{×Битва за свой свет×}

Игорь замер у порога, ведущего в темную спальню. Он не обернулся. — Рука срастается шесть недель. Это максимум, — произнес он в пустоту. — Даю тебе месяц. Ни днем больше. После этого мы возвращаемся. Либо ты возвращаешься со Славой, либо я забираю его одного. Выбирай. Он исчез в темноте спальни, оставив дверь приоткрытой. Аврора сидела одна под жужжащей лампой, слушая, как скрипнет кровать под его весом. Внутри все было пусто и холодно. На следующее утро Игорь уехал на своей «Волге» обратно в город — дела, как он сказал, не ждут. Его отъезд разрядил атмосферу в маленьком доме, будто после грозы стало легче дышать. Светлана заметно оживилась, Слава, освобожденный от отцовского надзора, с любопытством начал исследовать поселок. Первым делом Аврора сходила в местную школу, куда подала Славины документы. Его сразу же приняли, и уже завтра он должен будет посетить первые занятия и, самое главное, забрать учебники из библиотеки. Слава пошел в шестой класс только потому, что Игорь отправил его рано в школу, а именно в шесть лет, хотя по сути тот должен был перейти только в пятый, но Игорь уже все давно решил, да и Слава был не против, так как часто любил шутить над одноклассниками, что он моложе и что они все скоро состарятся, а он будет молодой. После обеда Аврора отправилась в поселковую поликлинику. Здание дореволюционной постройки, с облупившейся штукатуркой и скрипучей деревянной дверью, выглядело скорее как большой жилой дом, чем как медицинское учреждение. Внутри пахло карболкой, лекарствами и старостью. Приемная была пуста. За деревянным, затертым до блеска столом сидела пожилая женщина в белом халате и с суровым выражением лица, погруженная в вязание. Она подняла на Аврору глаза поверх очков. — Вам к кому? Терапевт сегодня не принимает, только с восьми до десяти утра. — Мне бы к хирургу, Семёну Петровичу, если он есть. Это по поводу работы. Женщина отложила вязание, осмотрела Аврору с ног до головы оценивающим взглядом. — Работы? У нас тут штат укомплектован. Да и Семён Петрович, он… особенный. К себе кого попало не берет. Вы кто будете? — Я хирург. Аврора достала из сумки диплом и трудовую книжку, аккуратно положила их на стол. — Закончила Московский медицинский. Работала вместе с патологоанатомом. Сейчас не работаю, помогаю матери, она тут живёт, сломала руку. Хотела бы помочь и здесь, если требуется специалист. Хотя бы временно. Регистраторша, представившаяся Клавдией Михайловной, взяла документы, долго и пристально их изучала, сверяя фотографию с лицом Авроры. — Хирург… — протянула она. — Это серьёзно. У нас тут Семён Петрович один на весь посёлок и три окрестных колхоза. Ему, конечно, помощь нужна, годы уже не те… Но он сам решает. Он сейчас в перевязочной. Пройдёте по коридору, последняя дверь направо. Только постучите, он не любит, когда врываются. Аврора постучала в указанную дверь. Из-за неё донёсся низкий, хрипловатый голос: «Входите, не заперто». Кабинет был маленьким, заставленным стеклянными шкафами с инструментами, книгами и пожелтевшими папками. У окна за столом, заваленным бумагами, сидел сухощавый старик в белом, уже не первой свежести, халате. