{×Битва за свой свет×}

Дверь сарая скрипнула, и на пороге появилась Вера, закутанная в папин старый пуловер. Её лицо было напряжённым, но, увидев Костю, стоящего в полумраке с заснувшим Сашкой на руках, а не валяющегося в пьяном ступоре, оно смягчилось. — Ну что, нашли ваш раритет? — спросила она, стараясь звучать легко. — Чай остывает. Иди, Костя, отнеси Сашку в дом, он простудится. Костя молча кивнул и двинулся к выходу, бережно прижимая племянника. Пройдя мимо сестры, он почувствовал её лёгкое, одобрительное прикосновение к плечу. Этот жест, почти невесомый, значил больше, чем любые слова. Вечер прошёл тихо. Сашку уложили спать в комнате Веры и Лёши, которую когда-то делили брат с сестрой. Костя сидел в кухне с отцом, слушая, как Вера наводит мосты в разговоре с Лёшей — про Ленинград, про новые фильмы, про смешные случаи с Сашкой. Он почти не вмешивался, но и не чувствовал себя больше изгоем. Просто был там. И пил чай, а не водку. Перед сном, когда Владимир уже клевал носом у телевизора, а Лёша пошёл проверять, не раскрылся ли Сашка, Вера подсела к Косте на диван. — Папа всё рассказал, — тихо начала она, не глядя на него, а разглаживая складки на своей юбке. — Про Аврору и про то, что она родила от Игоря. Я же её помню со школьных лет, когда вы только встречаться начали. — Вера, давай сейчас не об этом. Не хочу это вспоминать, — попросил он. Костя умолк. Вера посмотрела на его склоненный профиль, на тень, зале́гшую в глазах, и поняла, что сейчас лезть в эту рану нельзя. Она лишь вздохнула и положила руку ему на плечо, сильнее, чем в сарае. — Хорошо, — просто сказала она. — Не будем. Но, Кость… — она заколебалась, подбирая слова. — Ты не один. Вот и всё, что я хотела сказать. Ты не один. И не должен таким быть. Он ничего не ответил, только слегка кивнул. На следующее утро Костя проснулся от непривычной тишины. Не было привычного гула в висках, только тупая, вымотанная пустота. За стеной слышался смех Сашки и спокойный голос Лёши. Жизнь, обычная жизнь, шла своим чередом, и он, похоже, был вынужден в ней участвовать. После завтрака он механически собрался на службу. Форма висела на нём мешком, но хотя бы была чистой. В прихожей его догнал Владимир. — Ты как? — спросил отец, оценивающе глядя ему в лицо. — Живой, — буркнул Костя, натягивая телогрейку. — Иди уже, работа ждёт, — кивнул Владимир, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее облегчение. Дорога в отделение была смутным пятном. Грязный снег, серое небо, однообразные лица прохожих. Его мысли, обычно острые и ядовитые, сегодня были вязкими, как патока. Он зашёл в знакомое здание, мимоходом кивнул дежурному, прошёл в общий зал. Воздух пах дешёвым табаком, пылью и усталостью. Он сел, потянулся за верхним листом, но взгляд его упал на оживлённо переговаривающихся в дальнем углу коллег. Их лица были напряжены, в голосах слышались ноты не то возмущения, не то тревожного азарта. Костя нахмурился. В отделении пахло не просто рутиной, а чем-то случившимся. — Тихонов! — окликнул его капитан Сидоров, зам. начальника отделения, выглянув из своего кабинета. Лицо у Сидорова было озабоченное, глаза бегали. — Зайди. Костя поднялся и прошёл в кабинет. Сидоров жестом указал ему на стул, сам сел за стол, тяжко вздохнул. — В курсе новости? — спросил он, понизив голос. — Какой? — Костя насторожился. — Глухова убили. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Костя почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опустилось ему в желудок. — Что? Как? Когда? — вопросы вырывались сами, голос звучал чужим. — Ночью. Возле его дома. Застрелили, две пули в спину всадили. Грабеж, похоже. Нашли в полседьмого утра, дворником. — Сидоров вытер ладонью лоб. — Гадко всё. Официально — бытовуха или уличный грабёж. Нет, точно не грабеж, часы и деньги при нем были, а вот его сумка была выпотрошена, пустая она оказалась. Костя сидел, не в силах пошевелиться. Весь мир сузился до стола капитана и его слов, которые