Echoes of the March Tragedy

      — Сделайте еще один снимок, когда он повернется лицом к окну, — негромко произнес Бреннер. Его голос был лишен эмоций, словно он диктовал список покупок, а не приказывал документировать предательство своего сотрудника.       На противоположной стороне улицы от магазина стоял неприметный черный «Седан». В его салоне не горел свет, а двигатель работал так тихо, что звук растворялся в шелесте ветра.       Мартин Бреннер сидел на заднем сиденье, идеально прямой, сцепив пальцы в замок. Его белое кашне и такой же безупречный халат под пальто делали его похожим на призрака, застывшего в ожидании.        Рядом с ним, на переднем сиденье, расположился Фрейзер — один из молодых оперативников лаборатории, чьей основной задачей была слежка и устранение «информационных утечек». В его руках была камера с мощным длиннофокусным объективом, который периодически издавал едва слышный щелчок, фиксируя жизнь за стеклом витрины.       — Есть, сэр, — Фрейзер послушно нажал на спуск. — Днем я видел его здесь около двух часов. Мисс Морган встретила его так, словно они очень близки, но в то же время планируют побег из Шоушенка . Очень много нервных оглядываний и шепота.        Бреннер слегка наклонил голову, не сводя глаз с окна магазина. Там, в уютном полумраке, Марк Эллисон — человек, которого он считал талантливым нейрофармакологом и послушным инструментом — медленно кружил в танце с рыжеволосой девушкой.        — Мисс Морган оказалась на редкость любознательной особой, — протянул Бреннер. — Городской архив, записи о «санаториях», статьи о Нине Кулагиной… Она копала глубоко, Фрейзер. Глубже, чем позволяют правила приличия в этом городе. Но что действительно интересно — это как быстро наш доктор Эллисон нашел с ней общий язык.       Фрейзер перелистнул папку с отчетами, подсвечивая её крошечным фонариком. — Мы проследили её маршрут за последнюю неделю. Она посещала архив трижды. Каждый раз после того, как Эллисон возвращался с дежурства. Сэр, вы думаете, он передает ей внутренние протоколы?       — Пусть так, если он передает ей просто протоколы, — Бреннер сузил глаза, наблюдая, как Марк прижимает Лину к себе, скрывая лицо в её волосах. — Но она передает ему надежду. А это гораздо более опасный вирус в стенах моей лаборатории. Марк всегда был слаб. Его привязанность к Элизабет Вэнс тоже не была полезна.        В магазине в это время Лина что-то прошептала Марку на ухо, и тот негромко рассмеялся. Этот смех не был слышен в машине, но Бреннер видел, как расслабились плечи Марка, как исчезла та вечная судорога страха.       — Почему мы не взяли их сразу, когда она вышла из архива? — спросил Фрейзер, не отрываясь от видоискателя. — У нас было достаточно оснований для задержания по статье о государственной безопасности.       — Терпение, мой дорогой Фрейзер, — Бреннер слегка улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева. — Если мы заберем Лину сейчас, Марк замкнется. Он станет бесполезным, или, что еще хуже, совершит какую-нибудь глупость до того, как проект «Синхронизация» даст плоды. Мне нужно, чтобы он верил в свою игру. Мне нужно, чтобы он чувствовал себя героем собственного шпионского романа. Когда человек верит, что он хитрее системы, он становится предсказуемым.       Фрейзер сделал серию снимков, на которых Марк и Лина стояли в обнимку, застыв в финале своего танца. На фото они выглядели как идеальная пара из рекламы счастливой жизни, если бы не багровые следы на шее Марка, которые камера зафиксировала с беспощадной четкостью.       — Эти следы… — Фрейзер замялся. — По камерам видно как Эллисон спускался в сектор С, а охрана сказала, что это был Карлос Мэйлер, который даже не числится у нас в штате.       — Карлос Мэйлер, — Бреннер усмехнулся. — Какая примитивная фантазия. Доктор Эллисон явно пересмотрел телевизионных драм. Он не понимает, что в реальном мире имена не имеют значения. Значение имеют только связи.       — Думаете, это номер Один приложил к нему руку сегодня? Генри Крил — не самый стабильный элемент для подобных интриг. — Бреннер посмотрел на Фрейзера как на неразумного ребенка.       — Генри — это стихия. А Марк — лишь щепка в этом потоке. То, что Генри не убил его сегодня, говорит о многом. Он почувствовал в Марке союзника. Или, вернее, полезного идиота. Это делает ситуацию еще более захватывающей. Марк думает, что он объединяется с монстром ради спасения Элизабет. Он даже не понимает, что монстр просто использует его, чтобы дотянуться до внешнего мира.       Бреннер замолчал, наблюдая, как Лина в магазине игриво щелкает Марка по носу. В этом простом жесте было столько жизни и нормальности, что Бреннеру на секунду стало почти жаль их. Но это чувство быстро сменилось привычным холодом рассудка.       — Завтра мы усилим наблюдение за архивом, — распорядился он. — Если мисс Морган попытается связаться с кем-то за пределами Хоукинса — ликвидировать канал связи.       Машина медленно тронулась с места, растворяясь в тумане. Бреннер бросил последний взгляд на темные окна магазина.       — Танцуйте, пока можете, дети мои. Музыка скоро смолкнет.       Черный автомобиль скрылся за поворотом, оставив спящую улицу в тишине.