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, но глаза, голубые и острые, смотрели на неё с немедленным, пронзительным интересом. Это был взгляд человека, привыкшего за секунды оценивать и ставить диагноз. — Семён Петрович? — начала Аврора. — Меня зовут Аврора Костенко. Я хирург. Хотела предложить свою помощь. Семён Петрович не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком и изучал её так внимательно, что Авроре стало не по себе. — Костенко… — наконец произнёс он. — А не дочь ли ты Светы Николаевны? — Да, — удивилась Аврора. — Так… Так… — старик кивнул, и в уголках его глаз обозначились лучики-морщинки, но улыбки не было. — Знаю я твою мать. Хорошая женщина. Терпеть не могла, когда ты в детстве коленки разбивала — всегда ко мне тащила, чтобы без шрамов зашивал. — Он помолчал. – Хирург, – повторил он её слова, глядя куда-то поверх её головы. — А где училась? — В Москве, — ответила Аврора, уже доставая диплом об окончании университета, но жест руки Семена Петровича остановил её, из-за чего она снова убрала его в сумку. — В Москве училась. А что в нашу глушь занесло? Места не хватило в столицах? В его тоне не было насмешки, лишь сухая констатация. Аврора почувствовала, что нужно говорить прямо. – Мать сломала руку, нужна помощь. А сидеть без дела не могу. Опыт нужен. Ваша хирург, девушка-медсестра, как я поняла… её квалификации для сложных случаев может не хватить. Я могу взять на себя приёмы, мелкие операции, перевязки. Вам же нагрузку снять. Семён Петрович медленно покачал головой. – Нагрузку… – повторил он, и в его голосе прозвучала какая-то странная, глубокая усталость. – Деточка, нагрузку здесь не снимешь. Здесь её нужно нести. Каждый день. С утра до вечера. Это не городская поликлиника, где очередь по талончикам. Сюда приходят, когда уже припекло. С гангреной на ноге после того, как три недели дома терпели. С перитонитом, потому что «аппендицит сам пройдёт». С рваными ранами от топора или пилы. А машина «скорой» – одна на весь район, и то, если дорогу не развезло. – Он внимательно посмотрел на неё. – Ты готова к такому? Не к красивым разрезам по учебнику, а к гною, к вони, к отчаянию в глазах? К тому, что иногда ты ничего не сможешь сделать, потому что поздно, потому что нет лекарств, потому что нет оборудования? И всё равно придётся смотреть им в глаза и говорить: «Будем бороться». Аврора выдержала его взгляд. Внутри всё сжалось, но не от страха, а от чего-то иного – почти признания. – Готова, – сказала она твёрдо. – Я работала с патологоанатомом. Видела и гной, и смерть. Не боюсь тяжёлой работы и не боюсь смотреть людям в глаза. Семён Петрович задумался. Его взгляд скользнул по её рукам – тонким, но с сильными, хирургическими пальцами. – Ладно, – вздохнул он наконец. – Бог ты мой, старый дурак… Бери халат. У Клавдии Михайловны в шкафу есть запасной. Начнём с амбулаторного приёма. Посмотрю, как ты с живыми-то справляешься. А там… видно будет. Итак, Аврора начала работать. Первые дни были каторжными. Приём длился с утра до позднего вечера. Большинство случаев – банальные ОРВИ, гипертонические кризы, обветренные руки и обострения хронических болячек у стариков. Но попадалось и другое. Флегмона у тракториста, который неделю ходил с занозой. Язва на ноге у диабетички, запущенная до кости. Перелом лодыжки у подростка, упавшего с крыши сарая. Аврора делала перевязки, вскрывала нарывы, накладывала шины. Семён Петрович наблюдал за ней молча, изредка бросая короткие замечания или одобрительно хмыкая. Его собственная манера была грубоватой, но невероятно точной и быстрой. Он экономил каждое движение, каждую секунду. Слава тем временем пошёл в новую школу. Шестой класс в поселковой школе был маленьким, человек десять. Он, городской мальчишка, сразу стал объектом внимания – отчасти восхищения (из-за модных кроссовок и рассказов о жизни в городе), отчасти насмешек (из-за его столичных манер и неумения, к примеру, отличить