гудели в ушах, как набат. Глухов убит. Застрелен. Ночью. Картины возникали сами: тёмный подъезд, приглушённые шаги, вспышки выстрелов… И Глухов, с его вечной усмешкой и глазами, в которых читались все тайны мира, — падающий на асфальт. Пустая сумка. Не грабёж. — Кто… кто занимается? — наконец выдавил он из себя. — Наши, конечно, — Сидоров поморщился. — Но уже звонили из горотдела. Дело передадут в особый отдел. Там нюх чуткий, сразу поняли — что-то тут нечисто. У Глухова, знаешь, связи были… особые. Связи. Папки. Компромат. Мысли метались, как загнанные звери. Глухов копал под Семёновых. Глухов собирал материалы. Глухов был их главной проблемой. И теперь — мёртв. «Случайное» убийство. «Ограбление». Идеальная ликвидация свидетеля, не оставляющая прямых улик. — Его материалы? — прошептал Костя. — Папки, о которых он говорил? Сидоров настороженно посмотрел на него. — Какие ещё папки? Он что, с тобой чем-то делился? Костя не умел врать, да и чем он поможет следствию, если соврет? Следующий на очереди явно он, потому что слишком много знает про Семёновых. — Да. Глухов последние несколько лет копал под Игоря и его папашу. Видимо, слишком много информации собрал, — ответил Тихонов. Сидоров несколько секунд молчал, впиваясь взглядом в Костю. Потом резко потянул ящик стола, достал пачку «Казбека», закурил, сделал первую затяжку так, будто пытался проглотить дым вместе с дурной новостью. — Вот черт, — прошептал он наконец. — Значит, не случайность. Черт, Тихонов, черт… Он поднял на Костю глаза, и в них уже не было простой озабоченности. Там был холодный, профессиональный расчет, смешанный с тревогой. — И ты в курсе, что в этих папках? — Не полностью. Знаю, что там были показания по делу об изнасиловании одной гражданки в начале 70-х, которое списали. Знаю, что были документы по «Спецстроймонтажу» — о взятках, приписках, возможно, даже об убийствах на стройках. Глухов говорил, что это его «страховой полис». Что, если с ним что-то случится, материалы всплывут. Сидоров мрачно хмыкнул. — Страховой полис сработал плохо. Его убили, а сумку опустошили. Значит, искали именно это. Или… нашли. Или не нашли, но обезопасились, забрав всё, что было при нём. Капитан замолчал, снова затягиваясь. Дым клубился под потолком мертвым облаком. Костя сидел, сжав руки в кулаки на коленях. Внутри всё застыло. — Ты понимаешь, что теперь ты следующий? — тихо спросил Сидоров. — Если они решили замести следы, то ты для них — живое свидетельство. Костя почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, но внутри, парадоксальным образом, наступила странная ясность. Страх был, да. Но он был острым, чистым, мобилизующим. Не то бессильное отчаяние, что гноило его изнутри все эти месяцы. Это был страх перед конкретной, измеримой угрозой. Перед пулей в спину в тёмном переулке. И этот страх был куда привычнее, чем та душевная пытка, что его разъедала. — Знаю, — коротко кивнул он. — Поэтому Глухов и втянул меня. Чтобы свидетелей было больше. Чтобы его «полис» был надёжней. — Глупый ход, — проворчал Сидоров, туша окурок в переполненной пепельнице. — Тебя втянул, а сам под пули лёг. И где теперь этот полис? Кому он его передал? — Не знаю, кроме меня, моего отца, Светланы и самой Авроры, никто не знал об этом деле. Глухов боялся даже своим самым близким сотрудникам это дело доверять, потому что на них слишком легко надавить и эту папку за раз-два у них забрать, — ответил Костя, потерев висок. — Семёновы тоже, судя по всему, знают, раз решили устранить его. — Угу, и эти Семёновы теперь выражают сочувствие в связи со смертью Глухова и хотят помочь следствию. Не знаю, приехали ли они уже или нет, но неважно. Если есть копии, то надо делать обыск в доме у Глухова. — Сидоров затянулся сигаретой и, взглянув в окно, продолжил: — Значит так, ты едешь на обыск, бери с собой Васильченко, пока там, на месте происшествия, возле дома Глухова, работают, ты быстро прочистишь его дом, и тогда Семёновы не смогут