоже, не интересуют чувства; вместо этого он переходит сразу к фактам: — Что заставило их возобновить дело? — Много чего. У альфы не было клеток кожи под ногтями, которые совпадали бы с царапинами омеги, соседи не слышали предполагаемых криков о помощи, ну и тому подобное. — С этим я разберусь, — бубнит Артур, в основном себе под нос. Франциск смотрит на Альфреда: — Но Феличиано не на самом дне. У него прекрасная жизнь. Или — была прекрасная. — Внешность может быть обманчива. Он усыновлен, да? И ходит в церковь? — Альфред проглатывает остатки булки. — Два красных флага, прямо на ладони. Бог знает, сколько демонов у него может быть. — Точно, — говорит Артур, когда они сворачивают на школьную парковку. — Я хочу, чтобы ты проверил церковь. Посмотри, что сможешь найти, не потревожив ни одной священной мантии. — Ну, завтра ж воскресенье, да? — сияет Альфред. — Пойду на свою первую службу. Артур оборачивается на сиденье, чтобы посмотреть на него: — Постарайся не загореться. Альфред серьезно кивает: — Запомни меня таким, какой я был. Артур выгибает бровь: — На пути к диабету второго типа? Альфред хватается за сердце, выглядя глубоко раненным. Артур ухмыляется: — Ты не можешь оставить разговор вот так. — Я думал, адвокаты должны стараться не обвинять жертв. — Приступай к работе. И давай сюда нашу еду. — И тебе того же, детка, — отвечает Альфред, а затем бросает Артуру на колени два его скона, передает Франциску маффины, подмигивает на прощание и убегает к своей машине. Франциск чувствует на свои губах улыбку: — Ты сказал, что у тебя нет друзей. Артур наклоняется, чтобы достать салфетку из бардачка и завернуть в нее булочки. — Джонс — коллега. — По сравнению с коллегами по фирме с ним ты совсем другой человек. Артур пожимает плечами: — Я его начальник. С ним могу быть кем захочу. Вот почему он ревнует, понимает Франциск. — Это когда-нибудь подразумевало постель? Артур щурится: — Не то чтобы это было твое дело, но нет. Франциск не торопится разворачивать свой маффин. — Он, вроде как, был заинтересован. Насмешка Артура заставляет его недоверчиво поднять глаза: — Для того, кто так много флиртует, ты ужасно тупой. — И что это должно значить? Артур берет второй маффин: — Альфред — гей. — …Оу. — Все три подмигивания без всякой необходимости меняют свое значение, и он понимает, что именно поэтому Альфреду нравится этот ужасный одеколон. Он мысленно возвращается в первый месяц после ответа на объявление Антонио «Требуется сосед по комнате»: безветренный июльский полдень, он валяется без рубашки, потому что квартира слишком дешевая, чтобы в ней был кондиционер. — Иногда я думаю, нужен ли мне вообще омега, — говорит Антонио, наполовину опустошив упаковку из шести бутылок пива. Когда Франциск спрашивает, что он имел в виду, Антонио лениво улыбается ему. — Ну, если альфы могут быть такими красивыми, как ты, я могу просто придерживаться того, что уже знаю, а? Той же ночью они целовались, несколько раз подряд. На взгляд Франциска, было неплохо, но в конце концов Антонио понял, что это не то, чего он хочет. Франциск тоже не думал, что это то, чего он хочет, но было приятно побыть самым прекрасным, что есть в чьей-то жизни, пусть даже так мало. Он всегда придерживался старого принципа: если я влюблюсь в альфу, у меня с этим проблем не будет. Теперь, уже несколько лет как, однополым парам разрешено вступать в брак. Это не значит, что церковь такое поддерживает. В большинстве случаев совсем наоборот. Может быть, Феличиано гей, думает Франциск. Но какое это имеет отношение ко мне? — Подобное притягивает подобное, — Артур откусывает кусочек маффина. — Странное притягивает странное. Джонс — альфа, который хочет залезть на хуй, а я омега, который хочет трахаться без обязательств. Франциск отламывает кусочек своего маффина, но не ест. — А я альфа, которого все считают опасным для омег. — Ага. — Артур беззвучно чокается с ним маффином. — Присоединяйся к нашей веселой конченной компании.

