{×Битва за свой свет×}

В течение недели эта ледяная, мёртвая жизнь стала для Авроры привычной. Ритуал подчинения и сопротивления. Она была тенью в собственной квартире, но её внутренний мир жил своей, скрытой жизнью: памятью о Косте, планами мести, крошечными актами неповиновения — недосоленным супом, случайно испорченной рубашкой, долгими, пустыми взглядами в заколоченное окно. Игорь же, напротив, был полон деловой энергии. Он уезжал рано, возвращался поздно, часто брал трубку домашнего телефона (который он теперь приносил и уносил с собой в комнату) и говорил низким, уверенным голосом о «бумагах», «сроках» и «договорённостях». Из его обрывочных фраз, долетавших до кухни, Аврора складывала картину: механизм, запущенный им и его отцом, набирал обороты. Прокуратура интересовалась делом «взяточников в погонах». Готовились вызовы. Она чувствовала, как петля затягивается, но ничего не могла поделать. Её единственное оружие — записи — лежали мёртвым грузом в тайниках. Не было возможности переслать их матери, не было способа связаться с Костей. Она была отрезана от мира, как он и планировал. Ровно через неделю после его триумфального заявления о начале дела, дверь квартиры открылась раньше обычного. Было около трёх дня. Аврора, сидевшая в гостиной с книгой (книга была просто ширмой, она не могла сосредоточиться на строчках), подняла голову. Игорь вошёл не один. С ним были двое мужчин в одинаковых тёмных зимних пальто и меховых шапках ушанках. Их лица были незнакомыми, непроницаемыми, а глаза профессионально-равнодушными. Они смотрели на неё, как на предмет. — Собирайся, — сказал Игорь без предисловий. Его голос был лишён эмоций. — Нас ждут. Аврора медленно закрыла книгу. Сердце застучало глухо и тяжело, но внутри всё словно замерло, превратилось в тот самый лёд, который спасал её всё это время. — Куда? — спросила она, хотя знала ответ. — На допрос, — отчеканил один из мужчин, тот, что был постарше, с седыми висками. Он достал из внутреннего кармана удостоверение. — Прокуратура области. У вас есть час, чтобы одеться по погоде. Поедете с нами. Игорь стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. На его лице играла странная, почти торжествующая улыбка. Он наслаждался моментом. Видел, как бледнеет её лицо, как сжимаются пальцы на книге. Это была кульминация его плана — публичное унижение, начало конца. Аврора встала. Ноги слушались, будто чужие. Она прошла в спальню, чувствуя на себе три пары глаз. Взяла с вешалки своё самое простое, тёмно-синее шерстяное платье, накинула сверху старый вязаный кардиган. На ногах были простые туфли. Она не собиралась одеваться для парада. Это была не её битва за статус. Это была её Голгофа. Когда она вернулась в прихожую, Игорь подошёл к ней вплотную, делая вид, что помогает надеть пальто. Он наклонился к её уху, и его шёпот был полон сладкой, ядовитой ненависти: — Помни, что я говорил. Одно неверное слово — и с твоей мамашей может что-то случиться. Говори, как мы договаривались. И тогда, может быть, я буду милосерден. Она не ответила. Просто отстранилась, поправив воротник. Милосердие Игоря было страшнее его ненависти. «Волга» Игоря и служебная машина прокуратуры УАЗ стояли у подъезда. Старший следователь кивнул на служебную. — Гражданка Костенко поедет с нами. Вы, товарищ Семёнов, можете следовать за нами на своей машине. Вы вызваны как заявитель и свидетель. Игорь кивнул, его лицо стало официально-суровым. «Свидетель». Он любил эту роль. Аврора села на заднее сиденье между двумя следователями. Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Городские улицы, знакомые и чужие, поплыли за окном. Она смотрела на них, не видя. В голове крутилась одна мысль: «Костя. Как он? Его уже допрашивают? Где он сейчас?» Здание областной прокуратуры было внушительным, серым, с высокими колоннами у входа. Оно давило своей казённой монументальностью. Внутри пахло половой мастикой, пылью и страхом. Их провели по длинному, слабо освещённому коридору, стены которого были увешаны директивными плакатами о социалистической законности. Шаги гулко отдавались на кафельном полу. Игоря проводили в одну дверь, Аврору — в другую, в конце коридора. Небольшой, почти пустой кабинет. Стол, два стула по одну сторону, один — по другую. На столе — настольная лампа, тяжёлая пепельница, блокнот и ручка. Окно с решёткой. Старший следователь сел за стол, его молодой напарник встал у двери. — Садитесь, гражданка Костенко, — сказал старший. Его звали, судя по табличке на столе, Степанов. Он открыл тонкую папку, пролистал несколько листов. — Вы понимаете, почему вас сюда доставили? — Мне сказали — на допрос, — тихо ответила Аврора. — Верно. В рамках проверки по заявлению вашего мужа, гражданина Семёнова И.В., о противоправных действиях сотрудников районного РОВД. А именно — лейтенанта Тихонова К.В. и капитана Глухова А.И. Вам известны эти лица? Сердце Авроры сжалось в комок. «Вам известны». Такой простой, убийственный вопрос. — Известны, — сказала она, глядя прямо на следователя. — Расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились с лейтенантом Тихоновым. И она рассказала. Не ту версию, которую диктовал Игорь. А свою. Спокойно, чётко, без лишних эмоций. О своей юности, о первой любви, об угрозах её отца и Игоря, которые разлучили их восемь лет назад. О том, как она думала, что Костя погиб. О случайной встрече на дискотеке. О ночи, которая была для неё не «совращением», а возвращением к жизни. Следователь Степанов слушал, изредка делая пометки в блокноте. Его лицо ничего не выражало. — Вы утверждаете, что отношения были добровольными? Что лейтенант Тихонов не оказывал на вас давления, не угрожал, не шантажировал? — Никакого давления, — твёрдо сказала Аврора. — Более того, он отговаривал меня. Говорил об опасности. Я сама настояла. Я люблю его. Любила всегда. Она произнесла это вслух, в казённых стенах прокуратуры, и эти слова прозвучали как вызов, как исповедь, как клятва. Молчание в кабинете после её слов стало густым, тяжёлым. Следователь Степанов положил ручку, сложил руки на папке. Его взгляд, уставший и проницательный, изучал её лицо, ища следы лжи, истерии, страха. Он видел бледность, тёмные круги под глазами, но также и ту самую стальную прямоту в её взгляде, которую не смогли сломать ни домашнее заточение, ни эта поездка. «Любила всегда». Фраза-бомба, взорвавшая официальный протокол. Жена обвинителя заявляет о любви к обвиняемому. — Гражданка Костенко, — начал он снова, и его голос стал чуть мягче, но не менее острым. — Вы осознаёте, что ваши слова прямо противоречат заявлению вашего законного супруга? Он утверждает, что вы стали жертвой шантажа и насилия со стороны человека, облечённого властью. А вы говорите о любви. Кого мне следует считать более объективным свидетелем в данном деле — вас, находящуюся в состоянии, скажем так, эмоционального возбуждения, или вашего мужа, чьи показания подкреплены другими свидетельскими заявлениями? Это была ловушка. Вопрос, ставящий под сомнение не только её правдивость, но и её рассудок. «Эмоциональное возбуждение» — почти диагноз. Аврора сделала глубокий вдох. Холодный воздух кабинета обжёг лёгкие. — Товарищ следователь, я отдаю себе отчёт в каждом своём слове. Я не была под гипнозом и не находилась в состоянии аффекта. То, что было между мной и Константином Владимировичем, было осознанным выбором двух взрослых людей. Мой муж… — она на мгновение запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как голословное