озимую рожь от ячменя). Однажды Слава увлеченно читал комикс на перемене и нечаянно задел одного из компании – деревенских, как ему казалось, грубиянов. – Смотри куда идёшь, – раздражённо произнес Слава. – Чё ты ляпнул? – спросил пацан, обернувшись к новенькому. – Я говорю, смотри куда идёшь. Я вроде по-русски сказал, – пожал плечами Слава. – Не злись, Ромка, просто иногда нужно смотреть куда-то дальше своих ног. – По-русски, – передразнил он, и в его голосе зазвучала опасная, издевательская нотка. – Ага, всё понятно. Городской умник приехал. Комиксы свои читает. Ты у нас тут самый умный, да? – Умнее тебя – возможно, – ответил Слава, не отводя глаз. Он аккуратно сложил комикс и сунул его в рюкзак, который стоял у его ног. – Но дело не в уме. Просто если бы ты смотрел, куда идешь, не пришлось бы разговаривать. – Ой, как он говорит, на! – фальшиво восхитился один из компании Ромки, тощий, с хитрой мордочкой. – Прямо как по телевизору! – Давай, Ром, вмажь ему, чтоб не выёбывался, – пробормотал второй, толстенький, с мясистыми кулаками. – А вы проблемы свои только кулаками умеете решать? – спросил Слава, приподняв одну бровь. – Ну, а тебе, Семён, я бы советовал захлопнуть свою варежку, твои советы и кулаки только ухудшат положение, кстати, Бяша, к тебе это тоже относится. Ромка, казалось, только этого и ждал. Его лицо побагровело, и глаза сузились до щелочек. – Ах ты ж… – прорычал он, замахиваясь здоровенным кулаком. Слава, однако, оказался не промах. Он ловко увернулся от удара, который просвистел в воздухе, и отскочил назад. – Ну что, деревенщина, мазать разучился? – выпалил Слава, чувствуя, как адреналин начинает колотить в виски. – Может, тебе комикс почитать, чтобы драться научиться? Там иногда такие финты показывают, закачаешься! – Жди, после школы я твой ебальник по стене размажу, – пригрозил Рома. – Если не придёшь, значит, зассал и до конца учебного года будешь бабой. С этими словами Ромка со своей компашкой удалился, Слава только фыркнул и пожал плечами. После уроков Слава вышел из школы с твёрдой решимостью не поддаваться на провокации. Он знал, что стычки с местными могут обернуться для матери лишними проблемами, да и не хотел портить и без того шаткое перемирие в семье. Но судьба, казалось, решила иначе. Напротив школьных ворот, прислонясь к забору, его уже ждали Ромка, Семён и Бяша. Их позы были развязными, но в глазах читалась нетерпеливая злость. Увидев Славу, Ромка оттолкнулся от забора и перекрыл ему дорогу. – Ну что, гордый петушок, пришёл? Или сейчас заплачешь и побежишь к мамочке? – ехидно спросил он. – Отвали, Ромка, – спокойно, но твёрдо сказал Слава. – Мне некогда. Бабушке помогать надо. – О, бабушке! Какой заботливый! – передразнил Семён. – А может, ты просто ссыкло? Слава почувствовал, как горячая волна поднимается от груди к лицу. Он сжал ремни рюкзака. Бежать? Унизительно. Драться? Их трое, и Ромка явно крепче и злее. Но отступать сейчас – значит подписать себе приговор на все оставшееся время в этой школе. — Хорошо, деревенские бараны, подерусь, но у меня есть условие. Драться я буду один на один с этим петухом, — Слава указал пальцем на Ромку Пятифанова, — а то нечестно получается, пацаны, я один, а вас трое. Ромка усмехнулся, довольный такой лёгкой добычей. – Один на один, так один на один. Без подлянок, – кивнул он своим дружкам. – Отойдите. Я его сам ушатаю. Семён и Бяша отступили на пару шагов, образовав импровизированный круг. – Ну давай, москвич, покажи свою городскую науку, – проворчал Ромка, сжимая кулаки. Слава сбросил рюкзак