тебя прижать в доме Глухова. Зачем же им это делать при кучке свидетелей? Костя понял. Это был шанс. Последний. Если копии материалов действительно существуют и спрятаны у Глухова дома, их нужно найти раньше, чем это сделают люди Семёновых под прикрытием «законного» обыска или «помощи следствию». Убийство было совершено ночью. Возможно, у них ещё не было времени на полноценный поиск в квартире, а может, искали только при нём. Но теперь, когда Глухов мёртв и дело получило огласку, они наверняка постараются проникнуть в его жилище легально, под предлогом сотрудничества со следствием. — Понял, — резко поднялся Костя. — Еду сейчас. Васильченко на месте? — В дежурке, — кивнул Сидоров. Его лицо было серьёзным. — Будь осторожен, Тихонов. И смотри в оба. Если что-то найдёшь — сразу мне. Не тащи с собой. Это уже дело не районного масштаба. Костя вышел из кабинета, его мозг лихорадочно работал. Сержант Васильченко, невысокий коренастый мужик с вечно уставшим лицом, как раз пил чай у своего стола. Увидев Костю, он поднял бровь. — Собирайся, — коротко бросил Тихонов, уже на ходу натягивая шинель. — Поедем. Срочное задание от Сидорова. В машине Костя вкратце, без лишних деталей, объяснил ситуацию. Васильченко, старый служака, слушал молча, лишь изредка хмуро кивая. Он не был большим другом Глухова, но уважал его как профессионала. Весть об убийстве и возможной причине явно его взволновала. — Гнилое дело, — пробурчал он, когда УАЗ вырулил на заснеженную улицу. — Значит, крышуют по-крупному. И нам теперь в их гнездо лезть. — Нам — в гнездо Глухова, — поправил Костя, резко давая газ. — Пока туда не нагрянули «гости» с повестками. — Ты про Семеновых? — Про них самых. УАЗ, подпрыгивая на колдобинах, въехал в тихий переулок. Дома здесь были в основном одноэтажные, утопающие в заснеженных садах. У дома Глухова, третьего с краю, уже стояли две милицейские «Волги» и машина следственной группы. У калитки дежурил участковый в тулупе, куря и переминаясь с ноги на ногу. На лицах соседей, выглядывающих из-за заборов, читался испуг и любопытство. — Поздно, — пробормотал Васильченко. — Не факт, — отрезал Костя, паркуясь чуть поодаль. — Обыск на месте происшествия — одно. А планомерный поиск по всему дому — другое. Они могли и не успеть всё проверить или не найти. Они вышли из машины, предъявили удостоверения младшему сержанту. Тот, молодой пацан с перепуганными глазами, кивнул. — Там следователь Гордеев из горотдела. И ещё… какие-то граждане, говорят, коллеги покойного, помогают. Костя и Васильченко обменялись быстрыми взглядами. «Коллеги». Семёновы уже здесь. Или их люди. Войдя во двор, они увидели классическую картину: у крыльца очертания тела, уже отмеченные мелом, поблескивающие на мокром асфальте осколки стекла от фонаря. Следователь в штатском, Гордеев, о чём-то разговаривал с двумя мужчинами в дорогих, но неброских пальто. У тех были внимательные, холодные лица и осанка людей, привыкших к власти. Один из них, постарше, с седыми висками, жестикулировал в сторону дома. — …понимаете, капитан был нашим давним консультантом по вопросам безопасности предприятия, — доносился его ровный, убедительный голос. — У него наверняка остались документы, которые могут представлять коммерческую тайну. Мы просто хотим убедиться, что ничего конфиденциального не попадёт в чужие руки. В интересах государства, так сказать. Гордеев, человек с усталым лицом и проницательными глазами, слушал, кивая, но в его позе читалось напряжение. Он заметил Костю и Васильченко и слегка повернулся к ним, словно ища поддержки. — Старший лейтенант Тихонов, — представился Костя, предъявив удостоверение, а затем тут же убрал его. — Капитан Сидоров направил нас для оказания помощи и проведения осмотра жилища покойного капитана Глухова в рамках наших оперативных соображений. — Осмотра жилища? — мягко вмешался Виктор Семёнов. Его голос был маслянистым и убедительным. — Но, коллеги, мы как раз обсуждали с товарищем