обвинение, — мой муж не мог смириться с тем, что у меня есть прошлое, к которому он не имеет отношения. И с тем, что это прошлое оказалось живым. Его заявление — месть. Не более. — Месть? — Степанов поднял бровь. — За что, по-вашему? За вашу… любовь? — За мою непокорность, — выдохнула Аврора. — За то, что я перестала быть безмолвной вещью. Он хочет доказать, что владеет мной полностью. И что любой, кто посмеет оспорить это владение, будет уничтожен. Лейтенант Тихонов — просто самый удобный повод. Молодой следователь у двери переминался с ноги на ногу, явно чувствуя неловкость. Степанов же, напротив, казался заинтригованным. Он откинулся на спинку стула, достал пачку «Беломора», пригласительно мотнул головой в сторону Авроры. Она отрицательно покачала головой. Он закурил сам, выпустил струйку дыма в потолок. — Сильно сказано. «Владеет». «Уничтожит». Это очень серьёзные обвинения в адрес вашего мужа, уважаемого человека, между прочим. И его отца. У вас есть доказательства? Факты, а не эмоции? Аврора почувствовала, как подступает отчаяние. Доказательства? Её запертая квартира? Её страх за мать? Её собственные ощущения? Всё это было ненадёжно, субъективно. — Я не могу предоставить вам справки о моём заточении, — с горькой усмешкой сказала она. — Он слишком умён для таких грубых ошибок. Но спросите у соседей, видел ли кто-нибудь меня на улице последние две недели. Проверьте, не отключён ли у меня дома телефон. Осмотрите окна — они заколочены изнутри. И… — она вспомнила главное, — есть человек, который может подтвердить его методы. Мой отец. Он боится Игоря и его отца, но, возможно, если его допросят без них… он расскажет, как восемь лет назад ему «предложили» выдать меня замуж. Степанов внимательно записал что-то в блокнот. Потом спросил: — А если мы пригласим вашего отца, вы уверены, что он подтвердит ваши слова? Не испугается? Аврора опустила глаза. Нет, не была уверена. Отец был сломленным человеком. Игорь держал его на крючке какого-то старого долга или провинности. — Не уверена, — честно призналась она. — Но попробовать стоит. Также есть жители посёлка, которые помнят историю восьмилетней давности. Они знали меня и Костю. Они видели угрозы. — Деревенские слухи — не доказательство, — отрезал Степанов, но в его тоне не было окончательности. Скорее, констатация трудности. — Хорошо. Давайте вернёмся к событиям настоящего. После той ночи, о которой вы говорите, вы вернулись к мужу? — Да. — Добровольно? — …Да. — Почему? Если вы так любите лейтенанта Тихонова и так боитесь мужа? Вот он — самый опасный вопрос. Ответ на него мог всё разрушить или, наоборот, всё собрать воедино. — Потому что я понимала, — медленно начала Аврора, выбирая каждое слово, — что если я сбегу с Костей сразу, Игорь обрушит весь свой гнев на него, на его отца, на мою мать. Он говорил об этом прямо. Я вернулась, чтобы выиграть время. Чтобы попытаться собрать хоть какие-то свидетельства его… его истинной натуры. И чтобы дать Косте возможность действовать на расстоянии, через законные каналы. Мы договорились… Она вдруг осознала, что говорит слишком много, чуть не выдав их план с письмами. Но было уже поздно. — Договорились? — мягко подхватил Степанов. — О чём именно? Аврора замолчала. Секунды тянулись, как смола. — О том, чтобы ждать. И искать правду, — уклончиво ответила она. Следователь понял, что выжал из этой темы пока всё, что можно. Он сделал последнюю пометку и закрыл папку. — Гражданка Костенко, ваши показания записаны. Они… противоречивы и носят ярко выраженный эмоциональный характер. Всё это будет тщательно проверяться. Вы будете находиться здесь, в городе, до окончания проверки. Вам запрещён выезд. О месте вашего временного проживания мы известим вашего мужа. Сейчас