на землю. Сердце колотилось где-то в горле. Ромка напал первым, из-за чего Слава не успел среагировать и получил удар в висок. Слава отшатнулся, мир поплыл перед глазами, наполняясь звёздами и резкой болью. Он едва удержался на ногах, инстинктивно прикрывая голову руками. Ромка, ободрённый лёгкой победой, ринулся вперёд, чтобы добить, но его движение было грубым, необученным. И тут в Славе что-то щёлкнуло. Год занятий в городской секции карате, куда его в своё время, скрепя сердце, записал Игорь («Настоящий мужчина должен уметь постоять за себя!»), вдруг ожил в мышечной памяти. Боль прояснила сознание, адреналин стал холодным и острым. Он не стал отступать дальше. Вместо этого, погасив инерцию шага назад, Слава резко вошёл в дистанцию, поднырнув под очередной размашистый удар Ромки. Его собственная рука, сложенная в жёсткий кулак, коротко и точно всадила апперкот под рёбра нападавшего. Ромка ахнул, воздух вышел из него со свистом. Он согнулся, лицо исказила гримаса боли и дикого удивления. — Ой, блять, — болезненно простонал Ромка. — Ну что, отведал городских пиздюлей? — тяжело дыша, произнёс Слава. — Давайте, кто хочет так же? Только по одному, а то нечестно будет. Внезапно где-то в нескольких метрах от них раздался свист и затем строгий, твёрдый, но хрипловатый голос мужчины. Слава заглянул за спину Ромы и увидел милиционера. — Стоять на месте! — Чёрт, менты, — прошипел Слава. Ромка же со своей компашкой тут же начали удирать, чтобы снова не попасть под горячую руку за хулиганство, а Слава же растерялся, встал в ступор, как оловянный солдатик. Милиционер подошёл быстрым, уверенным шагом. Это был мужчина лет сорока с небольшим, в добротной, но поношенной шинели, с открытым, обветренным лицом и внимательными, немного усталыми глазами. Он остановился перед Славой, окинув его строгим взглядом с головы до ног. — Сука, не успел, — пробормотал себе под нос Тихонов. — Товарищ милиционер… — попытался заговорить Слава. — Имя! — приказал тут же старший лейтенант. Слава стоял, вытянувшись по струнке, как на военном построении. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В голове метались мысли: «Что теперь? Мама узнает… Бабушка расстроится… Игорь…» Последняя мысль заставила его похолодеть внутри. — Слава, — выдавил он, глядя куда-то мимо погон на шинели. — Фамилия? — Костенко, — автоматически ответил Слава. Он ещё не привык к отчеству и фамилии Игоря, поэтому часто говорил фамилию своей матери. Милиционер записал что-то в блокнот. Взгляд его был пристальным, изучающим, но без злобы. — Костенко… — повторил он, и в его голосе, показалось Славе, промелькнула какая-то странная, чуть удивлённая нотка. — Ну, Слава Костенко, объясни, что тут происходит? Почему твои новые «друзья» так быстро слиняли? — Я их не знаю, честное слово. Просто в школе повздорили… Я здесь никого не знаю, — ответил тут же Слава. Он сам не знал, почему не назвал имён своих обидчиков, то ли не хотел снова устраивать драку, то ли просто инстинктивно ответил. Константин Владимирович поднял на него взгляд. В его усталых глазах, казалось, на миг промелькнуло что-то знакомое, но тут же погасло, уступив место профессиональной отстраненности. – Школа позади, пора по домам. А драки на улице – это нарушение общественного порядка. Понимаешь? – Он говорил спокойно, без повышения голоса, но каждое слово звучало весомо. – За это, знаешь, что бывает? Протокол, вызов родителей в отделение, постановка на учёт в детскую комнату милиции. Тебе это надо? Слава молча покачал головой. Мысль о том, что его, Славу