***

Вернувшись в офис, Артур принимается за работу, выкапывая всю информацию, которую только может получить, по тому делу, упомянутому Альфредом, и другим подобным. Франциск направляется было к дивану, но поворачивается к столу: — Я мог бы тебе помочь. С двумя парами глаз будет быстрее. На самом деле, нет; Артур прочтет все сам, или ему позже расскажет о прочитанном Франциск; поэтому он не видит смысла в посреднике. — Я не занимаюсь групповыми проектами, если могу себе это позволить. Франциск даже не удивлен: — Мы с Тони постоянно обмениваемся идеями. Это помогает, — настаивает он, наклонившись над столом, как будто сможет прочитать что-то вверх ногами. Волосы падают ему на лицо, свисая прямо перед Артуром. Артур представляет, как наматывает волнистый локон на большой палец. Представляет, как всей пригоршней хватается за волосы, чтобы удержать голову Франциска на месте, чтобы… — Личное пространство, — напоминает он вслух, дунув так, чтобы золотистые пряди затанцевали в порыве. Франциск выпрямляется. — Не в каждом деле есть преимущество от двух адвокатов. Больше вреда, думает Артур. — Как бы трогательно это ни было, я бы предпочел работать один. Он думал, что это просто очередная ерунда насчет здоровых альтернатив, но Франциск на самом деле чуть морщится, как будто это оскорбляет его лично. Артур вспоминает последний раз, когда он позволил отвержению ранить его так глубоко, — это было еще до того, как он научился создавать вокруг себя щит, слой игл, через который никто не посмеет попытаться причинить ему боль, чтобы не пострадать самому. Но есть и обратная сторона того, чтобы быть столь острым оружием: добрые прикосновения так же часто вызывают кровотечение, и даже более вероятно, если они мягкие, любящие, незащищенные. Неожиданное чувство вины подкрадывается, скручивая кекс и булочку в его животе. Он наблюдает, как Франциск отворачивается, и открывает рот; медленно по горлу у него поднимается слово: «Прости». А затем он слышит, как Альфа бормочет: — Сильные независимые омеги все еще могут совершать ошибки. Артур цепенеет; мышцы звенят сдерживаемым напряжением, в немом предупреждении болит грудь. Он ныряет рукой в верхний ящик стола, достает горсть монет из накопленной коллекции мелочи и грохает ладонью стол — так сильно, что Франциск встревоженно поворачивается. Одним резким движением Артур подвигает деньги Франциску; тот вздрагивает от скрежета металла о дерево. Слова изо рта Артура капают едкие, сладко-гнилые: — Почему бы тебе не развлечь себя торговым автоматом? Франциск обдумывает это жалкое предложение — и еще более неприятный посыл о том, что он всего лишь помеха-недоросль, — прежде чем поднять монеты, одну за другой. — Зачем престижной юридической фирме нужен торговый автомат? — Некоторые клиенты приходят с детьми. Думаешь, у омег, которых обвиняют в том, что они застрелили во сне своих говняных мужей, есть деньги на нянек? Больше Франциск выдержать не может. Он выходит из кабинета, позволяя двери закрыться едва ли не с хлопком. «Это нарушение условий залога. Может, мы с Керклендом разделим камеру.» Он шагает по коридору, проходит мимо лифта, не имея ни малейшего представления, куда идет или где может находиться неуловимый торговый автомат. Он не теряет самообладания так уж полностью, потому что любая из дверей может открыться в любой момент. Но когда он достигает лестницы, он закрывает глаза и на мгновение останавливается, чтобы просто вздохнуть. Он ненавидит злиться. Он предпочел бы испытывать любые другие эмоции вместо злости. Он не злой альфа, не