{×Битва за свой свет×}

В комнате стало душно, несмотря на холод за окном. Капитан Сидоров первым нарушил тягостное молчание. Он подошёл к шкафу, достал графин с тёмно-жёлтой жидкостью и четыре стопки, расставил их со звонким стуком. — Так, — сказал он, наливая. — История, ясен пень, темнее ночи. Но теперь она сказана вслух. При свидетелях. — Он бросил взгляд на Гордеева. — Это уже кое-что. Гордеев взял свою стопку, покрутил в пальцах, но не пил. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало внутреннюю борьбу. — Сказать вслух — одно, — начал он медленно. — Доказать — другое. У тебя, Тихонов, есть на руках: собственные воспоминания, часть из которых может быть признана субъективными, учитывая ваше состояние тогда и… личную заинтересованность. Пустые папки, найденные у Глухова. И слова убитого, которые теперь подтвердить некому. Прямых улик против Семёновых — ноль. Круговая порука, давление на свидетелей, подделка документов — всё это есть, но это паутина. Чтобы её разорвать, нужен один чёткий, железный факт — убийство. Но убийство Глухова чистое, как слеза. Профессиональная работа. Ни свидетелей, ни оружия, ни мотива, который можно было бы пришить публично. Он осушил стопку, поморщился. — Их страх — вот что теперь важно, — сказал Костя, отставив свою недопитой. Он не хотел тумана в голове. — Они испугались не тогда, когда Глухов копал. Они испугались, когда он начал подбираться к «Спецстроймонтажу». И убили его, когда поняли, что остановить бумажной волокитой уже нельзя. И теперь они боятся, что где-то есть копии. Что он успел кому-то передать информацию. Их угрозы — это не сила, это паника. Паника заставляет делать ошибки. — Ошибки, которые могут стоить тебе жизни, — мрачно заметил Васильченко. — Они не будут тянуть. Особенно после твоей выходки в доме Глухова. Ты публично бросил им вызов. — Да хрен с ними, они в конце концов не боги, а наравне с нами, только отличаемся мы должностями, — махнул рукой Сидоров, осушив свою стопку. — Вот именно, всё равно мы все смертные, а они, по-твоему, кто? Подумаешь, влиятельные люди, зато на наших плечах и на нашей стороне закон, нам просто надо найти улики того, кто убил Глухова. Сто процентов это сделали Семёновы, либо сын его, либо отец, — кивнул Гордеев. — Либо киллера наняли, — добавил Тихонов. — Всё возможно. Слушай, Гордеев, ты же в областном отделении работаешь? — поинтересовался Сидоров, барабаня пальцами по столу. — Ну. — Так вот смотри, у меня есть для тебя одна просьба. Костя резко вскинул голову, ощущая, как все его нервы натягиваются в ожидании. Сидоров смотрел прямо на Гордеева, его взгляд был тяжёлым и неумолимым. — Ты знаешь, как устроена эта система, лучше меня. Они зачистили всё на своём уровне. Но у них есть слабое место — они слишком уверены в себе. Им кажется, что после смерти Глухова и нашего сегодняшнего позёрства с пустыми папками, всё кончено. Что мы смиримся. Сидоров обвёл взглядом всех троих. — Гордеев, тебе нужно поднять все пыльные, забытые дела, которые Глухов вёл или курировал за последние… ну, скажем, пятнадцать лет. Особенно те, что были списаны, закрыты «за отсутствием состава» или «в связи со смертью обвиняемого». Не только по Семёновым. По всем, с кем он пересекался. Ищи пересечения, ищи фамилии, ищи названия фирм-однодневок, банковские счета. Это адская работа, но она может дать ниточку. Не прямую улику, а намёк, который покажет, как они работали. Гордеев медленно кивнул. В глазах его вспыхнул профессиональный интерес, смешанный с пониманием огромности задачи. — Это можно попробовать. Но архивы… доступ к ним будет сложным. Нужны основания. — Основания — расследование убийства капитана милиции, — жёстко сказал Сидоров. — Работай под этим. Ищи врагов Глухова, неудовлетворённых клиентов, тех, кому он перешёл дорогу. Среди них может затесаться и наш заказчик. Формально — ты