следователем, что доступ в дом необходимо ограничить. Там могут находиться документы, имеющие отношение к расследованию… и не только. — Именно поэтому мы и здесь, — не моргнув глазом, парировал Костя. Он чувствовал, как Васильченко сзади слегка напрягся. — Осмотр жилища лица, связанного с уголовным делом, — стандартная процедура. Особенно когда есть основания полагать, что мотив убийства может быть связан с его профессиональной деятельностью. Мы действуем по указанию непосредственного начальника покойного. Имеем все права. Он сделал ударение на слове «права», глядя прямо на Гордеева. Тот медленно кивнул. Ему явно не нравилось давление со стороны Семёновых, но и открытый конфликт с ними был чреват. — Но товарищи Семёновы выразили законную озабоченность насчёт коммерческой тайны. Я предлагаю компромисс: вы проводите осмотр, а один из представителей предприятия может присутствовать в качестве наблюдателя, чтобы исключить возможные претензии. Чисто формально, — сказал Гордеев, выбирая нейтральный тон. — А дело об убийстве Глухова вести они будут? — с усмешкой в голосе спросил Костя, уже надевая латексные перчатки. В глазах Виктора Семёнова мелькнула молниеносная вспышка злости, но он тут же взял себя в руки, тонко улыбнувшись. — Хорошо, не будем мешать следствию, — кивнул Виктор, глядя на Костю. Виктор сделал легкий, но властный жест рукой в сторону своего спутника, и тот, молчаливый как тень, отступил. Сам Виктор остался стоять рядом с Гордеевым, скрестив руки на груди. Его взгляд, холодный и оценивающий, буквально впился в спину Кости, когда тот вместе с Васильченко и Гордеевым поднялся на крыльцо. Дверь в дом Глухова была открыта, с поврежденным косяком — её, видимо, вскрывали для осмотра. Внутри пахло одиночеством, старыми книгами, пылью и слабым, но устойчивым ароматом лекарственных трав. Ничего общего с казённой обстановкой. Глухов жил один после смерти жены много лет назад. Гостиная была заставлена книжными стеллажами, доверху набитыми литературой по юриспруденции, истории и даже философии. На столе — остывшая чашка с недопитым чаем, пепельница с окурками «Казбека», разобранная и чистая пишущая машинка «Оптима». Всё говорило о том, что человек вышел ненадолго и не вернулся. Гордеев вздохнул. — Мы уже бегло осмотрели. Ничего явного. Ни следов борьбы, ни намёка на то, что здесь что-то искали. Деньги в тумбочке лежат, часы на полочке. Похоже, его убили за пределами дома, и причина — не в том, что здесь. — Или искали не здесь, — тихо сказал Костя, окидывая взглядом комнату. — А в другом месте. Или знали, что здесь искать нечего. Но сумка-то была пуста. — Значит, взяли при нём, — заключил Васильченко. — Значит, то, что искали, он носил с собой. Костя не отвечал. Он медленно двигался по комнате, касаясь корешков книг, заглядывая за шкафы. Его взгляд упал на небольшую икону Казанской Божьей Матери в углу, почерневшую от времени. Почему-то он задержался на ней. Глухов не казался набожным человеком. Икона висела криво. Костя подошёл, поправил её. За ней была чистая стена. Но что-то заставило его провести рукой по раме. Она была чуть толще, чем должна быть. Массивная, деревянная. — Сержант, — позвал он Васильченко. — Дай-ка сюда фонарик. Васильченко подал ему тяжелый милицейский фонарь. Костя направил луч на торцы рамы и увидел едва заметную, тонкую линию по периметру. Не трещина, а шов. Он попытался поддеть раму ногтем — не вышло. Взял со стола перочинный нож Глухова, аккуратно вставил лезвие в щель. Раздался тихий щелчок, и лицевая панель рамы отошла, как крышка плоского короба. Внутри, плотно прижатые к заднику, лежали несколько папок с завязками и три толстых блокнота в кожаных переплётах. — Вот он, полис, — прошептал Васильченко, заглядывая через плечо. Гордеев подошёл ближе, его лицо стало сосредоточенным. — Аккуратно, Тихонов. Это уже вещественные доказательства. Но Костя уже слышал за спиной быстрые шаги. В дверном проёме, заслонив свет, стоял Виктор Семёнов. Его