{×Битва за свой свет×}

Аврора вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Она поправила халат, сделала глубокий вдох и направилась к выходу. Константин Владимирович стоял на крыльце, докуривая самокрутку. Услышав шаги, он обернулся. И замер. Время остановилось. Снежная крупа, падавшая с неба, повисла в воздухе. Звуки — скрип двери, далекий лай собаки — исчезли. Перед ним стояло привидение из прошлого. Тот же овал лица, те же огромные серо-голубые глаза, смотрящие с немым ужасом и узнаванием, только теперь в них была не девичья мягкость, а усталая зрелость, тень прожитых лет и затаенной боли. Тот же курносый нос. Он узнал её мгновенно, с той же сокрушительной силой, с какой когда-то полюбил. Аврора увидела его — и мир рухнул. Она узнала эти глаза, эти губы, сжатые в тонкую, напряженную линию. Узнала его — Костю. Но это был не тот мальчик, которого она помнила. Это был мужчина, измученный жизнью и такой глубокой, бездонной усталостью во взгляде, что у неё перехватило дыхание. Они молча смотрели друг на друга несколько вечностей. Никто не мог вымолвить ни слова. Ветер крутил снежную пыль у их ног. Первым опомнился Тихонов. Он бросил окурок, раздавил его каблуком с такой силой, будто хотел расплющить саму землю. — Аврора, — произнес он хрипло. Его голос звучал чужим, проржавевшим от неиспользования. — Костя, — выдохнула она, и это имя, прозвучавшее после стольких лет, было похоже на стон. Он резко кивнул, как будто отдавая честь, и его лицо вновь стало официальным, каменным. — Я по делу. Ваш сын… Слава… был замешан в драке. Нарушение общественного порядка. Необходимо составить протокол, поговорить с законным представителем. Каждое слово било по ней, как молоток. «Ваш сын». «Законный представитель». Он говорил с ней, как с чужой. И это было невыносимее любой истерики. — Я… я его мать. Всё понимаю, — заговорила она, с трудом находя слова. — Он рассказал. Это… это недоразумение. Он не виноват, его спровоцировали. Он только приехал, не знает местных правил… Константин Владимирович, можно как-то… без протокола? Он и так наказан. Я с ним поговорю. Он больше не будет. Она смотрела на него умоляюще, и в её глазах была та же мольба, что и в глазах сына. Тихонов смотрел на неё, и внутри у него всё закипало. Он не знал, почему такая злость накатила на него, может быть, из-за того письма? Возможно, из-за него, где она сама призналась, что хочет уйти к Игорю… А теперь — «можно без протокола»? Чтобы её мальчик не пострадал? — Без протокола нельзя, — сказал он жёстко, глядя куда-то мимо её плеча. — Правила для всех одинаковы. Даже для… новичков. Он не мог заставить себя сказать «для вашего сына». — Но он же ребёнок! Первый раз! — в голосе Авроры зазвучали отчаянные нотки. Она шагнула ближе, и он почувствовал знакомый, забытый запах её духов, смешанный теперь с запахом лекарств. — Костя, прошу тебя… — Не надо так меня называть! Здесь для вас я — старший лейтенант Тихонов! И протокол будет! Потому что я не могу закрыть глаза на хулиганство! Потому что если я закрою, то какой я после этого милиционер?! А вы… — он ткнул пальцем в её направлении, — вы, как законный представитель, будете нести ответственность за несовершеннолетнего ребенка. Он почти кричал, и его голос сорвался на хрип. Боль в плече вспыхнула с новой силой, напоминая о ноже, о предательстве, о том, что она выбрала другого. Аврора закрыла лицо руками, пытаясь прийти в себя. Она не знала, почему он так отреагировал на неё – это Аврора должна была злиться и обижаться на него, а не наоборот. — Не кричи на меня, тем более здесь, — произнесла Аврора, убрав ладони от лица. — Я не кричу, – глухо сказал он, отвернувшись и снова потянувшись за «Беломором». Руки дрожали, и он с ненавистью заметил эту дрожь. – Я констатирую факты. Ребёнок участвовал в драке. Я – милиционер. Вы – мать. Всё просто. — Ничего не просто! — вырвалось у неё. В её голосе прозвучало отчаяние, которое заставило его невольно вздрогнуть. — Ты же знаешь, как здесь всё устроено! Один протокол – и он станет изгоем в этой школе навсегда! Его будут травить ещё больше! Это не поможет! — А что поможет, по-твоему? — резко обернулся он к ней. Его глаза, тёмные и горящие, впились в неё. — Чтобы я закрыл глаза? Сделал вид, что