вас проводят в комнату для ожидания. Это не было арестом, но и свободой не пахло. Её отпускали, но отпускали на коротком поводке, обратно в поле видимости Игоря. Страх снова сжал горло. — А… а лейтенант Тихонов? Капитан Глухов? — не удержалась она. — В рамках проверки они также дают объяснения, — сухо ответил Степанов. — Всему своё время. Сержант, проводите гражданку. Молодой следователь открыл дверь. Аврора встала, её ноги были ватными. Проходя мимо стола, она встретила взгляд Степанова. В его глазах она прочитала не сочувствие, но и не враждебность. Была профессиональная отстранённость и, возможно, тень сомнения. Сомнения в простой и ясной картине, которую нарисовал Игорь. Её проводили в коридор. Она села, уставившись в стену. В голове стоял гул. Она сказала правду. Всю правду, какую смогла. Теперь всё зависело от того, поверят ли ей чужие люди в погонах, верят ли ещё где-то в справедливость, которая сильнее связей и денег. В этот момент из другого кабинета вывели Тихонова и Глухова. На обоих были наручники. Видимо, их тоже вытащили на время, пока все давали показания и проверяли. Аврора тут же подпрыгнула с места и крепко, как только могла, вцепилась в Костю, который, судя по всему, был уставшим и даже побледнел, видимо, сильно перенервничал из-за всей этой ситуации. Лейтенант ничего не сказал, только уткнулся носом ей в волосы и закрыл глаза на несколько секунд. — Степанов, что-то мне кажется, что дело не попахивает изнасилованием или каким-то принуждением. Девка по уши в него влюблена ещё с девятого класса, — прервал тишину Глухов, глядя на следователя. Костя вздрогнул, услышав голос начальника, но не отпустил Аврору. Его пальцы вцепились в ткань её кардигана, будто он боялся, что её снова отнимут. Степанов, наблюдавший за сценой с каменным лицом, тяжело вздохнул. Эта немудрёная, но такая искренняя сцена говорила сама за себя громче любых протоколов. Он сделал знак сержанту, и тот, неохотно, снял наручники сначала с Глухова, потом с Кости. — Это ещё ничего не доказывает, товарищ капитан, — сухо сказал следователь, но в его голосе уже не было прежней железной уверенности. — Но, как говорится, «дыма без огня». Пока что вы оба остаётесь отстранёнными от должности. Не уезжайте из города. И, лейтенант, — он посмотрел на Костю, который наконец разжал объятия, но не отпускал руку Авроры, — вам категорически запрещено видеться с гражданкой Костенко до окончания проверки. Это формальность, но её необходимо соблюсти. — Я понимаю, — глухо ответил Костя. Его глаза были пристально устремлены на Аврору, будто он пытался за несколько секунд запомнить каждую черточку её лица, каждый оттенок усталости в её глазах. В этот момент из соседнего кабинета вышел Игорь в сопровождении другого следователя. Увидев их — Костю, держащего за руку Аврору, Глухова со сбитой набок фуражкой, — он замер. Его лицо, прежде полное самодовольства, исказила гримаса чистой, немой ярости. Он видел, как рушится его идеально выстроенный план. Наручники были сняты. Они стояли вместе. И выражение лица Степанова говорило не о торжестве обвинения, а о глубоком профессиональном сомнении. — Что это значит? — резко спросил Игорь, обращаясь к своему следователю, но глядя на Аврору. — Почему они на свободе? Почему им позволено контактировать? — Успокойтесь, гражданин Семёнов, — сказал его сопровождающий, молодой человек с озабоченным видом. — Идёт проверка. Все формальности соблюдены. Ваша супруга дала… весьма интересные показания. Их предстоит тщательно проверить. — Интересные показания? — Игорь фыркнул, но в его голосе зазвенела фальшивая нота. Он шагнул вперёд. — Она лжёт! Она запугана этим ублюдком и его шефом! Вы что, не видите? — Мы видим многое, — вдруг в разговор вступил