выполняешь свои обязанности. — А что я буду делать? — спросил Васильченко. — Ты, старик, будешь тенью Тихонова, — Сидоров повернулся к нему. — Он остаётся на виду. Ты следишь, чтобы к нему не подкрались сзади. Неофициально. В свободное от службы время. У тебя глаза намётанные. Васильченко хмуро кивнул. Протестовать не стал. — А я? — тихо спросил Костя. — Ты, — Сидоров уставился на него, — будешь делать то, чего они от тебя меньше всего ждут. Ты вернёшься к нормальной жизни. Ну, насколько это возможно. Будешь ходить на службу, выполнять рутину, вечерами… не бухать в одиночку. Иди в кино с сестрой и её мужем. Гуляй с племянником. Показывай, что ты не сломлен, что угрозы на тебя не действуют. Что ты — не Глухов, за которым нужно охотиться. Ты — жёсткий орешек, который просто выполняет долг. Это выведет их из равновесия. И главное… — Сидоров замолчал, выбирая слова. — Аврора. Ты должен окончательно выкинуть её из головы. По их данным, ты должен быть в ярости, в отчаянии, опустошённый. Если ты покажешь, что движешься дальше, это их смутит. Они начнут гадать: то ли ты всё знаешь и готовишь ответный удар, то ли ты просто сдался. — Понял, — кивнул Тихонов. Этим вечером Костя возвращался домой под наблюдением Васильченко, только сержант следил за ним со стороны и сидел просто в машине, чтобы не сильно палиться в случае чего. Хоть дорога домой была недолгой и безлюдной, Костя ощущал на себе чужой взгляд или ощущение, что сейчас что-то случится. Улочка была тёмной, освещалась только редкими, тусклыми фонарями. Снег под ногами хрустел неприятно слежавшимся настом. Ощущение было мерзкое, будто кто-то сжимал его затылок ледяными пальцами. Он ускорил шаг. Тени между гаражами шевельнулись. Костя замер, всматриваясь. Ничего. Показалось. Он тронулся с места, сделав ещё десяток шагов. Шаг из-за угла ближайшего сарая был стремительным и беззвучным. Фигура в тёмном, в балаклаве, перекрыла дорогу. В руке, коротко блеснув в тусклом свете, мелькнуло лезвие. «Вот и всё», — успела мелькнуть мысль, странно спокойная. Но удар пришёл не спереди, а сбоку. Второй человек, которого он не заметил, рванулся из-за помойки. Костя инстинктивно дёрнулся, и вместо шеи клинок с глухим, влажным звуком вонзился ему в плечо, чуть ниже ключицы. Боль была острой, яркой, обжигающе-холодной. Он прошипел и пошатнулся, но не упал. Адреналин ударил в голову, смывая всё, кроме животного инстинкта выжить. — Промахнулся, сволочь! — проревел он не своим голосом и рванулся на нападавшего, схватив его за руку с ножом. Его рука инстинктивно схватила затылок нападавшего и ударила о ближайший фонарный столб, второй нападавший уже бежал на Тихонова и готов был наброситься, но Костя со всей силы с размаху ударил ногой в бок второго нападавшего. Второй удар ноги пришёлся точно по почкам, нападавший сдавленно охнул и согнулся. Острая боль в плече пылала, но теперь она лишь подстегивала ярость. Это была не та беспомощная злоба, что глодала его изнутри месяцами. Это была чистая, простая ярость, направленная на конкретных врагов, которых можно бить. Костя не дал опомниться первому, который, оглушенный ударом о столб, отпустил нож. Тихонов подхватил его левой рукой, пока правая висела плетью, горячая кровь растекалась по рукаву и рванул на себя, приставляя лезвие к горлу ошеломленного бандита. — Шевельнешься — к чертовой матери отправлю! — прохрипел он, и в голосе звучала такая первобытная убедительность, что тот замер. Второй, с перебитыми ребрами или нет, попытался было подняться. Костя рванул головой в его сторону. — Лежать! На землю, блядь! Тот, увидев нож у горла напарника и безумные глаза этого милиционера, который, истекая кровью, больше походил на раненого медведя, послушно рухнул на колени, а затем на живот. В этот момент в переулок, ревя мотором, влетела «жигули» Васильченко. Фары выхватили из тьмы