лицо было каменным, но глаза метали молнии. — Что вы нашли, товарищ лейтенант? — спросил он слишком ровным голосом. — Я должен настаивать на том, чтобы любые документы, касающиеся нашего предприятия, были немедленно опечатаны и изучены только в присутствии нашего юриста. — Это не документы вашего предприятия, гражданин Семёнов, — холодно парировал Костя, не отрывая рук от папок. Он стоял спиной к находке, заслоняя её от взгляда. — Это материалы личного дела капитана милиции, связанные с его служебной деятельностью. Они подлежат изъятию по решению следователя. Товарищ Гордеев? Гордеев, поняв, что игра пошла ва-банк, кивнул. — Совершенно верно. Сержант Васильченко, составьте протокол изъятия. Тихонов, упакуйте. Виктор Семёнов замер на секунду. Он видел, что силой ничего не возьмёшь — в доме трое милиционеров, а его «наблюдатель» остался на улице. Он видел решимость в глазах этого обрюзгшего, но внезапно собранного лейтенанта. Видел папки и понимал, что поезд, как сказал Костя, уже ушёл. — Вы совершаете серьёзную ошибку, лейтенант, — тихо, но чётко произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая угроза. — Очень серьёзную. Для вас и для всех, кто к этому причастен. — Угроза сотруднику милиции при исполнении? — тут же откликнулся Васильченко, доставая блокнот. — Записываю. Семёнов пренебрёг им. Его взгляд был прикован к Косте. — Подумайте о последствиях. Для себя. Для своих близких. Сестра, кажется, в гости приехала? С маленьким ребёнком? Лёд пробежал по спине Кости. Он шагнул вперёд, сжав кулаки. — Троньте их — и вам никто уже не поможет, ни все ваши крыши. Я лично найду вас и размажу по стенке. Думали Глухова убьете, то меня заткнете? В маленькой комнате повисла гробовая тишина. Даже Гордеев замер. Виктор Семёнов медленно, очень медленно улыбнулся. Это была нечеловеческая, хищная улыбка. — Зря вы это, лейтенант. Советую оглядываться в ночное время, когда после работы идете и по темным переулкам не ходите. Всякое может случиться. Продолжайте своё жалкое следствие. Он развернулся и вышел, не хлопнув дверью. Но холод, который он оставил после себя, был ощутимее любого сквозняка. — Батюшки светы, — выдохнул Васильченко, вытирая пот со лба. — Да он тебя, Костя, в гробу видит. — Не он первый, — сквозь зубы процедил Тихонов, уже упаковывая папки в принесённый Васильченко плотный пакет. — А документы хоть те? — спросил Васильченко, подойдя к Тихонову. — Нет, не те. Похоже, копии сделать не успел, убили его сразу. Семёнов, наверное, подумал, что у нас ещё что-то на него есть, вот и обосрался весь. Оригинал у них, у Семёновых, — сказал Костя, передав сейф-пакет с папкой в руки Васильченко. — Документы старые, про Семёновых и слова нет. Глухов, оказывается, и раньше прессовал таких, как Семёновы. Костя с Васильченко и Гордеевым вернулись в отделение в гробовом молчании. Пакет с пустыми папками лежал на заднем сиденье, как обвинение их собственной беспомощности. Мысль о том, что единственная ниточка порвалась, была горше, чем прямая угроза Семёнова. Сидоров, выслушав доклад, лишь тяжело опустился в кресло и провёл рукой по лицу. — Значит, всё чисто. Оригиналы у них. Копий нет. Глухова убрали, чтобы даже мысли не было. А нам оставили пустышку для отчётности. — Но он же не стал её забирать, — заметил Васильченко. — Увидел, что мы нашли, и сразу наехал. Испугался, что это оно. — Не испугался, — мрачно поправил Костя. — Он проверил. Убедился, что мы с пустыми руками. И теперь давит, чтобы мы и не пытались больше копать. Угроза сестре — это не просто слова. Он покажет, что может дотянуться до любого. Гордеев, стоя у окна, кивнул. — Дело об убийстве Глухова будет спущено на тормозах. Я уже вижу рапорт: «Убит при попытке задержания во время ограбления» или «Личные мотивы». А эти папки… — он махнул рукой в сторону стола, — исчезнут в архиве как не имеющие отношения к делу. Семёновы свою крышу в горотделе уже отработали. Чувство бессилия, знакомое и ненавистное, снова