Степанов, поворачиваясь к нему. Его голос стал низким и опасным. — И слышим. И кое-что уже начинаем проверять. Например, историю восьмилетней давности. И текущие условия проживания вашей супруги. Так что, гражданин Семёнов, вам тоже не рекомендуется покидать город. И будьте готовы дать дополнительные пояснения. По многим вопросам. Это был тонкий, но явный сдвиг. Игорь из обвинителя сам превращался в объект пристального внимания. Он побледнел, его взгляд метнулся к Авроре, полный немого вопроса и угрозы: «Что ты наговорила?» Аврора выдержала его взгляд. Впервые за многие дни в её глазах не было страха. Была усталость, горечь и холодное удовлетворение от того, что маятник начал качаться в другую сторону. — Увести лейтенанта Тихонова и капитана Глухова, — приказал Степанов. Сержант мягко, но настойчиво взял Костю под локоть. Тот сопротивляться не стал, только сжал руку Авроры в последний раз и отпустил. Его пальцы скользнули по её ладони — прощальное, трепетное прикосновение. — Жди, — прошептал он так тихо, что услышала только она. И отвернулся, чтобы идти, не оглядываясь, как и она тогда, у калитки его дома. Аврору увел молодой следователь. Их развели по разным концам длинного коридора. Она шла, чувствуя спиной жгучий взгляд Игоря. Он не двигался с места, застыв как изваяние ненависти посреди казённого линолеума. Её поместили в маленькую, почти пустую комнатку с одним стулом и столом. «Ждите», — сказали и закрыли дверь. Ключ в замке повернулся дважды. Одиночное заключение, пусть и временное. Она подошла к зарешеченному окну. Вид был на внутренний двор-колодец, заваленный грязным снегом и тенями. Где-то здесь, в этом же здании, был Костя. Где-то здесь, возможно, уже готовил ответный ход Игорь. Она не знала, сколько прошло времени — час, два. Мысли путались, тело ныло от усталости и нервного напряжения. И вдруг сквозь туман в голове пробилась волна дурноты. Сначала просто лёгкое головокружение, тошнотный привкус во рту. Аврора глубоко вдохнула, прислонилась лбом к холодному стеклу. «Просто нервы, просто усталость». Но волна накатила снова, сильнее. Спазм скрутил желудок, горло сдавило. Она закрыла глаза, пытаясь отдышаться, но во рту обильно потекла слюна — верный предвестник. Она оглянулась по сторонам — в комнате не было даже ведра. Только голые стены. Стук в дверь заставил её вздрогнуть. Дверь открылась, и на пороге появился незнакомый милиционер, молоденький, с озабоченным лицом. — Гражданка Костенко, вас… — он начал и замолк, увидев её лицо. — Вам плохо? Аврора не успела ответить. Новый, уже неконтролируемый спазм поднялся из самого нутра. Она прижала ладонь ко рту, глаза расширились от паники и стыда. Милиционер, недолго думая, шагнул вперёд, схватил со стола металлическую урну для мусора и сунул ей в руки. Больше держаться было нельзя. Её вырвало. Жестко, мучительно, в гулко звенящую жесть. Тело содрогалось в конвульсиях, выплёвывая остатки утреннего чая и горечь адреналина. Слёзы текли из глаз сами собой — от унижения, от слабости, от этого жуткого, физического краха в самый неподходящий момент. Милиционер стоял в нерешительности, явно не зная, что делать. Потом вышел в коридор и крикнул: —Здесь женщине плохо! Вызовите врача или кого! Шум шагов, приглушённые голоса. Аврора, обхватив урну, опустилась на стул, трясясь мелкой дрожью. Горло и рот горели. Новая волна тошноты, уже слабее, заставила её согнуться. Дверь снова открылась. В комнату вошла женщина лет сорока в белом халате поверх гражданского платья, с сумкой-аптечкой в руке. Фельдшер или медсестра из санчасти здания. Её лицо было усталым и не выражало ни сочувствия, ни осуждения — чистая профессиональность. — Ну-ка, что тут у нас, — сказала она ровным голосом, отодвигая урну и