***

      Элизабет лежала на своем тонком матрасе, глядя в потолок. Катализатор медленно выходил из её системы, оставляя после себя жуткую слабость и ледяной озноб. Каждый вдох давался с трудом, словно её легкие были заполнены битым стеклом. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ментальным грузом, который она принесла с собой из зала испытаний.       Там, в центре этой бетонной утробы, Генри совершил нечто невозможное. Когда Бреннер запустил волну галлюциногенного страха, Лиза едва не захлебнулась в собственных кошмарах. Но Генри... Он впитал его в себя, освобождая её, но цена оказалась чудовищной. Лиза видела, как он содрогался в своем кресле, как кровь хлестала из его носа, и чувствовала, как его собственный разум, лишенный защиты, распахнулся навстречу его личной бездне.       Она приподнялась на локтях, превозмогая тошноту. Охрана в конце коридора дремала, уверенная в том, что после таких нагрузок подопытные не способны даже на шепот.       — Генри... — её голос был едва слышным, надтреснутым.       Тишина в ответ затянулась на долгие секунды. Лиза уже подумала, что он без сознания, но затем из соседней камеры донесся шорох. Крил медленно подошел к решетке. В тусклом, мигающем свете аварийных ламп он выглядел как призрак — бледный, с глубокими тенями под глазами и запекшейся кровью на губах.       — Тебе нужно спать, Элизабет, — произнес он. Голос был сухим, лишенным его привычной бархатистой уверенности. — Ты устала.        — Я не могу спать, — Лиза подошла к своей решетке, оказавшись в паре метров от него. — Я всё еще чувствую... то, что произошло там. Когда ты забрал мой страх. Генри, я почувствовала твой отклик. Когда мои кошмары ушли, на их место пришло что-то другое. Что-то, что принадлежит тебе.       Генри застыл. Его взгляд, обычно пронзительный и холодный, на мгновение дрогнул. Он отвел глаза, всматриваясь в темноту коридора.       — Ты ничего не могла почувствовать, Лиза. Это были просто помехи.       — Не лги мне, — Я была почти внутри твоего разума. В ту секунду, когда ты выстроил щит вокруг меня, ты сам остался беззащитным. Я видела... я видела образы. Не мои. Твои. Ты задыхался, Генри. Твой пульс подскочил так, что приборы начали зашкаливать. Что это было? Что ты увидел?       Генри молчал. В его голове в этот момент бушевал шторм, который он отчаянно пытался скрыть. Он не мог признаться ей. Не мог позволить ей — единственному человеку, который видел в нем нечто большее, чем монстра — заглянуть в ту часть его души, где пряталось нечто жалкое.       На самом деле, когда Генри впитал галлюциногенный страх Лизы, его собственные барьеры, подточенные «Сотерией» и истощением, рухнули. И он увидел не величие своего будущего триумфа, не смерть Бреннера и не разрушение мира.