Костенко, городского парня, поставят на учёт в какой-то деревенской милиции, была унизительна и страшна. – А твоим родителям? Матери, которая, наверное, и так переживает? – продолжил милиционер, как будто читая его мысли. – Нет, – тихо ответил Слава. – Правильно, нет. – Тихонов закрыл блокнот и сунул его в карман. — Но и закрыть глаза я на хулиганство не могу, либо добровольно сдаешь хулиганов, и я поговорю с вами по-тихому, либо придётся говорить с твоими родителями. — Я их правда не знаю, — ответил неуверенно Слава. — Врешь же, по глазам вижу, — прищурился слегка Тихонов. Слава чувствовал на себе тяжёлый взгляд милиционера, под которым ему становилось не по себе и хотелось сразу выложить всю правду, но, с другой стороны, ему не хотелось потом становиться жертвой буллинга. Константин Владимирович вздохнул, увидев этот внутренний конфликт на лице мальчишки. Он сам был когда-то почти таким и понимал этот мальчишеский кодекс чести – не стучать, даже на обидчиков. Но и закон есть закон. – Ладно, – сказал он наконец, меняя тактику. – Не хочешь называть – не надо. Но урок ты должен усвоить. И я должен убедиться, что усвоил. Пойдем. – Куда? – насторожился Слава, отступая на шаг. – В отделение. Не бойся, в камеру не посажу, – в голосе Тихонова прозвучала легкая, усталая усмешка. – Заявление писать надо. Формальность. И родителей вызвать. Твоя мать, говоришь, здесь? Давай, проводи до дома, поговорим с ней по-хорошему. Мысль о том, что этот милиционер придет к бабушке и все расскажет матери, была для Славы страшнее любой драки. Мама и так загружена работой и заботами о бабушке. А если узнает Игорь… Слава сглотнул комок в горле. – Мама… мама на работе. В поликлинике. А бабушка больная, её беспокоить нельзя, – быстро затараторил он. – Можно без родителей? Я всё понимаю! Больше не буду! – Без родителей нельзя, – твердо сказал Тихонов. Его терпение начало иссякать. День был тяжелым, бумажная волокита, давление сверху от начальства.. А тут еще этот мальчишка с честными глазами и враньем на губах. – Значит, поедем в отделение. Там позвонят на работу твоей матери. — Не надо в отделение! Хорошо, хорошо! Я отведу вас к своей маме на работу, — ответил Слава, глядя напуганными глазами на милиционера. Тихонов молча кивнул и жестом показал идти вперед. Слава, опустив голову, поплелся по знакомой дороге к поликлинике. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком: «Сейчас всё узнает… Сейчас будет скандал…». Он краем глаза посматривал на милиционера, шагавшего рядом. Тот шел спокойно, не торопясь, его лицо было серьезным, но не злым, словно выполнял рутинную обязанность. — Вот, Слава, ты же хороший, прилежный на вид мальчик, как ты только умудрился вляпаться в эту историю? — спросил Тихонов, наконец прервав молчание. — Я… я не первый начал, — пробормотал Слава, глядя себе под ноги. — Он меня задел, я сказал, чтобы смотрел под ноги… Ну, а он… он обозвал меня городским выскочкой. — И ты решил доказать, что ты не выскочка, а крутой парень? — Тихонов покачал головой. — Это самый простой и самый глупый способ. Таких, как ты, здесь не любят. Местные ребята — они держатся вместе. Чужака всегда прощупают. А ты вместо того, чтобы показать характер иначе, полез в драку. Теперь у тебя или враги на всю оставшуюся учёбу, или… тебе придётся драться каждый день. Это тебе надо? — Нет, — честно признался Слава. Он уже сам начинал понимать, что ввязался в историю, из которой не будет лёгкого выхода. Он украдкой поглядывал на милиционера, пытаясь понять, что тот за человек. Взгляд у него был