приставляя к виску Авроры прохладную ладонь. — Давление, наверное, скачет. Нервы. Голова кружится? — Тошнит, — хрипло выдохнула Аврора. — Давно? —Сейчас началось. Медсестра кивнула, достала тонометр. Пока она накачивала манжету, её взгляд скользнул по бледному, осунувшемуся лицу Авроры, по её фигуре, скрюченной на стуле. — А проблем, связанных с ЖКТ, никаких нет? — спросила медсестра, глядя на стрелку тонометра. — Нет, — тихо ответила Аврора. Она списала это всё на стресс, учитывая все обстоятельства и жизнь с Игорем, которая постоянно заставляла её нервничать. — А месячные когда в последний раз были? — спросила женщина, ослабив манжету. Аврора напрягла память и потерла висок второй рукой, а затем ответила: — С двадцать второго по двадцать восьмое декабря — Значит, в этом месяце их ещё не было, — пробормотала себе под нос медсестра. — Возможно, у Авроры и правда был стресс на фоне всего этого расследования. Аврора только кивнула. — Понятно, — кивнула она, а затем продолжила: — Ела что-то с утра? — Нет, аппетита не было. Медсестра вздохнула и убрала тонометр в сумку. Она достала стеклянную ампулу с нашатырным спиртом. — Понюхайте. И глубоко дышите. Вы просто наглотались страха и нервов. Женщины молодые, здоровые, от стресса и такое бывает. — Она говорила это бесстрастно, почти механически, но её взгляд на секунду задержался на Авроре, в нём мелькнуло что-то вроде старого, замыленного жалостью понимания. — Отлежитесь тут немного. Я скажу, чтобы вас не трогали. Она ушла, оставив дверь приоткрытой. В коридоре слышались приглушённые голоса, шаги. Аврора сидела, обхватив себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь, а потом в конце концов легла на небольшой диванчик, на котором сидела. Точно так же, как и тогда, в его отчем доме, её разбудили не звуки, а чувство. Острое, примитивное — наблюдение. Кто-то смотрел на неё. Аврора открыла глаза. Она лежала на узком, жёстком диванчике в той же комнате для ожидания. Над головой — потрескавшаяся штукатурка потолка, в углу — паутина. Серый свет зимнего дня еле пробивался сквозь решётку окна. И в дверном проёме, заполняя его собой, стоял Игорь. Он не говорил ничего. Просто стоял и смотрел. Его лицо было бледным, застывшей маской, но глаза горели холодным, аналитическим огнём. Взгляд его скользнул по её растрёпанным волосам, по бледной коже лица, по позе — сонной, уязвимой. Он видел её слабость, её беспомощность, и это, казалось, доставляло ему почти интеллектуальное удовольствие. — Ну что, героиня? — наконец произнёс он тихо. Голос был ровным, беззвучным, как скольжение лезвия. — Отвели душу? Рассказали прокурорским крысам нашу сокровенную семейную историю? И как? Помогло? Аврора медленно села, откидывая волосы со лба. Голова была тяжёлой, во рту — мерзкий привкус. Воспоминания о приступе тошноты, о медсестре вернулись туманными, но унизительно острыми. — Они проверяют, — хрипло сказала она, избегая его взгляда. — Они не поверили тебе с первого слова. — О, они проверят, — согласился Игорь, делая шаг в комнату. Дверь за ним оставалась открытой, но из неё исходила такая же угроза, как из закрытой. — Они проверят каждую мелочь. И найдут. Найдут «свидетелей», которые подтвердят мою версию. Найдут «документы», которые скомпрометируют твоего любовника и его пса-начальника. А знаешь, что они не найдут? Он подошёл совсем близко, навис над ней. От него пахло морозом, дорогим табаком и железной уверенностью. — Они не найдут никаких следов твоего «заточения». Потому что их нет. Ты — законная супруга, которая переживает нервный срыв на почве ревности и неверности. У тебя — истерика, Аврора. Климакс, может быть. А истеричкам не верят. Особенно когда у мужа — безупречная репутация и влиятельный отец. Он