{×Битва за свой свет×}

Сердце Кости, до этого сжатое в ледяной ком, дрогнуло и забилось с новой, лихорадочной силой. Надежда, острая и болезненная, как первый глоток воздуха после долгого удушья. — Записи? — переспросил он, не веря ушам. — Какие записи? Она же была под замком. — А вот такие, которые умные люди делают даже под замком, — Владимир хмыкнул, и в его усталых глазах мелькнуло одобрение. — Всё, что слышала, видела. Его разговоры по телефону, имена, угрозы. По датам. Говорит, спрятала в тайниках. И пригрозила Игорю, что если он не свернёт своё дело, то она пойдёт к следователям со всем этим, да ещё и хор свидетелей приведёт: и её отца, и мать, и нас, и деревенских, кто помнит старую историю. В общем, поставила ультиматум: либо он забирает заявление и все обвинения снимаются, либо она его с отцом под такое подведёт, что мало не покажется. Костя выдохнул струю пара в морозный воздух. Его мозг, отупевший от бессилия и ожидания, заработал с привычной, служебной чёткостью. — И он согласился? Просто так? Он не из тех, кто сдаётся. — Не просто так, — поправил Владимир. — Она его, сука, в прямом и переносном смысле, прижала. Фингал — это ещё цветочки. Дала по самое не балуй, понимаешь. А когда ещё и аргументы железные предъявила… Он, видать, понял, что если она пойдёт ва-банк, то его красивый фасад рассыплется в пыль. Его сила — в тишине и в страхе. А тут тишины не будет. И он струсил. Не за себя — за папенькину репутацию. — Значит, они её отпустят? И нас? — Костя не мог поверить в такую простоту развязки. — Не так быстро, сынок. Он согласился, но бумаги ещё не подписал. Договорились, что завтра он приедет к Степанову и официально отзовёт заявление. Аврору после этого, скорее всего, отпустят, но не к нему, а, скорее всего, в больницу. Говорят, плохо ей в последнее время, хотя, ясен пень, при такой-то нервотрёпке у меня самого чуть сердце не остановилось, — усмехнулся Владимир. Двор милиции погружался в зимние сумерки. Синий, колючий свет фонарей высвечивал морозный пар от дыхания двух мужчин. Владимир прикурил новую самокрутку, прикрывая огонь ладонью от ветра. — В больницу? — голос Кости сорвался. Он снова представил её — бледную, с тёмными кругами под глазами, какой видел её в коридоре прокуратуры. Но тогда в её взгляде была сталь. Что случилось за эти часы? — Почему? Что с ней? Владимир пожал плечами, выпустил струйку дыма. — Светлана толком не знает. Аврора только успела шепнуть ей, когда их ненадолго выпустили вместе в туалет. Говорит, тошнило её, голова кружилась. Нервы, наверное. Всё-таки, какие нервы надо иметь, чтобы с таким гадом жить да ещё и угрозы ему кидать. Да и допрос — не сахар. Костя сжал кулаки. Чувство бессилия снова накатило волной. Она там, за этими стенами, возможно, больна, напугана, а он здесь, во дворе, может лишь курить и слушать обрывки новостей от отца. — Надо её забрать отсюда, — пробормотал он больше для себя. — Как только её отпустят. Независимо от того, что там подпишет этот ублюдок. — И куда? — спокойно спросил Владимир. — К тебе в участок? Он первый туда придёт. Ко мне в дом? Так мы его на пороге и так встретим, и не факт, что он один будет. Да и Авроре, может, правда, покой нужен, а не беготня. — Тогда куда? — в голосе Кости прозвучало отчаяние. Владимир помолчал, вглядываясь в темноту за забором. — У меня есть мысль. Но она рискованная. И тебе твой начальник должен будет помочь.