усталый, но цепкий, а в углу рта залегла твердая складка — будто от привычки стискивать зубы. Он не выглядел злым, скорее… озабоченным. Как папа Игорь, когда у него на работе были проблемы. — А вас как зовут? — робко спросил Слава, не в силах больше выносить молчание. — Старший лейтенант Константин Владимирович Тихонов, — ответил милиционер, не глядя на него. — А тебя, говоришь, Слава. Из города, да? — Да… из областного. — И надолго ты здесь? — Пока мама не… пока бабушке не станет лучше. Руку сломала. А вы… вы здесь давно работаете? Тихонов бросил на него быстрый взгляд. — Давно. Здесь и родился. — Он помолчал. — Твоя мама, говоришь, в поликлинике работает? Врач? — Хирург. Она временно здесь помогает, — с гордостью сказал Слава. — Хирург… — повторил Тихонов — Ясно, а папу как твоего звать? — Я не хочу о нем говорить — ответил тихо Слава. — Почему это? Плохие воспоминания о нем? Пьет? Бьёт тебя? — Тихонов бросил на него быстрый взгляд, но в этот раз задержал его подольше. Вопрос прозвучал резковато, по-протокольному. — Нет… Он просто… Он не родной, — выпалил Слава, неожиданно для себя. Слова выскочили сами, поддавшись необъяснимому доверию к этому строгому, но не кричащему милиционеру. — С чего ты взял, что он тебе не родной? — приподнял одну бровь Тихонов. — Просто.. надо мной в школе часто издевались насчёт того, что я приёмный, что не похож на родителей, тогда я задумался и сам начал собственное следствие. Вгляделся в папу и понял, что волосы у меня не похожи цветом, глаза тоже не те, форма лица… Нос мамин, она тоже курносая, как и я, и больше я ничем не похож на отца, ну зато знаю, что, возможно, у меня мама мне родная, — ответил Слава, пиная снег, пока шел. – И что, мама подтвердила твои подозрения? – спросил он, и голос его звучал ровно, слишком ровно. – Нет, конечно! – Слава испуганно мотнул головой. – Я ей не говорил. Она бы расстроилась. И папа… отчим… он бы разозлился. Он строгий. Слава замолчал, глядя под ноги. Его признание повисло в холодном воздухе между ними. Константин Владимирович не ответил сразу. Он шёл рядом, и его лицо было каменным. – Умный ты, – наконец произнёс он. – Наблюдательный. Но не всё так просто бывает. Гены… они хитро прячутся. Может, ты в дедушку или в прадеда пошёл. – Может быть, – неуверенно согласился Слава. Ему почему-то очень хотелось, чтобы этот милиционер оказался прав. Чтобы его детективная теория была ошибкой. Потому что альтернатива – мысль, что твой отец не твой отец, а мать что-то скрывает – была слишком страшной и большой для одиннадцати лет. Они уже подходили к зданию поликлиники. Слава замедлил шаг. – Константин Владимирович… можно, я сам зайду к маме? А вы подождёте? Я ей всё сам объясню. Честно-честно. Тихонов остановился. Он посмотрел на мальчишку – взъерошенного, с синяком на виске, в глазах которого плескалась смесь страха, надежды и какой-то детской мольбы. И снова это лицо, этот нос, эта неуловимая игра черт… Сердце ёкнуло с такой силой, что аж дыхание перехватило. Он отвернулся, делая вид, что поправляет кобуру. – Ладно, – сказал он хрипло. – Иди. Объясни. Слава рванул к двери поликлиники, как будто за ним гнались. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно на улице. Он влетел в приемную, почти сбив с ног Клавдию Михайловну, которая вскрикнула и уронила вязание. — Мама! — крикнул он, не обращая внимания на регистраторшу, и бросился вглубь коридора к кабинету хирурга. Дверь была приоткрыта. Аврора, в белом халате, стояла у стерилизатора, закладывая инструменты. Услышав голос сына, она обернулась, и улыбка мгновенно сошла с её лица, сменившись тревогой. Она увидела взъерошенные волосы, грязную куртку и красный, начинающий синеть синяк на виске. — Ох, Господи, Слава, ты решил меня раньше на тот свет отправить? — обеспокоенно произнесла Аврора. — Сколько раз я тебе говорила не влезать в драки… Константин Владимирович стоял на крыльце поликлиники, куря самокрутку и глядя в серое, низкое небо. Из-за двери доносились приглушенные голоса: взволнованный, быстрый – мальчишки, и сдержанный, мягкий, женский. Боже, дай ему сил на этот вечер, чтобы закончить все поручения, чтобы с этим мальчишкой все было просто. Не хотелось ничего оформлять, но приходилось, потому что пацан с первого раза точно бы не понял. Внутри кабинета Аврора дрожащими руками прикладывала к виску Славы лед, завернутый в марлю. Её лицо было бледным, глаза огромными от испуга и гнева, который она пыталась сдержать. — Кто это сделал? — спросила она тихо, слишком тихо. — Да никто… сам упал, — буркнул Слава, отводя взгляд. — Не ври мне, Слава. Ты же весь взъерошенный, куртка в грязи. Говори правду. — Да Ромка Пятифанов… и его друзья. Они меня задели… Я не хотел, мам, честно! Но он первый полез! — И что, ты не мог просто уйти? Объяснить? Позвать учителя? — А я что, стукачом должен быть? — в голосе Славы зазвучали слезы и обида. — Ты сама говорила, мужчины так не делают! — Мужчины много чего не делают! В том числе не лезут в драку из-за каждого обидного слова! — голос Авроры сорвался. — И теперь милиция… Ты понимаешь, какие могут быть последствия? Игорю… — А что Игорю? — в голосе Славы прозвучал вызов. — Пусть приезжает, поговорит с этим милиционером! Может, он его… напугает своими связями! — Слава, не в связях дело! Ты понимаешь, что даже за такую мелкую драку ты можешь встать на учёт? Я же беспокоюсь за твое будущее! — Что ты всё с папой о моём будущем?! Я вас совсем не волную? То, что в школе меня называли приемным, я говорил, а вам было плевать! — Это не так, — хлопнула Аврора по столу, но затем замолчала и потерла лоб, пытаясь успокоить себя. Слава был иногда сложным ребенком, часто думал, что Аврору не волнуют его проблемы, что он пустое место для них, но если бы он знал, как она каждый раз волнуется за него, то он бы не стал так с ней разговаривать. — Прости меня, хорошо? Сорвалась, я не хотела, чтобы ты так думал, что меня волнует только твое будущее, — спокойнее произнесла Аврора. Она подошла к нему, обняла его напряженные плечи, почувствовала, как он дрожит от сдерживаемых слез. Он был и её сыном, и её крестом, и самым большим её страхом. — Всё, успокойся. Я просто сильно беспокоюсь за тебя, что опять вся ситуация с прошлой школой повторится с тобой сейчас, я тебя очень сильно люблю, ты у меня единственный, и поэтому я так сильно тебя опекаю. Прости меня, старую, — сказала Аврора, поглаживая Славу по волосам, а вторая же поглаживала его по спине, чтобы парнишка успокоился. Слава прижался к матери, пряча лицо в складках её халата. В нём боролись обида, стыд и облегчение от того, что она не кричит, а гладит по голове. Но мысль о милиционере за дверью возвращала страх. — Мам, а что с ним… с тем дядей? — спросил он приглушённо. — Он сказал, что надо оформлять протокол. Вызовет тебя… Аврора глубоко вздохнула. Справиться с сыном было полдела. Теперь предстояло столкнуться с представителем закона. — Я постараюсь поговорить с товарищем милиционером, чтобы он на первый раз дал тебе предупреждение. Аврора аккуратно вытерла Славе лицо, поправила на нём куртку. — Сиди здесь. Не выходи, пока я не вернусь.