сюрреалистическую картину: Костя, прижимающий одного бандита к фонарному столбу с ножом у глотки, второй — распластанный на снегу, и тёмное, маслянистое пятно, растекающееся под ногами Тихонова. Васильченко выскочил из машины с табельным «Макаровым» в руке. — Тихонов! Жив?! — Жив, хер бы их побрал! — крикнул Костя, не отводя взгляда от своего «заложника». — Наручники есть? Одень на того, что лежит. Пока Васильченко, бормоча что-то непечатное, заламывал руки второму нападавшему, Костя наконец отнял нож от горла первого. Тот, бледный как смерть, обмяк, сползая по столбу. — Кто нанял? — тихо, но очень чётко спросил Костя, приседая перед ним. Боль от движения пронзила плечо, но он не дрогнул. — Один шанс сказать. Или я тебя сам зарежу, как поросенка, и скажу, что при задержании. Увидишь, поверят мне или тебе, ублюдку. Говори! Глаза бандита в прорези балаклавы метались от лица Кости к дулу пистолета Васильченко, от темного пятна крови на снегу обратно к безумным, горящим глазам лейтенанта. Запах страха от него исходил плотный, животный. — Я… я не знаю, кто конкретно… — начал он, голос сорванный, сиплый от страха. — Нас наняли через человека. Дали адрес, фото, сказали — чтобы без шума. Деньги вперед, половину… — Какой человек? Опознаешь? — тут же встрял Васильченко, подходя ближе и приставляя «Макаров» к виску второго, уже закованного в наручники. — Не… не знаю имени. Встреча в баре «У дяди Васи», на выезде из города. Мужик в кожаной куртке, со шрамом от глаза до подбородка. Говорил мало, отдал конверт и бумажку с твоим… с его адресом и графиком. Сказал — чтоб похоже на ограбление. Кошелек отнять, часы… — Шрам, — процедил Костя и нахмурился. Он как будто задумался, а затем взглянул на нападавшего — А описать для фоторобота сможешь? Нападавший беспомощно помотал головой в балаклаве. — Темно было… я… не особо разглядел. Средних лет, на вид крепкий. Шрам, вот этот самый… и голос хриплый, будто простуженный. — Пиздеть не надо, — грубо оборвал его Васильченко. — В баре-то свет был. Завтра в кабинет сядешь, художника привезут — и будешь вспоминать, пока лицо не сложится. А пока — в машину. Волга ухнула, развернувшись на узкой улочке. Васильченко затолкал бандитов в багажник – места в салоне не было, да и не до удобств. Костя, прижимая ладонью рану, плюхнулся на пассажирское сиденье. Боль теперь накрывала волнами, горячими и тошнотворными. – В травмпункт едем? – рявкнул Васильченко, выруливая на центральную дорогу. – Нет, – сквозь зубы выдавил Костя. – К Сидорову. Сразу. Пока эти двое… не передумали. – Ты истекаешь кровью, дурак! – Не истекаю. Сквозное, кажется. Не в артерию. Вези. Васильченко выругался, но газ не сбросил. Через десять минут они были у здания отдела. Вытащив обоих бандитов, которых уже трясло не только от страха, но и от холода, сержант почти втолкнул Костю в кабинет к Сидорову. Капитан, увидев бледное, окровавленное лицо подчиненного, подскочил как ужаленный. – Что случилось?! – Попытка ликвидации, – хрипло доложил Костя, опускаясь на стул. – Двое. В переулке. Один с ножом. Задержаны. Васильченко выручил. – Да он сам их, кажется, чуть не прикончил! – буркнул сержант, уже связываясь по телефону с дежурной частью и вызывая наряд и скорую. – Одному об столб, второму почки отбил. У одного нож, в Тихонова воткнутый. Сидоров молниеносно оценил обстановку. Его лицо стало жестким, как камень. – Говорили что-нибудь? – Нанятые, – ответил Костя, стараясь дышать ровнее. Боль пульсировала в такт сердцебиению. – Через посредника. Мужик со шрамом. В баре «У дяди Васи». Деньги вперед. Заказ на то, чтобы устранить меня. В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Кости и отдалёнными голосами из дежурной части. Сидоров уставился на грязный, рыжеющим от крови рукав шинели. – Посредник. Значит, не напрямую. Умно, – прошептал он. – «Шрам» – это уже кое-что. Примета. – Их