***

Тем временем в кабинете следователя Степанова назревала тихая буря. Игорь сидел напротив, стараясь держать осанку, но фингал под левым глазом и поджатые губы выдавали его состояние. Он только что, скрипя зубами, продиктовал заявление об отзыве своего предыдущего обращения. Якобы, «в связи с выяснением новых обстоятельств семейного характера» и «нежеланием далее обременять органы следствия». Степанов читал текст, изредка поднимая глаза на Игоря. Его лицо было непроницаемым, но в уголках глаз читалась лёгкая, профессиональная усмешка. Он всё понимал. Понимал, что такого рода «отзывы» не пишутся просто так. Понимал, что за этим стоит чья-то сильная воля, сломавшая упрямство заявителя. И у него были серьёзные подозрения, чья именно. — Всё в порядке, гражданин Семёнов, — наконец сказал он, кладя листок в папку. — Заявление принято. Проверка по вашему первоначальному обращению будет прекращена. Лейтенант Тихонов и капитан Глухов будут восстановлены в должности после оформления соответствующих бумаг. Что касается вашей супруги… — Она поедет со мной, — резко перебил Игорь. — Ей требуется покой и уход. Я отвезу её домой. — Вот как? — Степанов сложил руки на столе. — А я, между прочим, получил информацию от дежурного медика, что гражданке Костенко стало плохо во время ожидания. Тошнота, головокружение. Для полноты картины и во избежание любых… недопониманий в будущем, я считаю необходимым, чтобы её осмотрел врач. Не фельдшер из санчасти, а именно врач. В стационаре. Хотя бы на сутки. Для наблюдения. Игорь напрягся. Ему не нужны были лишние врачи, лишние вопросы. Но возражать напрямую было опасно — это могло оживить подозрения, которые, он чувствовал, уже витали в воздухе. — Это излишне, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У неё просто нервы. Я вызову нашего домашнего врача. — Ваш домашний врач, — мягко заметил Степанов, — не является нейтральной стороной. А нам, органам, важно убедиться, что с гражданкой всё в порядке. Чтобы потом не возникло новых заявлений о… как бы это сказать… оказании на неё давления. Вы же понимаете. Это был тонкий, но точный укол. Степанов давал понять, что он в курсе игры. Игорь почувствовал, как под воротником рубашки выступил холодный пот. — Хорошо, — сквозь зубы сказал он. — Но я настаиваю на присутствии при осмотре. — Как законный супруг — имеете право, — кивнул Степанов, но в его глазах мелькнуло что-то, что заставило Игоря внутренне содрогнуться. — Завтра утром её переведут в больницу. Вы можете приехать к десяти. А сейчас, гражданин Семёнов, вы свободны. Но, как и прежде, не покидайте город. Игорь вышел из кабинета, чувствуя на спине тяжёлый взгляд следователя. Он проиграл этот раунд. Проиграл унизительно. Его план рассыпался, его избила и поставила на колени его же жена. И теперь эти мусора смотрят на него как на жалкого лгуна. Ярость клокотала в нём, но теперь она была беспомощной, обращённой внутрь. Он нуждался в новом плане. В отместке. Но сначала нужно было вытащить Аврору из-под надзора этих людей и убедиться, что её болтовня о каких-то записях останется просто болтовнёй. Аврору перевели в больницу ночью под предлогом «ухудшения состояния». На самом деле её состояние было стабильным, но крайне истощённым. Её поместили в небольшую палату на два места, второе из которых было пустым. Дежурная медсестра, суровая женщина лет пятидесяти, дала ей стакан воды и таблетку валерьянки. — Спите. Утром врач обойдёт. Но Аврора не могла спать. Она лежала, уставившись в потолок, прислушиваясь к ночным звукам больницы: скрипу тележки, приглушённым голосам медперсонала, чьим-то стонам из дальних палат. Её тело было вязким от усталости, но разум лихорадочно бодрствовал. Она думала об Игоре. Согласится ли он? Не передумает ли? Что будет, если он всё же решится пойти ва-банк? Мысли о Косте были одновременно мукой и спасением. Она представляла его лицо, его руки, его голос. Это давало силы. Под утро она всё же провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где образы Игоря, Кости, следователя Степанова и её матери смешивались в кошмарный калейдоскоп. Её разбудили в восемь утра. Медсестра принесла завтрак — безвкусную манную кашу и чай. Аврора едва прикоснулась к еде. В девять в палату вошёл врач — молодой, уставший мужчина в белом халате. Он