Он увидел зеркало.

      Генри Крил стоял посреди пустого зала. Но он не был могущественным Первым. Он был маленьким мальчиком двенадцати лет, в своей нелепой детской одежде. Он стоял перед огромным зеркалом, в котором отражался обычный человек. А за его спиной стояла его мать, Вирджиния. Её глаза были черными провалами, и она шептала ему: «Ты слабый, Генри. Ты просто сломанная игрушка. Ты пуст внутри, и сколько бы жизней ты ни забрал, ты никогда не заполнишь эту дыру».

      После этого зеркало начало сужаться, превращаясь в стеклянный гроб, в котором он был заперт, а снаружи тысячи обычных, серых людей проходили мимо, даже не замечая его. Его величайший страх был не в боли и не в смерти. Он боялся оказаться никем. Боялся, что всё его величие — лишь иллюзия, созданная химикатами Бреннера, и в глубине души он всё тот же испуганный ребенок, жаждущий любви, которую он сам же и уничтожил.

      Генри сглотнул вязкую слюну. Он не мог позволить ей увидеть этого маленького мальчика. Он должен был оставаться для неё сильным.       — Ты хочешь знать, что я увидел? — он наконец поднял на неё взгляд, и в нем снова застыла привычная маска холодного превосходства. — Хорошо. Я скажу тебе.       Он сделал шаг ближе, так что их лица разделяло лишь расстояние вытянутой руки и два ряда решеток.       — Я увидел пустоту, Лиза. Но не ту, о которой мечтает Бреннер. Я увидел энтропию. Конец всего. Я увидел мир, в котором люди окончательно превратились в паразитов, пожравших самих себя. Я увидел будущее, где нет красоты, нет порядка, только хаос и разложение. И среди этого хаоса... — он сделал паузу, его голос стал мягче, приобретая опасную, гипнотическую глубину. — Я увидел, как этот мир забирает тебя. Я видел, как твоя чистота растворяется в их грязи. Мой страх — это не моя смерть. Мой страх — это победа этой серой, никчемной массы над тем немногим прекрасным, что осталось. Я боялся, что не успею сжечь этот мир до того, как он осквернит тебя.       Лиза слушала его, затаив дыхание. Это звучало так мрачно. Это было именно то, чего она могла ожидать от Генри Крила — страх за неё, облеченный в форму ненависти ко всему человечеству.       Но где-то в глубине души, там, где еще теплились остатки их ментальной связи, она почувствовала фальшь. Это было слишком идеально. Слишком логично для того хаотичного, рваного ужаса, который она мельком ощутила во время опыта. Та боль была более... приземленной. Более личной.       — Это звучит как манифест, Генри, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от его глаз. — Но то, что я чувствовала... это не было похоже на страх за мир. Это было похоже на крик ребенка, потерявшегося в темноте. Ты дрожал. Твои руки... они искали опору.       Генри резко отстранился от решетки, его лицо на мгновение исказилось от раздражения.       — Твои чувства обманывают тебя, Элизабет. Катализатор вызывает искажения восприятия. Ты видела проекцию собственной слабости, которую я просто не успел переработать. Не пытайся найти во мне то, чего там нет. Я не один из этих несчастных в соседних камерах.       — Я и не говорю, что ты один из них, — Лиза протянула руку через прутья, словно пытаясь коснуться его, но Генри отступил еще на шаг, уходя в тень. — Но почему ты так боишься быть просто человеком? Почему тебе легче признаться в желании уничтожить мир, чем в том, что тебе тоже может быть страшно?       — Потому что «просто человек» — это приговор, — отрезал он из темноты. — Это значит быть слабым. Быть зависимым. Быть жертвой обстоятельств, а не их творцом. Бреннер хочет, чтобы мы были людьми — предсказуемыми, управляемыми через инстинкты. Я отказался от этого еще в доме моих родителей. И я не позволю тебе затащить меня обратно в эту клетку посредственности под видом сочувствия.       Лиза опустила руку. Холод металла решеток казался сейчас более живым, чем голос Генри.       — Ты сам запер себя в клетку, Генри. Гораздо более прочную, чем этот блок. Ты боишься, что если ты признаешь свою уязвимость предо мной, то потеряешь свою власть.       Генри ничего не ответил. Он стоял в тени, слушая её тяжелое, прерывистое дыхание. В его шее ныл чип «Сотерия», напоминая о его нынешнем бессилии. Он ненавидел её за то, что она видела сквозь него. И он обожал её за то же самое.       — Спи, Лиза, — наконец донеслось из темноты камеры Генри. Теперь его голос звучал по-другому — в нем не было ярости, только бесконечная, вековая усталость. — Завтра будет длинный день. И тебе понадобятся все твои силы, чтобы выдержать ту «правду», которую ты так ищешь.       Генри лежал на полу своей камеры, глядя в темноту. Его рука невольно коснулась того места на шее, где был вшит чип. Он всё еще видел глаза своей матери. Он всё еще слышал её шепот. И впервые за многие годы он задался вопросом: если Лиза увидит его настоящим — тем самым сломленным мальчиком — отвернется ли она от него, как это сделали все остальные?        Этот вопрос пугал его больше, чем все эксперименты Бреннера вместе взятые. И именно поэтому он продолжал лгать. Потому что правда была единственным оружием, которое могло его уничтожить окончательно.