говорил это, глядя прямо в её глаза, и каждое слово било точно в цель. Он мастерски переводил её правду в категории болезни, женской слабости, нервозности. И самое страшное, что в этом был свой извращённый смысл. Кому в прокуратуре захочется вникать в сложные истории любви и мести, когда можно списать всё на банальную семейную склоку с участием «неуравновешенной» женщины? — Ах ты, сука мерзопакостная, — нахмурилась Аврора. Она встала с дивана перед ним, и не успел он даже слова сказать, как Аврора зарядила ему ногой прямо между ног, да с такой силой, что этот ублюдок чуть не согнулся пополам. — Это тебе за Глухова... Аврора поставила паузу, а затем снова заехала ему кулаком в челюсть и добавила: — А это за то, что привлек Костю к этому делу. На себя мне все равно, делай что хочешь, но ты тронул невинных людей. Игорь, опираясь на стену, медленно выпрямился. Боль, судя по всему, ещё не отпускала, но злорадство в его глазах уже затмевало её. Он смотрел на Аврору, и на его губах появилась кривая, победоносная улыбка. — Ну вот, — прошипел он. — Теперь ты не просто лгунья и шлюха. Ты — насильница. Опасная психопатка. Кто теперь поверит хоть одному твоему слову? Никто. Ты сама всё похоронила. Своими же руками… ну, ногой. — Да насрать мне с самой высокой колокольни, — выпалила Аврора, ткнув в него пальцем. — Это ты ублюдок, который достоин ареста, что ты и твой папаша вместо денег потребовали меня. Скажи спасибо, что об этом ещё не знает вся эта чёртова прокуратура. Она замолчала на мгновение, придумывая условие, которое бы помогло освободить Глухова и Тихонова. Аврора смотрела на Игоря и затем наконец сказала: — Либо ты забираешь свое заявление, либо я рассказываю следователю о том, как твой отец принуждал меня к браку, как ты изнасиловал меня, как издевался надо мной и как не давал видеться с моей матерью. И если ты думаешь, что мне не поверят, то засунь эту мысль себе так глубоко в зад, потому что свидетели — это мой отец, моя мать, я сама, которой ты угрожал расправой над моими родителями, сам Костя, Владимир Михайлович, Вера Тихонова, мои школьные друзья. Думаешь, против такого количества свидетелей тебе поверят? Ты даже этим свидетелям рты не заткнешь. Аврора замолчала, давая словам повиснуть в воздухе. Игорь не шелохнулся, но его лицо стало ещё бледнее. Расчётливая, холодная ярость в его глазах медленно сменялась другой эмоцией — осторожной, липкой тревогой. Он привык играть на страхе одиночек, на их изоляции. Но эта... эта чёртова женщина вытащила на свет целый хор. Правдивый хор, который он не сможет ни купить, ни запугать полностью. — Ты блефуешь, — выдохнул он, но в голосе уже не было прежней железной уверенности. — Твой отец не посмеет. Он трус. Твоя мать... она боится за тебя и за себя. А деревенские... их слова — шепоток на ветру. Никакого веса. — Мой отец трус, — согласилась Аврора, не отводя взгляда. — Но если ему предложить выбор: сесть самому за соучастие в вымогательстве и угрозах или дать показания против тебя и твоего отца, что он выберет? Выживать — его конёк. Мать... она будет говорить. Ради меня. Она уже не та запуганная женщина, какой была. А про деревенских ты сильно ошибаешься. Они молчали восемь лет. Но сейчас, когда видят, что их парень, их лейтенант, в беде из-за этой истории... они заговорят. И Глухов знает, кого из них спросить. У него там своя сеть. Думаешь, он всё это время просто сидел и ждал? Она сделала шаг вперёд, и Игорь, к своему собственному изумлению, инстинктивно отступил на полшага к двери. — И ещё кое-что, — голос Авроры стал тише, но от этого ещё опаснее. — Ты думаешь, я просто так валялась здесь и рыдала? Я всё записывала. Каждый твой визит, каждую угрозу, каждое слово про «свидетелей» и «прокуратуру». У