такой, как его отец. «Почему ты плачешь? Тебя бы не дразнили, если бы ты мог постоять за себя.» Они с Артуром ходят по кругу. Каждый раз, когда он думает, что они на твердой земле, Артур сталкивает его с обрыва. Почему? Почему Артур не может просто быть с ним приветливым? Франциск пытается вспомнить их первую встречу. Первым с Артуром познакомился Антонио, и он предупредил: «Он будет пытаться показать тебе, на что способен, так что будь осторожен». Франциск не понимал, почему это может означать что-то плохое, пока не испытал на себе готовность Артура сделать все, чтобы добиться оправдательного вердикта. «Он дикарь», — ответил он позже Антонио. Артур манипулировал им с самого начала, улыбаясь и вежливо пожимая ему руку. «Привет, я Артур Керкленд. Франциск Бонфуа, верно? Ну, удачи.» Все это было разработано, чтобы внушить Франциску следующее: «О, он не так уж плох. И он всего лишь омега, может, мне стоит быть с ним помягче.» В ту же секунду, когда он ослабил бдительность, Артур выдал половину своих лучших фраз, о которых Франциск знал только понаслышке, оправдал клиента и гордо удалился, стряхивая невидимую пылинку с плеча, в то время как Франциску оставалось лишь приходить в себя у стола обвинения. Антонио сочувственно ему улыбнулся: «Знаю. Он то же самое сделал со мной». Почему Артур считает дружелюбие какой-то потерей со своей стороны? Он становится собой только рядом с Альфредом, который на него работает… получается, это отвержение? Он избегает возможного отказа, игнорируя близость вообще? «Секс ничего для меня не значит.» Потому что, если бы значил, понимает Франциск, это сделало бы его уязвимым. Новая истина горчит. После того, как он сам вырос в тоске по близости, наблюдать, как кто-то другой активно ее отрицает, — это как сыпануть соли на старую-престарую рану. «Но он не может вечно удаляться от всех», — думает Франциск. — «Ему нужна поддержка, даже если он ее не желает. Он заслуживает помощи, поэтому я постараюсь оказать ее ему». Потому что, несмотря на все заявления Артура о том, что он нехороший человек, он все еще поставил на карту свое собственное достоинство, не говоря уже о безопасности, соглашаясь присматривать за Франциском, что, — тут он не сомневается — дает ему бесконечно больше свободы, чем при каком-то назначенном судом инспекторе. И, что самое важное, он верит в невиновность Франциска, даже когда сам он в этом не уверен. Франциск вздыхает и разворачивается, направляясь по совершенно симметрично оформленному коридору. — …маловероятно. Он замирает, вслушиваясь в обрывок разговора, доносящегося снизу лестницы. Голос Денсена. Он молча отступает на несколько шагов и наклоняется через перила. — …судья? Оксеншерна. — Вот блядь. Его ребенок альфа или омега? …а, неважно. Он справедливый ублюдок и слишком крепкий, чтобы сломать. — Артуру не нужно его ломать. — В таком-то деле? Да ему всех придется переломать… все кончится кровавым побоищем. — Тогда почему сам не взялся за это дело? — Потому что я не хочу этого в своем резюме. Это дело — пиздец, я тебе говорю. — В любом деле возможно оправдание. Просто шансы хуже. Но если он сможет… он получит мой голос за себя в качестве партнера. Франциск отступает. О. Конечно, он не мог знать ставки, давление, под которым находится Артур, но теперь, когда знает, становится легче понять, почему Артур хочет взвалить на себя всю эту ношу. Если кто-то и заслужит повышение, так это Артур. Исключительно справедливо, думает Франциск и удивляется сам себе. Итак, у Артура Керкленда все-таки есть моральные принципы.