***

      После трех дней таких испытаний Лиза едва держалась на ногах. Она была истощена. Вечером, когда Лизу вели в её камеру она на мгновение пересеклась с Одиннадцать в коридоре. Девочка выглядела немного напуганной. Элизабет замедлилась и задержала на ней взгляд, но её тут же пихнули охранники, намекая двигаться дальше.        Оди вздрогнула и, опустив голову, медленно побрела в сторону игровой комнаты. Лиза обернулась в последний раз, когда двери лифта начали смыкаться. Она увидела лишь край её рубашки и тощую спину, прежде чем металл отрезал её от внешнего мира.       Марк Эллисон знал, что сейчас будет пересменка, и Бреннер закроется в своем кабинете, изучая данные опытов. Это был единственный шанс.       Парень ждал Оди в радужной комнате. Она должна была быть там одна — других детей уже увели на тихий час или на тесты.       Он глубоко вдохнул, когда девочка зашла и села рядом на пол перед круглым столом, бессмысленно перебирая деревянные кубики.       — Привет, — Марк постарался сделать свой голос как можно мягче, опускаясь на корточки. — Ты ведь Одиннадцатая, верно? Я Марк. Друг Генри.       При упоминании имени Генри девочка замерла. Её глаза сузились, а кубик в руке задрожал.       — Генри... — эхом отозвалась она. — Где он? Папа сказал, что Генри заболел. Что он... ушел.       Марк почувствовал, как внутри него закипает ярость. «Заболел». Бреннер лгал этому ребенку так же легко, как дышал.       — Генри не болен, Оди, — Марк подошел чуть ближе, внимательно следя за её реакцией. — Его заперли. Папа поместил его в очень плохое место, глубоко внизу. Потому что Генри хотел помочь своей подруге, Элизабет.       Оди нахмурилась.       — Лиззи? Друг говорил про неё. Почему их заперли?        — Папа боится Генри, — честно ответил Марк. — И он боится того, на что способен Генри, когда он не один. Оди, ему очень плохо там. Он один, в темноте, и ему больно. Ты ведь помнишь, как он помогал тебе? Как он защищал тебя?       Девочка медленно кивнула. Марк полез в карман халата. Его пальцы коснулись холодного пластика ключ-карты, естественно дубликата. Если кто-то узнает, что он отдал её ребенку, его жизнь закончится в ту же секунду.       — Он ждет тебя, Оди. Но ты должна быть очень храброй. Папа не должен знать. Никто не должен знать.       Он протянул ей карточку под столом, чтобы не было видно на камерах. Одинадцать осторожно взяла её и убрала в карман.        — Слушай меня внимательно, — прошептал Марк, склоняясь к самому её уху. — Ты должна пойти к лифту. Нажмешь кнопку «Сектор С», а потом спустишься по лестнице.  Эта карта откроет дверь в блок Омега. Там стоят охранники, но ты... ты ведь знаешь, как сделать так, чтобы они тебя не заметили, верно?       Оди кивнула. Она знала, как заставить людей смотреть в другую сторону. Марк положил свою ладонь на её крошечное плечо.        — Генри расскажет тебе, что делать дальше. Он скажет, как вынуть чип «Сотерия» из его шеи. Оди, только ты можешь его спасти. И спасти Элизабет.       Девочка сжала карточку в кулаке. Её страх никуда не делся, но теперь поверх него легло новое чувство — решимость. Она была ребенком, которому наконец-то дали цель, отличную от бесконечного разбивания бутылок или поиска сигналов в радиопомехах.       — Хорошо, — твердо сказала она.       Марк поднялся на ноги. Он чувствовал себя предателем и героем одновременно. Он использовал ребенка, подталкивая её к эпицентру взрыва, который Генри устроит, как только сорвет оковы. Но глядя на Оди, он понимал, что она — единственная сила, способная противостоять воле Бреннера.       — Удачи, Одинадцать, — прошептал он ей и вышел из комнаты. 