меня там, в квартире, спрятаны записи. С подробностями. Даты, имена. Как ты хвастался, что подкупишь людей. Это уже не эмоции. Это — улики. Хочешь, чтобы Степанов отправил обыск в нашу милую семейную обитель? Думаешь, его люди не найдут мои тайники? Они профессионалы. Им нужно лишь указать направление. Теперь Игорь молчал. Его ум лихорадочно работал, оценивая новый баланс сил. Его паутина лжи и интриг вдруг наткнулась на другую паутину — тихую, методичную, сплетённую из терпения, боли и холодной ярости. Аврора не просто сопротивлялась. Она вела свою войну. И оказалась до ужаса компетентной. — Ты... — он сглотнул, пытаясь вернуть контроль. — Ты сама себя погубишь. Если всё это всплывёт, тебя тоже притянут. За клевету. За ложный донос. — Меня? — она горько усмехнулась. — Меня уже почти что погубили. Мне терять нечего, Игорь. А тебе? Тебе есть. Репутация отца. Твоя карьера. Твоё положение. Ты строишь всё на видимости благополучия и власти. Что будет, когда все увидят, что под этим лоском — гниль? Что генеральский сын — обычный сутенёр и насильник, который покупал себе жену как вещь? Она произнесла последние слова с ледяным презрением, и они, казалось, оставили на его лице ожог. Он стоял, сжав кулаки, его челюсть работала. — Чего ты хочешь? — наконец прошипел он. Это была не сдача, а попытка торга. Признание того, что у неё теперь есть козыри. — Я уже сказала: забираешь заявление, всё. Отзываешь все обвинения против Кости и Глухова. Говоришь, что был не прав, что ревность затмила разум, что разберёшься в семье сам. Взамен я не пойду к Степанову, твоему отцу будет выгодно закончить это дело тихо и мирно, чтобы никто ничего не узнал. Сам знаешь, что может быть за такой скандал. И самое худшее, что сделают для тебя, — так это наймут какого-нибудь киллера, — усмехнулась Аврора, скрестив руки на груди. Даю тебе неделю на раздумие. Игорь только фыркнул и провёл ладонью по лицу. Его загнали в тупик: его собственная жена поставила ему выбор — либо свобода капитану и лейтенанту, либо он сам сядет со своим отцом в тюрьму на долгий срок. Костя вышел на задний двор милиции, где его уже поджидал отец. Владимир протянул сыну сигарету и поджёг. Это был его первый визит к Косте за все эти дни, что его здесь держали, и он практически не узнал Костю из-за бледного лица, синяков под глазами и потрёпанного вида. — Выглядишь ужасно, — разглядывал его Владимир. Лейтенант только кивнул и сделал долгую затяжку, а затем выпустил никотиновый дым в воздух, держа сигарету между пальцами. Он даже не мог взглянуть на своего отца, уже представляя, сколько хлопот ему досталось из-за него. — Ладно, я не осуждать тебя пришел, а по делу. Мне тут Светка нашептала, ну, мамка Авроры кое-какую интересную информацию, — начал Тихонов старший, сделав шаг поближе к сыну. Костя резко поднял голову, в глазах вспыхнула искра надежды, тут же придавленная осторожностью. Он отшвырнул недокуренную сигарету в снег. — Какую? Где она? Как Светлана? — Жива, здорова, в своём доме. Боится, конечно, до чёртиков, но держится. Информация… — Владимир понизил голос, оглянулся на освещённые окна здания, — В общем, побеседовала Аврора с Игорем, да так, что этот выродок согласен забрать заявление обратно, мол, погорячился, ревность и все такое. А хочешь узнать, почему он так быстро согласился? Тихонов-старший даже улыбнулся, махнул рукой и затем продолжил: — Короче, наваляла ему твоя Аврора, до сих пор с фингалом на щеке ходит, да еще и пригрозила ему. Костя замер, сердце ёкнуло от смеси гордости и страха. — Пригрозила? Чем? — Тем, что вытащит на свет всё грязное бельё его семейки, — Владимир прищурился. — И не просто словами. Говорит, у неё там, в их городской квартире, записи спрятаны. Подробные.