вниз отвели? – спросил Костя, кивая в сторону коридора, где должны были держать задержанных. – В камеру предварительного заключения. Дежурный их оформляет, – отозвался Васильченко, положив трубку. – Скорая через пять минут. Слушай, Тихонов, тебе бы в больницу, а не тут языком молоть. – Сначала пусть эти двое дадут показания. Под протокол. Пока не опомнились и не начали врать, что я на них напал, – настаивал Костя. В глазах его горел упрямый, лихорадочный огонь. Боль отступала на второй план перед адреналиновой дрожью и жгучим желанием докопаться до сути. – Васильченко, ты возьмешь протокол, – приказал Сидоров, принимая решение. – Я присутствовать не могу, формально я – его начальник, могут быть вопросы. Задави фактом. Они – нападавшие с ножом, ты – свидетель. Тихонов – жертва покушения и сотрудник, оказавший сопротивление. Пиши чётко. Про заказчика – особенно. – Понял, – кивнул сержант и вышел, бросив на Костю обеспокоенный взгляд. Как только дверь закрылась, Сидоров достал из ящика стола аптечку, разорвал ножницами рукав гимнастёрки и шинели. Рана зияла неглубоким, но рваным краем ниже ключицы. Кровь сочилась густо, но пульсирующего фонтана не было. – На удачу, артерию не задел, – пробормотал капитан, засыпая рану белым порошком стрептоцида и накладывая давящую повязку. – Будет болеть, зараза. Сквозное? – Не думаю, – скривился Костя. – Кость задело, чувствую. – Значит, осколки выковыривать. Красота. Держись. Процедура была быстрой и грубой. Сидоров не был медиком, но навыки полевой помощи имел. Когда он затягивал бинт, в кабинет вошли двое фельдшеров скорой с носилками. – Вот ваш пациент, товарищи. Ранен при задержании опасных преступников, – официальным тоном объявил Сидоров. – Проявил мужество. Требуется госпитализация. Костя хотел было возразить, но капитан одним взглядом заставил его замолчать. – В больнице – тихо. Никаких разговоров. Просто ранение. Понял? Я сам всё выясню и сообщу. Его взгляд говорил: «Ты свою роль сыграл. Теперь моя очередь». Костя кивнул, позволяя фельдшерам уводить себя под руки. В коридоре мимо него, под конвоем двух сержантов, вели тех двоих. Один шёл, прихрамывая и держась за бок, второй – с опухшей щекой и пустым, потухшим взглядом. Их глаза мельком встретились с глазами Кости. В них не было ненависти. Был животный, примитивный страх. Страх перед системой, в которую они вляпались, и перед этим обезумевшим ментом, который чуть не убил их голыми руками. Двери скорой захлопнулись, отрезая тусклый свет фонарей и мрачное здание отдела. В больничной палате пахло хлоркой, лекарствами и тоской. Костя лежал на жесткой койке, глядя в потолок с осыпающейся штукатуркой. Плечо гудело тупой, наркотической болью – укол сделали хороший. Операция была недолгой: пулю, вернее, обломок лезвия, который застрял в мышце, извлекли, рану зашили. Пробита была только мышца, кость, к счастью, лишь задело. Повезло. Как и тогда, с ножом. «Везучий ты, Тихонов, — подумал он с горькой усмешкой. — В любви не везёт, а вот под пули и ножи попадать — мастер». Мысль прервалась, потому что дверь палаты тихо открылась. В проёме, сняв шапку и оставляя на пороге лужицу от талого снега, стоял Владимир Тихонов. Лицо его было серым от усталости и немой ярости. Он увидел сына, перевязанного, бледного, и его собственное лицо словно окаменело ещё больше. Он вошёл, закрыл дверь и, не говоря ни слова, пододвинул табурет к койке. Долго молчал, смотря то на повязку, то в глаза Косте. Потом спросил, и голос его был глухим, будто из-под земли: – Жив? – Жив, – хрипло ответил Костя. – Кто? – Двое. Нанятые. Через посредника. Уже в камере. Владимир медленно кивнул. Он достал из кармана телогрейки смятую пачку «Беломора», посмотрел на табличку «Не курить», сунул её обратно. Его большие, узловатые от работы руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. – Я Вере с