ничего не было? Чтобы он понял, что всё решается не правилами, а чьим-то снисхождением? Так это и есть, Аврора! Весь мир так устроен! Только обычно снисхождение нужно покупать! Или ты думаешь, что твой… — он с трудом выговорил, — твой муж придёт и всё уладит одним звонком? — При чём тут он? — прошептала она. — При том! — он с силой швырнул недокуренную самокрутку в сугроб. — Он везде при том! Он в этой драке, и в этом протоколе, и в каждой твоей мысли! И он уже всё уладил, да? На всю жизнь уладил! — Ты хоть себя-то слышишь? При чем Игорь в этой драке между школьниками? Тебя старая обида опять за ногу схватила? — спросила Аврора, взглянув на него. Он видел, как она побледнела ещё сильнее, как сжались её губы. – Обида? – хрипло рассмеялся он, и звук был коротким и безрадостным, как лай больной собаки. – Нет, Аврора. Обида – это когда не поделили игрушку, а это другое. Он видел, как она побледнела ещё сильнее, как сжались её губы. – Ты не знаешь всей истории, – выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучала не защита, а усталая горечь. – Ты никогда не пытался узнать. – Зачем? Письмо было довольно красноречивым, – отрезал он. — Я знаю то, что ты вышла за него замуж из-за долгов своего отца, но, оказывается, потом тебе даже понравилось сидеть в такой камере с Игорем. – Какое письмо? – её глаза расширились от искреннего, неподдельного недоумения. — С чего ты взял, что все эти годы мне там было хорошо? — Не прикидывайся дурочкой. Глухов, царство ему небесное, мне принёс письмо от твоего имени с твоим адресом, а в письме ты писала, что хочешь остаться с Игорем, что любишь его, что он твой законный муж, что ребенок от него, — произнес Тихонов, стараясь не глядеть на Аврору, чтобы снова не начать злиться на неё. — Я не поверил сначала, написал тебе, когда ты лежала в больнице, а ты мне даже не ответила. Раз ты счастлива, то я и не стану никуда ради тебя больше лезть. Аврора молча слушала его, стараясь не перебивать. В голове крутились разные шестерёнки. Какое письмо? Она никогда не писала письма про то, как ей "хорошо с Игорем". — Кость, ты, походу, перегрелся или белку словил, — усмехнулась Аврора, и затем снова её лицо стало серьезным. — Я никаких писем не писала, и тем более уж Глухову не передавала. — Что? — вырвалось у него; голос сорвался на шепот. — Я не писала тебе писем, Костя. Никогда. Ни через Глухова, ни сама. После того как… после больницы, я не могла. Мне не разрешали. Мне даже газеты выборочно давали. А потом… — она оборвала, махнув рукой; жест был полон бессильной горечи. — А потом было уже не до писем. В сентябре Слава родился, и тогда я вовсе про всех и всё забыла. — А кто тогда, по-твоему, написал? Не может же кто-то так чётко подделать твой почерк, — взглянул на неё снова Костя. — Я не знаю, если честно, — ответила Аврора, пожав плечами. — Врали… — прошептал он, и голос его был полон такого тихого, леденящего ужаса, что Аврора невольно отступила на шаг. — Все эти годы… они врали. И я, дурак, повёлся. Суки. Костя на какое-то время замолчал, как будто обдумывал всё, что только что услышал. Значит, кто-то из людей Игоря писал это письмо и решил передать через Глухова, но что-то снова у него в голове не складывалось. — Подожди, а Слава чей тогда? Не говори только парнишке, что я его выдал, но, в общем, он мне тут сказал, что не похож на Игоря. У тебя ещё кто-то, получается, был? Может, через этого человека как-то написали письмо, — начал Костя. Аврора замерла. Слова Кости повисли в ледяном воздухе, и каждое впивалось в неё, как игла. Он не понял. Он совсем не понял. Или не хотел понять. Всё внутри неё сжалось в тугой, болезненный комок – от обиды, от ярости, от невероятной, чудовищной несправедливости. Она посмотрела на него. В его глазах читалась мучительная попытка сложить пазл, но пазл был не тот. Он искал другого мужчину, ещё одного предателя, ещё одно звено в цепи лжи. Идея, что этим мужчиной мог быть он сам, даже не мелькнула в его измученном, ожесточённом сознании. — Кость, Слава, он… не от Игоря и не от подозреваемых других мужчин, — ответила Аврора, опустив голову. Она замолчала, глядя куда-то мимо него, в серую пелену снега. Слова давались с невероятным трудом; каждое нужно было вытащить из самого