накатило на Костю. Но теперь в нём не было отчаяния. Был холодный, концентрированный гнев. Гнев, который требовал действия, а не водки. — Что дальше? — спросил он, глядя на Сидорова. Тот поднял на него усталые глаза. — Тебе, Тихонов, — отойти. Очень далеко. Я оформлю тебе отпуск по семейным обстоятельствам или командировку в глухую деревню инвентаризировать колхозный инвентарь. Уезжай. Возьми отца, сестру с семьёй и исчезни на месяц-другой, пока эта буря не уляжется. — А если не уляжется? — тихо спросил Костя. — Тогда… — Сидоров развёл руками. — Тогда я ничем не смогу помочь. Это уже выше наших сил. Я и так делаю всё, что могу, хотя, по сути, я не должен от слова совсем касаться ваших дел с Глуховым. Он повернулся от окна. Сидоров, Гордеев и Васильченко смотрели на него, ожидая решения. В их глазах читалась усталая покорность обстоятельствам. — Отпуск не нужен, — тихо, но чётко сказал Костя. — Я не поеду. — Ты с ума сошёл, Тихонов?! — всплеснул руками Васильченко. — Ты же слышал, что он сказал! Он не блефует! — Я знаю, что он не блефует, — отрезал Костя. Его голос приобрёл странную, металлическую твёрдость. — Поэтому и остаюсь. Если я сбегу, он решит, что испугался. И тогда он обязательно ударит, чтобы показать, что так будет с каждым, кто посмеет поднять голову, чтобы наказать за непослушание. Удар будет по самому больному – по ним. — Он кивнул в сторону, где находился его дом. — Если я здесь, на виду, если я продолжаю работать, ходить по улицам, он будет занят мной. Будет думать, как меня убить по-тихому, а не как добраться до них. — Это безумие, — прошептал Гордеев. — Это русская рулетка. — Это единственный ход, который у меня остался, — сказал Костя. Он подошёл к столу, взял одну из пустых папок Глухова. — Они забрали оригиналы. Убили человека. Забрали Аврору, удерживая её насильно в каком-то месте, хотя уже не насильно, она сама кричала о том, что беременна от Игоря и хочет остаться с ним. Игорь и Пётр Игнатьевич Костенко угрожали мне, Вере и моему отцу расправой, если я не отстану от Авроры. Пытались посадить меня в тюрьму. Думаете, что я теперь так просто сбегу при таком раскладе? Я теперь буду биться не за Аврору, а за то, что у меня осталось, а осталась у меня только семья, которой они теперь угрожают. Костя стоял в кабинете, и его слова повисли в тяжёлом табачном воздухе. Он видел, как Сидоров закрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от этой новой, чудовищной реальности. Угрозы семье – это была линия, которую даже в их жестоком мире переходили редко. Гордеев первым нарушил молчание. — Костенко? Отец Авроры? — его голос звучал с неверием. — Он тоже в деле? Тихонов только кивнул. — И каким образом он попал в это дело? — прищурился Гордеев. — В общем, когда на дворе был семьдесят пятый, у Петра Игнатьевича появился большой долг перед Виктором Семёновым, с которым пришлось бы расплачиваться очень долго. Деньгами – какой-то крупный аппарат сломал на миллион рублей, — вздохнул Тихонов и затем продолжил: — Вместо денег он решил расплатиться своей дочкой. Игорю Аврора как раз нравилась, он пытался ухаживать за ней, подарки дарил, а Аврора каждый раз отшивала его, потому что на тот момент со мной была. В общем, Костенко женил свою дочь на Игоре, наплел вместе с этим женихом, что я якобы погиб в аварии, мол, пока я ехал в училище, автобус, на котором я ехал, занесло. Мне тогда девятнадцать было, я, естественно, за семью боялся, да и за день до этого приходили и угрожали нам. Отец мой подтвердил мою смерть, и Аврору в скором времени увезли в город, где она и вступила в брак с этим ненаглядным. Следователь Гордеев тяжело опустился на стул. Бумаги на столе перед ним внезапно потеряли всякий смысл. История, которую он услышал, была хуже самого грязного уголовного дела. Это был сплав насилия, предательства и системной коррупции, уходящий корнями в прошлое десятилетие. И он, по долгу службы, оказался в самой гуще этого болота. — Значит, это