***

К тому времени, как они возвращаются домой, настроение у Артура становится более или менее спокойным, и после часа работы под фоновый шум на кухне — Франциск напевает неизвестную Артуру мелодию, пока изящно режет и помешивает и снова режет, — он прямо-таки чувствует себя легко. Не совсем счастливым, но способным свободно дышать. Он задается вопросом, не считает ли Франциск его слишком эмоциональным. Не то чтобы большинство омег постоянно огрызаются, но некоторые становятся особенно кусачими до и после течки. Ах, вы же знаете этих омег, вечно их гормоны! Просто еще одна часть биологии, которая дает альфам власть, даже в самом простом социальном смысле. «Ааааа, у кого-то скоро течка?» Это нечеловечески выводящее из себя самоисполняющееся пророчество, потому что какой омега не психанет на того, кто сделал такой комментарий? В любом случае, Артур знает, что его собственное настроение не имеет ничего общего с гормонами. И не связано с его лекарствами. Альфа-блокаторы, как их называют, над которыми его терапевт уже хорошенько посмеялся: «Ах, давайте будем надеяться, что не отпугнут, а?» Как будто именно таблетки — это то, что отваживает от него альф, а не сотня других вещей, которые Артур делает — намеренно и ненамеренно — чтобы быть нежеланным. Обмороки, головная боль, учащенное сердцебиение, слабость, головокружение, набор веса. Вот список побочных эффектов, на которые ему сказали обратить внимание. Он действительно несколько раз падал в обморок, когда только начал прием. Падать обратно в кресло, если встаешь слишком резко, не стало большой проблемой, но в тот единственный раз, когда он потерял сознание, выходя из машины, с ним был Альфред, и он не видел конца шуткам о викторианских омегах в течение нескольких месяцев. Оглядываясь назад, он знает, что ему повезло очнуться на руках у Альфреда, а не одному на тротуаре с разбитой головой. Иногда он ненавидит, как трудно бывает позволить оказать ему помощь. Его внутренний спор о том, попросить ли у Франциска что-нибудь из еды, (которая снова наполнила квартиру прекрасными запахами, которые Артур не смог бы даже попробовать назвать), яростно продолжается, даже когда он заходит на кухню. Франциск коротко улыбается ему, наливая два стакана воды. Улыбка обезоруживает; она настолько обыкновенная, что Артур понятия не имеет, как на нее ответить. Он отворачивается, чтобы скрыть свою несостоятельность, что приводит его прямо к холодильнику. Ты уже купил еду, нет смысла переводить ее впустую. Поэтому он открывает дверцу морозильника. — Франциск. Альфа бросает на него взгляд, и его глаза тут же расширяются от осознания. Он поднимает руку, чтобы прикрыть вздох. — Я забыл об этом… Артур позволяет дверце морозильника захлопнуться и прижимает кончики пальцев к виску. — Что ты сделал? Франциск прикусывает губу и наклоняется, чтобы открыть шкафчик под раковиной. Артур смотрит на мусорный мешок с выброшенными на ветер деньгами, затем на своего виновато улыбающегося клиента. Артур ценит, что у него хватает такта выглядеть испуганным. Вот как стоит Франциск, — слегка наклонив голову, избегая смотреть прямо на Артура, как ребенок, бочком подбирающийся к родителю, чтобы покорно принять наказание за то, что попал мячом в окно. Артур все еще может накричать на него и ударить, но это противоречит его фундаментальному правилу: никогда, ни-ког-да не становиться его родителями. Поэтому он говорит: — Я думаю, ты должен это выкинуть. Третий мусорный бак на парковке. — Справедливо, — соглашается Франциск, убегая с мусорным мешком. Когда он возвращается, Артур уже съел половину того, что лежало на тарелке Франциска. Никто из них об этом не говорит; Франциск в любом случае приготовил на двоих, поэтому он кладет остальное в чистую тарелку и присоединяется к Артуру за маленьким столиком. Они едят молча, ни разу не посмотрев друг на друга. Артур с подозрением относится ко всему, что лежит на тарелке, хотя оно и невыносимо вкусное. Когда в последний раз он так вкусно ел? Он не хочет расстраивать свой желудок, но не знает, как понять, что ему не нравится, пока неприятная текстура не находит его язык. Он морщит нос и тычет в другие зеленые