нутра, обожжённого годами молчания. — Он родился в сентябре 1987-го, — тихо, но очень чётко произнесла она. — Ровно через девять месяцев после того Нового года. Она посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не давала им скатиться. Это был не плач, а что-то другое. — Я думала, ты догадаешься, когда узнал, что я беременна. Или хотя бы заподозришь. Но ты… ты поверил в это письмо. Ты решил, что я бросила тебя по расчёту, а ребёнка родила от того, с кем мне «хорошо». — Голос её дрогнул, но она снова взяла себя в руки. — Игорь знал, что Слава не его. Он взял это как козырь. Как пожизненную гарантию моей покорности. А я… я думала, ты просто не хочешь нас. Отказался. Смирился. Так было проще для всех, кроме меня и Славы. Костя стоял, словно громом поражённый. Слова Авроры ударили в самое сердце, разбивая вдребезги всё, что он годами считал правдой. Десять лет лжи. Десять лет, прожитых в горькой уверенности, что она выбрала другого. А он… он был отцом. У него был сын. Сын, который сейчас сидит за той дверью, с синяком на виске, и не подозревает, что этот сердитый милиционер… — Слава… мой? — выдохнул он, и голос был хриплым, чужим. — Мой сын? Аврора кивнула, сжимая руки в белых рукавах халата. Она видела, как его лицо исказилось от шока. В глазах потемнело. Он шагнул назад, оперся о перила крыльца. Рука, державшая пустую пачку «Беломора», дрожала. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Тише, осторожно, — сказала Аврора, тут же подхватив его, но в следующую секунду его руки так крепко обняли её, что Аврора подумала, что задохнётся в его объятиях, но пока что до этого не дошло. Он вцепился в неё, будто тонущий за спасательный круг. Десять лет пустоты, злости, горечи рухнули в одно мгновение, оставив после себя оглушительный, болезненный восторг и чувство полной, абсолютной потери. Эти годы… они были украдены. У него. У неё. У их сына. – Аврора… Аврора, прости… – прошептал он ей в волосы, и голос его срывался. – Я сволочь. Я поверил. Я не искал… Костя не мог отпустить её. Голова кружилась, в висках стучало — от шока, от обрушившегося прозрения, от боли за потерянные годы. Он дышал в её волосы, и знакомый, такой далёкий и такой родной запах сводил с ума. – Отец не дождался и года, чтобы узнать, что у его сына есть внук, – сказал Тихонов, осторожно отстранившись от Авроры. – Умер? И когда он успел? От чего? – спросила Аврора, отступая на шаг назад. – Да. Год назад он умер, в марте, инфаркт, – ответил Костя. Он сделал глубокий вдох, пытаясь контролировать свои эмоции. Аврора ахнула, прикрыв рот рукой. Владимир Тихонов, такой несгибаемый, вечный, как скала… – Костя, прости… – начала она, но он резко мотнул головой, отгоняя её жалость. – Не надо. Не сейчас. Сейчас… сейчас нужно думать о нём. – Он кивнул в сторону двери поликлиники, за которой сидел Слава. – Боже мой. Он мой сын. Он здесь. И я… я чуть не засадил его в отделение за драку. Он резко выпрямился, стараясь вернуть себе военный вид, но внутри всё бушевало. – Аврора, – сказал он, уже более собранно, но голос всё ещё был сдавленным. – Слушай. Ты не должна ему ничего говорить. Не сейчас. Это слишком… Это сломает ему жизнь. Ещё больше, чем есть. – Знаю, – тихо ответила Аврора. Она смотрела на него, и в её глазах читалось то же смятение. Их взгляды встретились — два осколка одной разбитой жизни, пытающиеся сейчас, в этот невероятный миг, собраться воедино, не понимая, как. – Что же нам делать? – прошептала Аврора. Это был не риторический вопрос. Это был крик о помощи. Костя провел рукой по лицу, будто стирая с него усталость и боль последних лет. Мышцы на скулах напряглись. В его глазах, помимо шока, загорелся тот самый огонь, который она когда-то так любила — упрямый, решительный, готовый сражаться. – Сейчас? Сейчас мы забудем про протокол. Ты возьмёшь его домой. Поговоришь с ним. Но не как с преступником, а как… как с сыном, который ошибся. А я… я постараюсь выяснить, кто эти мальчишки. Он сказал это жёстко, по-милицейски, но в глазах уже не было прежней ледяной отстранённости. Теперь там плескалась буря других эмоций. Аврора кивнула, чувствуя, как комок в горле понемногу рассасывается. Спасение от протокола было огромным облегчением, но оно меркло перед