задал несколько формальных вопросов, измерил давление, послушал сердце. — Переутомление, нервное истощение, — заключил он, делая записи в историю болезни. — Нужен покой, хорошее питание, прогулки. Никаких стрессов. Он говорил это так, будто «отсутствие стрессов» было таким же доступным, как чашка чая. Аврора лишь кивнула. В десять, как и предупреждал Степанов, в палату вошёл Игорь. Он был безупречно одет в дорогой костюм, но на его лице лежала тень бессонной ночи, а фингал под глазом теперь оттенялся слоем тонального крема. Он нёс большой букет алых роз и коробку конфет. Театральный жест, рассчитанный на публику. — Дорогая, как ты себя чувствуешь? — спросил он сладким, заботливым голосом, который заставил Аврору содрогнуться. Он поставил цветы на тумбочку и сел на стул рядом с кроватью, улыбаясь. Улыбка не дотягивала до глаз. — Врач говорит, скоро выпишут, — монотонно ответила Аврора, глядя мимо него в окно. — Отлично. Я заберу тебя сегодня же. Дома будет лучше. — Он наклонился ближе и понизил голос до шёпота, в котором вся слащавость мгновенно испарилась. — Ты умница. Всё сделала правильно. Теперь мы забудем эту неприятную историю и начнём всё с чистого листа. Как и должно быть. Она поняла. Он подписал отзыв. Угроза сработала. Облегчение, смешанное с горькой горечью, волной прокатилось по ней. Костя и Глухов свободны. Но цена… цена — это она сама, снова в его власти. «Начнём с чистого листа». Чистого листа не будет. Будет та же тюрьма, только теперь с ещё более высокими стенами и более изощрёнными замками. — Да, — тихо сказала она, всё ещё глядя в окно. — Как должно быть. В этот момент дверь палаты снова открылась. Но вошёл не медперсонал. На пороге стоял Костя. В гражданской одежде — простые брюки, тёмный свитер, пальто накинуто на плечи. Его лицо было бледным, но собранным, глаза горели. За его спиной маячила фигура капитана Глухова в штатском. Игорь вскочил со стула так резко, что тот заскрипел. — Вы что здесь делаете? — его голос взвизгнул. — Вам тут не место! Врача! Сестру! — Успокойтесь, гражданин Семёнов, — голос Глухова прозвучал низко и весомо, заглушая истерику. — Мы здесь по согласованию со следователем Степановым и с администрацией больницы. Костя не смотрел на Игоря. Его взгляд был прикован к Авроре. Он видел её бледность, огромные глаза, в которых читалось столько усталости и боли, что сердце сжалось в комок. Он сделал шаг вперёд. — Аврора, — сказал он просто. И в этом одном слове было всё: вопрос, тревога, любовь, обещание. Она встретила его взгляд, и в её глазах что-то дрогнуло. Лёд, сковавший её за эти недели, дал трещину. — Всё в порядке, — прошептала она. — Я… в порядке. — Ничего не в порядке! — рявкнул Игорь, загораживая собой кровать. — Она моя жена! И она едет со мной! Вы не имеете права… — Имеем, — перебил Глухов. Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. — Ордер на временное помещение гражданки Костенко Авроры Петровны в лечебное учреждение для психически нестабильных. Аврора застыла. В смысле, её собирались запереть в психушке? Из-за того, что у неё случился нервный срыв в прокуратуре? Она тут же подорвалась с места и удивлёнными глазами уставилась на Глухова. — Что, простите? — спросила Аврора, словно услышала что-то, что не должна была слышать. — Я не поеду туда. Игорь обернулся к ней, и на его лице расцвела торжествующая, ядовитая улыбка. — Видишь, дорогая? Твои друзья хотят упечь тебя в психушку, где тебя будут пичкать таблетками, пока ты не превратишься в овощ. Это их месть за то, что ты их спасла. — Он бросил взгляд на Костю, полный презрения. — Поздравляю, герой. Нашёл способ избавиться от неудобной женщины. Чисто, законно, навсегда. Аврора не хотела никого слушать и не верить, кто вообще дал такое распоряжение? Неужели сам следователь? Но зачем? В голове крутились мысли, и она начала осторожно отходить назад, как будто пыталась сбежать сквозь стены, потому что проход к двери был закрыт. Костя молчал, опустив голову, в основном говорил Глухов. Костя поднял голову. Его лицо было невыносимо страдальческим, но в глазах горел тот самый стальной огонь, который она видела в рассветных сумерках у калитки. — Это не навсегда, — тихо, но так, чтобы слышала только она, сказал он. — И что?! Одно другое не отменяет, Тихонов. Ты меня сейчас