штуки на тарелке. — Это что? Франциск проглатывает, прежде чем мягко ответить: — Ты должен знать, что такое брокколи. — Я знаю, что такое брокколи, но ее трудно узнать, когда она вся сдувшаяся и резиновая. Что ты с ней сделал? Глаза Франциска блестят от удивления: — Приготовил. — Ну, гадость. Больше не готовь. Франциск смеется: — Кому-то больше нравится сырым. Но тебе будет полезно. Много кальция. Артур удивляется, как кальций попал в нечто такое зеленое. Разве кальций не белый? Или он так думает только потому, что кости белые? Он доедает все, кроме брокколи, и откидывается на спинку стула: — Ну, было довольно… Франциск поднимает брови, с нетерпением ожидая окончания, поэтому Артур говорит: — …съедобно. Франциск надувается: — Лучше или хуже, чем картофельное пюре или что там еще за мясо? — Курица. — Как пожелаешь. — Да, лучше. Ты знаешь, что лучше, не нужно злорадствовать. Франциск усмехается, указывая на Артура, а затем на себя: — Два сапога пара. На лице Артура появляется резкая улыбка, потому что именно так он бы и сказал. Какая восхитительно ужасная мысль — Франциск становится все больше похожим на Артура из-за длительного воздействия. Он несет тарелку к раковине и включает воду, потому что теперь его очередь мыть посуду. Надеюсь, они не станут слишком похожими в процессе того, как у Франциска отрастает позвоночник. Он едва может выдержать одного себя. После нескольких часов чередования просмотра видео на телефоне и наблюдения за Артуром краем глаза — тот печатает как пианист, высоко подняв запястья и танцуя пальцами по клавишам — Франциску становится слишком скучно, чтобы сидеть на месте. Он отодвигает стул в сторону и садится на пол, скрестив ноги. Действие настолько неожиданное, что Артур отрывает взгляд от ноутбука. — Что ты делаешь? — Собираюсь заняться йогой. И упражнения, и хорошо снимает стресс. — Франциск отводит плечи назад, кладет руки на колени и повторяет насмешку Артура прошлой ночью: — Присоединяйся. Артур, кажется, думает, согласиться или нет, а затем захлопывает ноутбук. Проходит мимо Франциска, исчезает в спальне и снова появляется в большой футболке с логотипом колледжа и черных леггинсах. — Одежда для пмс, — просто говорит он, опускаясь на пол. Франциск представляет себе Артура, восстанавливающегося после разрушительного воздействия течки, свернувшегося калачиком в этой футболке, а вокруг подушки и шоколад. У него, должно быть, сильные спазмы, если он принимает противозачаточные и у него нет пары. Пары нет, но партнеров много, думает он. Что ж, йога прогонит все мысли. — Предполагается, что, вдыхая, надо расправлять грудь, а выдыхать с силой, — объясняет Франциск, — так что начнем со вдохов с одновременным поднятием рук и взглядом в потолок. Если Артуру и кажется, что его инструктор по йоге звучит так же нелепо, как сам Франциск себя слышит, то он этого не говорит. Он не говорит ни слова, просто копирует чужие движения, когда они вытягиваются, скручиваются, затем наклоняются вперед и делают все это снова для другой стороны. В йоге все сбалансировано: то, что вы делаете с одной стороны, вы должны делать с другой. Предсказуема одинаковость убаюкивает их обоих. После того, как они разогреваются, Франциск показывает Артуру Приветствие Солнцу. Артур коротко ворчит, когда из-за собаки мордой вниз у него задирается футболка, но как только он заправляет ее за пояс леггинсов, то возвращается в позу и удерживает ее в течение пяти вдохов вместе с Франциском. Когда они возвращаются в позу горы, щеки у Артура красные. — Не так уж и отвратительно, — замечает он, чуть запыхавшись. Франциск улыбается: — Тебе нужно поработать над прямой спиной. Ты слишком сильно выгибаешься. Он ожидает желчи, но Артур просто гнет бровь: — Ты же знаешь, что омеги склонны выгибать поясницу? Теперь Франциск позволяет себе заигрывающе изогнуть губы, вспоминая клуб, куда Антонио на втором курсе водил его в честь дня рождения. В том месте каждый омега изгибал спину. И везде открытая кожа, и кожа, и кожа. И все же каким-то образом ничто из широкого спектра предлагаемой экзотической красоты не было столь же восхитительным, как несколько бледно-ванильных сантиметров