системная история, — прошептал он, глядя на пыльный луч света из окна. — Не одно преступление, а целая цепь. И главные звенья — очень высоко. — Да, — коротко кивнул Костя. Его ярость уступила место ледяной, сосредоточенной решимости. — И Глухов это знал. И пытался собрать всё воедино. За это его и убили. — А ещё что есть рассказать про Семёнова? — поинтересовался внезапно Сидоров. — Конечно, — ответил Костя, достав из пачки сигарету, а затем прикурил. — Где-то через десять лет после того, как Аврору увезли, я узнал, что на новогодние праздники эта парочка вернулась, случилось это в прошлом году. Отец уговорил меня пойти к Ленке на дискотеку. Я сходил и встретил там Аврору, потом у нас случилась интрижка, и в этот же день к нам в отделение пришел Игорь, я на тот момент с Глуховым стоял. Игорь начал обвинять меня в изнасиловании его жены, что я её заставил сбежать со мной… Тихонов затянулся сигаретой и смотрел на стол, пытаясь вспомнить все события разом. В голове были как будто разбросаны кубики, которые он собирал теперь по полкам. — Через неделю меня задержали, когда я только пришел домой и не успел даже обувь снять. Нацепили наручники и загрузили в машину, оказывается, он написал на меня заявление в прокуратуру за изнасилование его жены, за какие-то там нарушение прав. Короче, Игорь в прокуратуре сопли нещадно пускал, кричал, чтобы меня посадили и Глухова за компанию за то, что прикрыл меня, — Тихонов потушил сигарету в пепельнице. — На второй неделе уже вызвали Аврору для дачи показаний. — Тебя все эти дни получается там удерживали? — перебил его Гордеев. — Да, но зато в отдельную камеру посадили, где людей не было, — ответил Тихонов. Голос Кости звучал монотонно, безэмоционально, будто он докладывал о чужом деле. Но Сидоров и Гордеев видели, как вздрагивает его рука, когда он закуривает новую сигарету. — Она отрицала, говорила, что все было добровольно и что сама меня соблазнила. Ну а хули, я не стал ничего отрицать. Если бы раскрыл свою варежку, то быстро навёл бы на себя подозрения. И самое главное, даже когда Аврора сама сказала, что это было добровольно, мне продолжали ебать мозги тем, что это я её запугал. Ко мне батя ещё потом пришел, мы разговорились, и он сказал, что Аврора своему Игорю будку набила, а тот потом через три дня забрал заявление. Пригрозила ему какими-то записями, а какими, я уже не знаю. Меня и Глухова через три дня отпустили, а её положили в больницу. Степанов, тот следователь, что вёл дело, дал Глухову ордер на то, чтобы Аврору упекли в психдиспансер. Я ничего сделать не мог, а там уже и понеслось. Я узнал, что она беременна, что поменяла своё решение и хочет остаться с Игорем, что он её муж, чтобы я не лез не в своё дело. В начале Глухов это передал мне словами, я не поверил и написал ей письмо, а она не ответила, а позже прислала уже сама письмо, что хочет остаться с Игорем. Весь год я пил непросыхая, а сейчас и Вера приехала, и Глухова убили, хоть что-то теперь могу вам рассказать. Повисла тишина. Никто не знал, какие слова подобрать и что в общем сказать, все просто смотрели на Костю, который наконец мотнул головой и оторвался от одной точки. — А почему ты раньше ничего не говорил? — прервал тишину Васильченко. Костя посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то горькое и усталое. — Говорить? Кому? Сидоров знал? А Семёновы как раз в тот самый период решили почистить ряды, — кивнул он на капитана. — Тебе, Васильченко? Ты бы полез против начальства из горотдела? Я с Глуховым был в этом дерьме с самого начала. Против них — слово обкурка и неудачника, которого выгнали из оперативников за пьянку. А против меня — уважаемые люди, ордена, связи. Кому нужна правда, когда есть удобная ложь? Гордеев медленно покачал головой. Он, как следователь, видел это слишком часто. Система была устроена так, чтобы защищать своих, особенно если «свои» — с положением и ресурсами. Одинокий голос почти никогда не пробивал эту стену. Почти.