хочешь сдать в психбольницу, как какую-то… больную и психически неуравновешенную? — сказала Аврора, тяжело дыша. Сердце бешено билось в груди от страха: попасть в психбольницу было страшнее любого кошмара. — Это не я отдавал приказ запирать тебя в больнице, — ответил он, глядя на Аврору, на лице которой был страх и шок. — Какая разница? Я же там с ума сойду! — сорвалась Аврора, повысив тон. Она старалась как можно спокойнее дышать, но ничего не выходило. — Не сойдёшь, тебя там просто подлечат, — влез в разговор Глухов. Аврора покачала головой, её взгляд метался между Костей, Глуховым и ядовито торжествующим Игорем. Психушка. Катастрофа, хуже тюрьмы. Там сломают окончательно. Там закроют навсегда. «Это не навсегда», — сказал Костя. Но разве можно в это поверить? Игорь уже строил новую версию — о том, что её хотят упрятать, чтобы избавиться. И в этом была своя, чудовищная логика. — Нет, — выдохнула она, отступая ещё на шаг. Спиной она уперлась в холодный подоконник. — Я не поеду. Я здорова. Это просто стресс… я… Она искала слова, но язык не слушался. Паника, которую она с таким трудом сдерживала все эти дни, прорвалась наружу, захлестнула, лишила дара речи. Глухов вздохнул, его усталое лицо стало ещё суровее. — Гражданка Костенко, это не наказание. Это мера предосторожности. Для вашего же блага. Ваше состояние… — он кивнул в сторону медсестры, стоявшей в дверях с озабоченным видом, — вызывает вопросы. Временное помещение в специализированное учреждение позволит провести полное обследование и оказать помощь. Никто не собирается вас там «закрывать». — Конечно, конечно, — саркастически протянул Игорь. — Просто «окажут помощь». А то, что из таких мест редко выходят прежними… Но что с того? Главное — удобно всем. Мне — избавиться от неверной жены, вам — замести следы. Чистая работа. Костя сжал кулаки, но Глухов едва заметно мотнул головой: молчи. Стратегия капитана была иной — холодной, бюрократической, без эмоций. — Вы можете оспорить это решение через суд, гражданин Семёнов, — ровно сказал Глухов. — Но на это потребуется время. А пока ваша супруга будет находиться под наблюдением врачей. Решение принято. Он сделал шаг в сторону, открывая путь медсестре и санитару, которые появились в коридоре. Санитар — крупный, спокойный мужчина — вошёл в палату. Аврора прижалась к окну, готовая кричать, биться, но её тело, истощённое стрессом и бессонницей, отказывалось повиноваться. Она смотрела на Костю, ища в его глазах ответ, надежду, хоть какое-то объяснение. Но он стоял, опустив голову, его плечи были напряжены, как тросы. Он снова не мог её защитить. Или… не хотел? «Это не навсегда». Слова прозвучали в её памяти с новой, страшной интонацией. Не обещание, а констатация? Часть плана? Игорь же, видя её панику и бессилие Кости, наслаждался моментом. Его план рухнул, но рухнул и их хрупкий союз. Теперь она будет бояться их не меньше, чем его. Идеальный расклад. — Не бойся, дорогая, — сказал он сладким, ядовитым шёпотом, наклоняясь к ней, но так, чтобы все слышали. — Я навещу тебя. Привезу всё необходимое. И как только они поймут свою ошибку, я тебя заберу. Мы вернёмся к нормальной жизни. Это была последняя капля. Фраза «нормальная жизнь» в его устах прозвучала как приговор. Аврора наблюдала за тем, как её берут под руки и пытаются вывести из палаты, и тогда она начала сопротивляться и мотать головой. — Я никуда не пойду! Пожалуйста, сделайте что-нибудь! — отчаянно закричала Аврора, чувствуя, как подступают слезы. Она оглядела всех присутствующих в этой комнате, но никто не шелохнулся. Костя только смотрел на неё: может, лицо его и было на вид спокойным, но глаза выдавали его бессилие. Пойти против закона — значит закопать себя, а Аврору бы всё равно упекли в психушку. Санитар и медсестра, привычные к подобным сценам, действовали спокойно и методично. Их руки, крепкие и безличные, мягко, но неотвратимо вели Аврору к двери. Она пыталась вырваться, но силы были на исходе. Слёзы текли по её лицу беззвучно, тело дрожало мелкой, предательской дрожью. — Костя… — её голос сорвался на хриплый шёпот, последняя мольба, брошенная ему через всю палату. Он сделал резкое движение вперёд, но Глухов тяжёлой рукой лёг на его плечо, удерживая на месте. Взгляд капитана был непреклонным: «Не сейчас. Не здесь». Игорь