***

      Утро в лаборатории Хоукинса началось пугающе обыденно. Не было ни воющих сирен, ни беготни охранников, ни зловещих предзнаменований. Только мерный гул вентиляции, отдаленный лязг подносов в столовой и запах свежезаваренного кофе, который доктор Бреннер пил в своем кабинете, просматривая графики вчерашних испытаний.       Лизу вывели из блока Омега без лишней грубости. Санитары даже не сжимали её локти, просто шли рядом, словно сопровождали гостью, а не подопытную. Девушка чувствовала себя странно спокойной. Возможно, дело было в дозе седативных, которые ей вкололи на ночь, а может быть, её разум просто включил защитный механизм, отказываясь воспринимать грядущую боль как нечто реальное.       В процедурном кабинете всё шло по давно отработанной схеме.       — Доброе утро, Элизабет, — мягко произнес Бреннер, когда она вошла. Он даже не поднял головы от бумаг. — Как ваш сон?       — Нормально. — тихо ответила она, садясь на холодный край кушетки.       — Хорошо. Сегодня мы не будем использовать стимуляторы страха. Я хочу изучить «чистый резонанс». Мы просто позволим вашим частотам встретиться в естественном ритме. Это будет похоже на разговор, Элизабет. Только без слов.       Её подготовили с методичной тщательностью. Лаборанты работали молча, их руки в латексных перчатках порхали над её телом, закрепляя датчики. Прохладный гель на висках, липкие электроды на груди, тяжелый шлем с медными катушками, который в этот раз казался легче обычного. Всё было привычно. Всё было безопасно.       Когда её ввели в зал «Синхронизации», Генри уже был там. Он сидел в своем кресле, его глаза были закрыты, а голова откинута назад. Он выглядел почти святым в этом белом свете, если бы не провода, тянущиеся от его шлема к массивным стойкам оборудования. Лизу усадили напротив.        — Начинаем калибровку, — раздался голос Бреннера из динамиков.       Зал погрузился в привычный полумрак. Зажглись индикаторы на приборах, окрашивая стены в тускло-зеленый и янтарный цвета. Лиза закрыла глаза, концентрируясь на своем дыхании. Вдох. Выдох. Где-то на краю сознания начал нарастать знакомый гул.       Первые десять минут всё шло идеально. Это был самый стабильный сеанс за всё время проекта. Лиза чувствовала Генри как далекое, теплое мерцание. Она ощущала его спокойствие — холодное, дисциплинированное, глубокое, как океан. Их нейронные ритмы начали выравниваться. На осциллографах в операторской две кривые медленно сливались в одну гармоничную волну.       — Резонанс — восемьдесят процентов, — доложил техник. — Стабильность — девяносто пять. Амплитуда в норме.       — Прекрасно, — отозвался Бреннер. — Увеличьте подачу энергии на индукционные петли. Давайте попробуем углубить контакт.       