кожи у Артура. — Слышал такое, — отвечает Франциск. — Давай попробуем дерево. В позе на равновесие Артур так сильно шатается, спотыкаясь то в одну, то в другую сторону, что Франциск смеется, отчего тоже падает. И поделом. Они соревнуются, как долго смогут удержаться на одной ноге. Артур проигрывает в дереве, но выигрывает в танцоре — всего на секунду. Теперь они оба едва дышат, и Артуру приходится откидывать волосы со лба: — Ты и медитируешь? Франциск должен отдать должное; Артур не дрогнул и ни разу не пожаловался. На самом деле у него на лице, как у любого взволнованного ученика, выражение «что дальше?» — Нечасто. Хотя я всегда делаю шавасану. — Это что? — Расслабление в конце. Еще называется поза трупа. — Как-то нездорОво звучит для чего-то расслабляющего. — Артур наблюдает, как Франциск подходит к выключателю. — Но я полагаю, никто не расслаблен больше, чем мертвец. Франциск выключает свет. Они не оказываются совсем в полной темноте, но для этого у них есть веки. Они ложатся на спину, руки ладонями вверх, глаза закрыты. Направляют внимание по телу вверх, напрягая и расслабляя мышцы, пока те не становятся полностью безвольными. Затем просто дышат; вдох, пока легкие не достигнут максимума, а затем медленный выдох. Через некоторое время Франциск теряет счет вдохам, плывя в темноте. Шепот Артура возвращает его в себя: — Как долго мы должны это так лежать? Обычно он был бы раздражен неуважением к атмосфере безмятежности, но, должно быть, сейчас он слишком расслаблен для этого. — Раньше лежал и полчаса. Стон со стороны Артура. — Но обычно всего десять минут. — Он подозревает, что это слабое утешение, и вспоминает главную жалобу Гилберта, когда тот попробовал йогу: «О чем я должен думать? Мне стало скучно уже через минуту». Франциск не понаслышке знает, что очистить свой разум от мыслей — гораздо проще сказать, чем сделать. Поэтому он тихо говорит: — Подумай обо всех своих тревогах. Мысленно представь каждую из них. Они могут казаться большими, но заставь их стать меньше. Сплющи их в снежный ком, такой маленький, чтобы поместился на ладони. Собери их все в руки. Ты стоишь внутри, в темноте, и оборачиваешься. Ты видишь дверь, и когда ты ее открываешь, на улице лето, тепло и светло. Пусть снежки падают на землю. Пинай их, прыгай на них, делай все, что хочешь. Неважно, если будет беспорядок. Смотри, как солнечный свет падает вниз и плавит их, пока от них ничего не остается. Сделай глубокий вдох, почувствовав, как легко теперь, когда на тебе нет давления. Затем выдохни. Вдохни, почувствуй запах цветов. Выдохни… Франциск позволяет голосу затихнуть через несколько минут и решает, что просто минуту молча подышит. Он не знает, сколько именно времени прошло, но это неважно. Когда проходит около шестидесяти секунд, он говорит: — Медленно подвигай руками и ногами, затем перевернись на правый бок и сядь, когда будешь готов. Он садится, наслаждаясь приятным чувством усталости в мышцах. Встает, включает свет. Артур все еще лежит на спине, голова откинута набок, губы приоткрыты. Спит мертвым сном. Франциск не будит его, просто снова выключает свет и вместо него включает более мягкий кухонный. Он готовится ко сну, хотя еще довольно рано; он рассуждает, что встал нелепо рано для субботнего утра, так что ему стоит лечь спать пораньше, иначе он переутомится. Когда он выходит из ванной, Артур сидит и сонно моргает. Франциск мягко улыбается, видя, как сонная дезориентация омолаживает Артура. — Я тебя разбудил? — Нет. — Артур начинает вставать, но останавливается, когда Франциск протягивает руку. Артур чуть прищуривается, но говорит: — Только потому, что я устал. Франциск поднимает его на ноги. — Как тебе йога? — Неплохо. — Волосы снова падают Артуру на лоб, но он их не убирает. — Лучше, чем кардио. Франциск смеется: — Наконец-то хоть в чем-то мы согласны. И хотя он ждет этого, на этот раз вечерняя рутина Артура не всплывает. Он все еще строит между ними стену из подушек, но уже не жмется к краю матраса. На самом деле, как только он касается кровати, то выключается, как свет. Франциск улыбается в темноту и позволяет слабой артуровой речи сквозь сон петь ему колыбельные.