наблюдал, сложив руки на груди, с холодным, удовлетворённым выражением на лице. Его план «А» провалился, но план «Б» — дискредитация Авроры и её «спасителей» — работал идеально. Теперь она видела их истинное лицо — трусливых бюрократов, готовых спрятать проблему за стены спецучреждения. Дверь палаты закрылась за Авророй и сопровождавшими её людьми. В комнате повисла тяжёлая, гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Игоря. — Ну что, герои? — он первым нарушил молчание, его голос звенел ядовитой торжественностью. — Поздравляю с победой. Избавились от свидетельницы. Чисто, аккуратно. Психиатрический диагноз — это надёжнее тюрьмы. Оттуда не оправдываются. Костя, не выдержав, резко рванулся к нему, но Глухов снова был начеку, преградив путь. — Успокойся, лейтенант, — сквозь зубы процедил капитан. — Он этого и ждёт. — Жду, жду! — закричал Игорь, его лицо исказила гримаса. — Жду, когда ты ударишь меня здесь, при свидетелях! Чтобы и тебя туда же, к твоей сумасшедшей подружке! Давайте! Что стоите? — Я ТЕБЯ ЗАСУЖУ, ТВАРЬ! ПО ВСЕМ СТАТЬЯМ! — закричал Костя. Всё, что он терпел, все выходки этого урода сказались на нём, терпение просто лопнуло. Ему хотелось высказать всё ещё в прокуратуре, но не стал делать этого, потому что не хотел, чтобы это доставляло проблем ему и его отцу. Он знал, что Игорь этим только наслаждается. — Это по твоей вине, сукин ты сын, её сейчас увели как психичку. Если бы не хватка капитана, то Тихонов уже давно бы врезал в эту смазливую морду, кто испоганил ему и Авроре всю жизнь. Глухов не отпускал его плечо, его пальцы впивались в ткань свитера, словно якорь, удерживающий корабль в шторм. Капитан понимал, что лейтенант на грани. Один неверный шаг, одно слово Игоря — и все их хрупкие, построенные на полуправде и угрозах договорённости рухнут. Игорь же, напротив, казался расслабленным. Он поправил манжет дорогой рубашки, смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака. Его взгляд скользнул по лицу Кости, искажённому яростью и болью, и на губах заиграла та же ядовитая, торжествующая усмешка. «Ты понимаешь, деревенщина? — говорила его поза, его глаза. — Ты проиграл. И проиграл по-крупному. Ты не смог её защитить. Опять». — Да, — тихо, почти задумчиво произнес Игорь, словно читая его мысли. — Всё по моей вине. И твоей тоже. Если бы не твоё… вторжение, её нервы были бы в порядке. Она бы жила спокойной, обеспеченной жизнью. А теперь… — он развел руками, изображая сожаление, но в глазах плясали черти. — Психиатрическая лечебница. Сомнительная репутация. Клеймо. Кто её теперь возьмет? Кто ей теперь поверит? Только я. Я один. — Заткнись, — прошипел Костя. Голос был низким, хриплым, будто его горло перетянули колючей проволокой. — Или что? — Игорь приподнял бровь. — Ударишь? Прямо здесь? При капитане? Давай. Я не сопротивляюсь. — Он сделал шаг навстречу, подставив подбородок. — Один удар — и ты там же, где она. Только в мужском отделении. И тогда уж точно никто не помешает мне навещать мою бедную, больную женушку. Утешать её. Объяснять, как её предал и сдал тот, кого она так наивно любила. Логика его слов была чудовищно извращенной, но в ней была своя железная сила. Костя понимал это. Любое физическое насилие сейчас — самоубийство. И смертный приговор Авроре. Глухов наконец отпустил его плечо, но остался между ними, массивной, незыблемой глыбой. — Ты специально сейчас меня провоцируешь? — прошипел Костя, кое-как разжав кулаки. Лучше уж пусть словесно обосрет его, чем заедет в морду и потом опять обезьянник. Костя замер. Кровь, кипевшая в висках секунду назад, вдруг остыла, уступив место леденящему, кристально ясному осознанию. Он смотрел на улыбку Игоря, на его самодовольный, выжидающий взгляд, и видел не просто гада. Видел механизм. Точно расставленные шестерёнки, холодный расчёт. Каждое слово, каждый жест — провокация, наживка на крючке. И крючок этот был заточен специально для него. Вопрос повис в стерильном больничном воздухе, пахнущем хлоркой и ложью. Игорь не ответил сразу. — Провоцирую? Я констатирую факты, лейтенант. Вы оба — вы и ваш шеф — только что сдали мою жену, человека в состоянии стресса, в психиатрическое заведение. По сфабрикованному, я уверен, основанию. — Он бросил взгляд на Глухова. — Ордер… интересная бумажка. Сколько времени заняло, капитан, чтобы её «согласовать»? Час? Два? Работа кипит, когда надо замести следы. Глухов молчал. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз, усталых и опытных, мелькнуло что-то — не гнев, а скорее холодное презрение к этой игре. — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил, — сказал Костя уже спокойнее, аналитически. Он сам удивился ровности собственного голоса. — Чтобы было основание и для меня. Чтобы одним махом убрать нас обоих с дороги. Чтобы она осталась совсем одна. И тогда… тогда ты её не просто заберёшь. Ты её убьешь. И всем будет похуй, потому что она — официально больная, а ты — заботливый муж. Игорь усмехнулся, широко и искренне, будто услышал удачную шутку. — О, какой проницательный! Деревенский Шерлок Холмс. Ну да, предположим, ты прав. И что? Ты всё равно ничего не можешь сделать. Твои руки связаны. Твоя милицейская совесть, твой долг. Ты не полезешь на рожон. Потому что если полезешь — проиграешь. А ты не любишь проигрывать. Вернее, боишься. Боишься за неё. — Я поселковый, не путай, — прищурился Костя. — Какая разница, — отмахнулся Игорь. Он сделал шаг ближе, через невидимый барьер, который до сих пор держал Глухов. Теперь он стоял в сантиметрах от Кости. Запах дорогого табака, одеколона и чего-то металлического, холодного — уверенности, смешанной с презрением. — Вот в чём твоя слабость, Тихонов. Ты играешь по правилам. А я… я меняю правила под себя. И сейчас правило такое: ты стоишь и смотришь, как её уводят. И будешь стоять и смотреть, как её везут в больницу. И как её там… лечат. А я буду навещать. Каждый день. И рассказывать ей, как ты покорно принял это. Как не сделал ни шага, чтобы остановить. Как спас свою шкуру и карьеру. Думаешь, после этого в её «больной» головке останется место для любви к тебе? Останется только разочарование. А потом… пустота. Ту самую пустоту, которую так удобно заполнять. Послушанием, например. Костя слушал, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим, тяжёлым стуком. Стратегия Игоря была безупречна в своём садизме. Он не просто хотел физически устранить соперника. Он хотел убить его в глазах Авроры. Уничтожить ту самую веру, ту опору, которая давала ей силы сопротивляться. Превратить Костю из спасителя в ещё одного надзирателя, в соучастника её заточения. И самое ужасное — план этот мог сработать. Потому что Костя действительно стоял и ничего не делал. Потому что ордер был, и Глухов был прав — открыто воспротивиться сейчас значило обрушить на себя всю карательную машину. Машину, которую Игорь и его отец могли легко запустить. — Ты мразь, — тихо сказал Костя. Больше не было ярости. Была лишь ледяная, бездонная констатация. — Признайся, — Игорь почти прошептал, наслаждаясь моментом. — Признайся, что проиграл. Что ты её не достоин. Что только я могу дать ей то, что нужно. Порядок. Чёткость. Дисциплину. А твоя любовь… твоя любовь привела её в психушку. Красиво, да? Костя молчал. Каждое слово Игоря вонзалось, как отточенный нож, и находило свою мишень — ту самую рану сомнения и бессилия, которая пульсировала в нем с самого утра. Он смотрел на пустую тумбочку, где минуту назад стояли театральные розы, и видел вместо них лицо Авроры в последний миг — искажённое ужасом и непониманием. Глухов кашлянул, нарушая натянутую тишину. — Хватит цирка. Гражданин Семёнов, вы свободны. Вашей супруге обеспечат необходимый уход. О времени визитов вам сообщат. Капитан говорил официальным, непробиваемым тоном, но его взгляд, обращенный к Косте, был красноречивее слов: «Держись. Не дай ему себя сломать». Игорь медленно, демонстративно надел перчатки. — Конечно. Я на связи. И, лейтенант… — он задержался в дверях, бросив последний взгляд. — Не переживай слишком. В таких заведениях… людям иногда становится хуже. Внезапно. По независящим ни от кого причинам. Так бывает. И, не дожидаясь ответа, вышел, мягко прикрыв дверь. Когда его шаги затихли в коридоре, Костя облокотился о подоконник, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь оцепенение. — Капитан… Это… это ведь не просто так? Этот ордер? — спросил он, не оборачиваясь. Глухов тяжело вздохнул и подошел ближе. — Садись, — приказал он, указывая на стул. Костя машинально повиновался. — Ордер — не фальшивка. Его оформили по моей просьбе и просьбе Степанова.