Но где-то в недрах здания, в старой распределительной подстанции, которая не менялась с момента постройки лаборатории, произошло нечто прозаичное. Отсыревший кабель, изъеденный временем и постоянными перегрузками, дал короткую вспышку. Это было мгновение. Обычный скачок напряжения, который в любом другом случае просто заставил бы мигнуть свет.       Но здесь, в системе, настроенной на тончайшие биоэлектрические импульсы человеческого мозга, этот скачок превратился в цунами.       Первым признаком беды стал звук. Гул в зале внезапно изменил тональность, перейдя с низкого баса на пронзительный, вибрирующий свист. Лиза почувствовала резкий укол в висках.       — Что это? — спросила она, но её голос утонул в нарастающем грохоте оборудования.       — Сэр! — крикнул техник в операторской. — Резонанс подскочил до ста двадцати!       — Отключайте! — скомандовал Бреннер, вскакивая с места.       — Система не отвечает! Петля замкнулась сама на себе!       В зале испытаний начался хаос. Элизабет почувствовала, как в её мозг вливается раскаленный свинец. Резкие вспышки воспоминаний обоих, чувства и переживания смешались в один ком. Это было слишком много для одной человеческой головы. Её сознание начало трещать по швам.        Генри в своем кресле выгнулся дугой. Его глаза распахнулись, они были полностью черными, залитыми лопнувшими сосудами. Он видел то же самое — он видел детство Лизы, её страхи, её любовь к нему, её маленькие радости. Но из-за технического сбоя их разумы не просто соприкоснулись, они начали перетекать друг в друга.       Пронзительный крик девушки заполнил зал, переходя в нечеловеческий звук.       В этот момент произошел «схлоп». Мощный электромагнитный импульс выбил все предохранители. Индукционные катушки в шлемах раскалились добела, наполняя зал запахом гари. Магнитное поле, удерживающее их в резонансе, резко исчезло, но сделало это так грубо, словно живую плоть разрывали пополам.       Наступила тишина. Гробовая, абсолютная тишина, в которой был слышен только треск остывающего металла.       Лиза рухнула вперед, удерживаемая ремнями. Её сознание было похоже на разбитое зеркало. Санитары и врачи ворвались в зал, за ними бежал Бреннер.       — Живы? — его голос дрожал от возбуждения, а не от страха.       — Пульс есть, — крикнул врач, проверяя Лизу. — Но она в глубоком шоке. Зрачки не реагируют.       Лиза пришла в себя через двенадцать часов в медблоке. Она не чувствовала боли, только странную, пугающую пустоту. Ей казалось, что она стала очень легкой, почти прозрачной.        Бреннер был удовлетворен — он считал, что они просто пережили мощный электрический удар. Никто не заметил, что структура личности Элизабет Вэнс изменилась. Тишина в её голове исчезла. Навсегда. Где-то в глубине её сознания, в самой темной его части, появилось «нечто». Но девушка была настолько слаба, что опять отключилась.