Лехой… я им сказал, что у тебя служебное происшествие, мелкое. Не стал пугать. – Он помолчал. – Сидоров звонил домой. Всё рассказал. Про Глухова. Про папки. Про то, что ты… что ты решил рылом в кровь лезть. Костя ничего не ответил. Смотреть на отца было тяжелее, чем терпеть боль в плече. – Глупый ты, – тихо, беззлобно произнёс Владимир. – В мать. Упрямый. Бестолковый. – Он поднял глаза, и в них, помимо усталости и гнева, вдруг мелькнуло что-то давно забытое – растерянность, беспомощность. – Я ж тебя от этой истории… Мы ж от этой истории ушли почти, а ты вцепился в это… – Это они не отпускают. Убили Глухова – это одно дело, забрали папки, да хрен с ними. Они себя сами в могилу загнали, попытались убить меня, наняли киллеров, молодцы, но теперь от этих двух нападавших выйдут на Семёновых, просто нужно этого урода со шрамом на лице найти. Если узнают, что это Семёновы приказали устранить меня, то их быстро за решётку посадят и плюсом все их грязные делишки наружу выйдут, – упрямо ответил Костя, глядя в потолок. Владимир долго молчал, слушая сына. Потом медленно поднялся, подошёл к окну. За стеклом метель закручивала снежные вихри, затягивая посёлок в белое, безразличное полотно. – Выйдут, говоришь, – проговорил он наконец, не оборачиваясь. – А если не выйдут? Этот шрам… Они таких людей не за себя держат. Отмоются. А тебя… – он резко обернулся, и в его глазах впервые за многие годы Костя увидел настоящий, неприкрытый страх. – Тебя они в следующий раз не промахнутся. Или по мне придут. Или по Вере с ребёнком. Ты думал об этом? – Думал, – тихо ответил Костя. – Поэтому и нужно бить первыми. Пока они думают, что я в больнице и выведен из игры. Пока они убирают концы с этими двумя неудачниками. У Сидорова есть план. – План… – Владимир с грохотом отодвинул табурет. – У Сидорова план – сохранить отдел и свою шкуру! А ты для него – разменная монета! Пешка, которую двигают по доске, пока не съедят! Он сделал паузу, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Я уже потерял жену. Не хочу хоронить сына. Понял? НЕ ХОЧУ. В палате стало тихо. Слова отца повисли в воздухе, тяжелее любых угроз. Костя смотрел на его сгорбленную спину, на седину в непокорных вихрах, и ком подкатил к горлу. Не от боли. От стыда. От понимания, что своей упрямой борьбой он снова втягивает в эту мясорубку тех, кого должен был защищать. – Бать, не потеряешь, – ответил Тихонов, но уже не с такой уверенностью в голосе. Владимир услышал эту неуверенную ноту и резко повернулся. Он подошел к койке и навис над сыном, опираясь руками на железные поручни. Его лицо было близко, и Костя видел каждую морщину, каждую прожилку в воспаленных глазах. – А я в тебя верю? – прошипел отец. – После того как ты год бухал, как тряпка? Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? Ты не за правду бьёшься, ты за свою обидку! За то, что у тебя бабу увели! И ради этой обиды ты всех нас на плаху тянешь! Слова жгли, как раскаленный штык, потому что в них была страшная доля правды. Костя отвернулся, стиснув зубы. Боль в плече вспыхнула с новой силой. – Я теперь не за неё борюсь, а за то, что они Глухова хлопнули. Аврору увели, да и к чёрту, я про неё уже и забыл, теперь я буду судить этих тварей за смерть капитана милиции, – сквозь зубы проговорил он. Дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась озабоченная физиономия дежурной медсестры – пожилой, суровой женщины в накрахмаленном колпаке. – Посетителям пора. Больному нужен покой, – сказала она без всякой теплоты, сверля взглядом Владимира. Отец выпрямился, отходя от койки. Он ещё раз посмотрел на сына – долгим, тяжёлым взглядом, в котором гнев боролся с отчаянием, а потом просто махнул рукой. Без слов. Этот жест был красноречивее любой тирады. Он развернулся и вышел, тяжело ступая по линолеуму. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.