***

      Радужная комната всегда казалась Одиннадцатой местом, где время застыло в вечном, искусственном цикле. Яркие стены, разбросанные кубики, смех других детей — всё это было лишь тонкой ширмой, за которой скрывался холодный расчет доктора Бреннера.       Одиннадцать сидела за столом и рисовала, то и дело посматривая на время. Она чувствовала в кармане своей робы холодный пластик ключ-карты, которую ей тайно передал Марк. Это был ключ от свободы, но путь к нему лежал через самую темную часть лаборатории.       В этот момент в комнату зашел Папа. Он оглядел детей и подошел к номеру четыре. После того как они о чем-то побеседовали, Бреннер увел его, скорее всего, на очередные занятия.        Вновь глянув на часы, Оди поняла, что сейчас идеальное время. Девочка медленно поднялась. Она выглядела бледнее обычного, потому что знала: она должна сыграть свою роль безупречно. Подойдя к охраннику, малышка остановилась и произнесла.       — Голова кружится, — тихо прошептала она, глядя на него своими огромными глазами.        — Голова? — переспросил мужчина.        — Да, — кивнула девочка. — И от света… От света очень больно.        Охранник тяжело вздохнул и устало посмотрел на ребенка. Затем открыл дверь и они начали двигаться к медблоку.        Одиннадцать шла за охранником постоянно оглядываясь. Когда тот прибыл на место, медсестра мерила давление номеру два. Заметив мужчину, она озадачено посмотрела на него.        — Прошу прощения… — начал он.        — Всё нормально? — спросила женщина, отвлекаясь от пациента.        — Не знаю, говорит что голова кружится и от света больно. — охранник жестом руки показал за спину.        — Кому больно? — медсестра смотрела на него уже как на умалишенного.        Мужчина медленно обернулся и к его ужасу, он не обнаружил там никого.         Конечно, Оди не пошла в медблок. Вместо этого, она свернула в технический проход, который обычно использовали только уборщики и инженеры. Её сердце билось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку.       У лифта ей пришлось притаиться за тележкой с бельем. Двое ученых прошли мимо, обсуждая что-то. Оди затаила дыхание. Когда шаги стихли, она скользнула в лифт. Девочка нажала на кнопку «Сектор С» и когда приехала, быстро побежала вниз по лестнице, как и говорил Марк.        Затем она воспользовалась картой Эллисона, чтобы попасть в коридор, разделяющий лабораторию и клетки.        С охраной долго возится не пришлось, всего лишь нужно было выключить свет, чтобы они вышли к рубильнику включить его обратно.        Так Одиннадцать наконец оказалась в блоке Омега.        Это место было изнанкой лаборатории. Здесь не было белых стен и яркого света. Стены были покрыты пятнами сырости, а лампы мигали, издавая надрывный треск. Запах... это был запах гнили, старого железа и безнадежности. Оди сделала шаг вперед. Её босые ноги коснулись липкого бетона.       Из темноты донеслись звуки — чей-то хриплый смех, переходящий в кашель, тихий плач. Оди старалась не смотреть в сторону решеток.             — Генри? — прошептала она. Её голос эхом разнесся по коридору.       В самом конце блока, за двойной решеткой, она увидела его. Генри сидел на полу своей камеры, прислонившись спиной к стене. Он выглядел изможденным. Услышав её голос, он медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул огонек — не надежды, а триумфа.       Девочка подошла к его камере и приложила карту к замку. Механизм щелкнул, и тяжелая дверь со скрипом отъехала в сторону.       — Тихо, иди за мной. — Генри вышел из-за решетки и поманил Оди за собой. Они направились в другую часть блока, где находились трубы и канализационный люк.        Крил подошел к одному из недействующих и, приложив силу, отодвинул крышку. Теперь в стене образовался проход, через который можно было бы сбежать. Хотя, скорее проползти.        — Тебе, наверное, будет немного страшно. — предупредил парень. — Но так ты сможешь выбраться с территории в лес.        — Но… Ты не пролезешь. — озвучила очевидное Оди.        — Я не пойду, Одиннадцать. — объяснил Генри. — Я правда считаю, что это настоящая тюрьма и все мы пленники. Не только ты. Не только твои братья и сестры. Но и охранники, и мед. персонал, и я… И она. Вот то, из-за чего я здесь, — Крил отвел воротник рубашки.       На его шее, прямо над позвоночником, под кожей виднелось небольшое уплотнение. От него расходились багровые нити воспаленных сосудов. В центре уплотнения виднелся крошечный металлический объект.       — Папа назвал это Сотерией, но ты же справишься с ней?        — Ты помог мне, а я помогу тебе. — твердо сказала Оди.        После этих слов Генри расцвел. Он уже предвкушал свою победу. Они подошли к ближайшему столбу. Крил сел, прижавшись спиной к нему и сделал из кусочка ткани своеобразный кляп, чтобы не кричать от боли.        — Учти, — произнес он, пытаясь успокоить девочку. — Ты не сможешь навредить мне сильнее, чем они. — после этого Генри повернулся к ней боком, слегка наклонив голову, и прикусил тот самый кляп.        Одиннадцать глубоко вздохнула и вытянула руку вперед. Свет начал сильно мигать. Оди сделала резкое движение и кожа разошлась. Генри даже не вздрогнул. Густая, темная кровь потекла по воротнику его рубашки.

Сотерия вышла наружу.