чудовищной, прекрасной правдой, что встала между ними. – Спасибо, Константин Владимирович, – формально произнесла она, понимая, что любые другие слова сейчас будут неуместны. Он кивнул, коротко и резко, но его взгляд смягчился. – Успокой его. Скажи, что на этот раз обойдётся. А завтра… завтра я сам найду этих парней. Поговорю по-мужски. Без протоколов. Чтобы не было больше проблем у… у него. Он не мог сказать «у сына». Ещё не мог. – Он уже не должен никому ничего доказывать драками. Поняла? – Поняла, – прошептала Аврора. В её глазах стояли слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. – И Аврора… – он сделал шаг к ней, потом остановился, сжав кулаки. – Мы должны поговорить. Обо всём. Но не здесь и не сейчас. – Хорошо, тогда приходи завтра к дому моей мамы. Там дрова надо нарубить, а Игорь не может, Слава маленький, а у меня просто сил уже нет… Не беспокойся, на заднем дворе нас никто не увидит, – ответила Аврора, тяжело вздохнув. – А Игорь? – нахмурился Костя, прищурив глаза. – Он здесь? В посёлке? – Нет, – быстро ответила Аврора. – Он уехал. Вернётся через месяц, чтобы забрать нас. Он кивнул, его взгляд стал осторожным, выверенным. Мысль об Игоре, даже за сотни километров, снова вонзилась между ними холодным клинком. – Месяц… – повторил он, обдумывая. – Завтра не получится, потому что я работаю, постараюсь на выходных. Аврора ещё секунду смотрела на него — на этого незнакомого, израненного, родного человека, — потом резко кивнула и скрылась в дверях поликлиники. Костя остался на крыльце один. Ветер усилился, завывая в оголённых ветках старых лип. Он снова достал «Беломор», но руки дрожали так, что он не мог раскурить. В голове стоял гул. Сын. Мой сын. Слава. Имя обрело чудовищный, ослепительный смысл. Он вспомнил мальчишеское лицо — взъерошенные волосы, синяк, умные, испуганные глаза. Его глаза. Нос Авроры. Как он не увидел этого сразу? Как смог принять за чужого? Он закурил наконец, затягиваясь так глубоко, что закружилась голова. Нужно было уходить. Стоять здесь, подле двери, за которой сейчас его сын и женщина, которую он никогда не переставал любить, было невыносимо. Он развернулся и пошёл прочь от поликлиники. Костя шёл по заснеженной улице, не ощущая под ногами земли. Мысли путались, как в штормовом море. Вот она, причина той леденящей пустоты, что грызла его все эти годы. Не просто потерянная любовь — отрезанная часть души, живущая своей жизнью за высоким забором чужого благополучия. Игорь знал. Он держал это знание как оружие. Адреналин от встречи, от шока постепенно отступал, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Он должен был действовать. Но как? Ворваться, обнять мальчишку, крикнуть правду? Это сломает всё. Аврора права. Игорь не отпустит. Система, которую тот выстроил вокруг них, не отпустит. Сына могут просто вырвать, спрятать, увезти так далеко, что не найти. А Аврора… Он вспомнил её глаза, полные той же растерянности и страха. Она была в ловушке не меньше его. Он пришёл в отделение на удивление спокойным. Дежурный сержант, завидев его, кивнул: — Капитан Сидоров спрашивал. Говорил, как появишься — к нему. — Понял, — буркнул Костя, снимая телогрейку. Кабинет Сидорова был наполнен сизым табачным дымом. Капитан сидел за столом, изучая какую-то папку. Увидев Тихонова, отложил её в сторону. — Ну, как ты? — В порядке. — В порядке, — Сидоров усмехнулся беззвучно. — Садись. Костя опустился на стул. Сидоров пристально посмотрел на него. — Так что за срочность? — спросил Тихонов, взглянув на капитана. — Завтра вместо Юдина ты должен на обход пойти, если никаких вызовов не будет, то свободен, — ответил Сидоров, снова уткнувшись в бумаги. Костя какое-то время помолчал, как будто обдумывал, стоит ли говорить об этом Сидорову. — Товарищ капитан, у меня есть одна просьба небольшая, — начал Тихонов, постукивая пальцем по столу, — я бы хотел, чтобы хотя бы один выходной был без вызовов, если, конечно, это не будет связано с пропажей детей, то тогда дёрните. Сидоров медленно поднял на него взгляд. Его налитые усталостью глаза просканировали Тихонова с головы до ног, задерживаясь на непроизвольно сжатых кулаках, на слишком ровном, почти неестественном тоне голоса. Капитан откинулся на спинку стула, и она жалобно скрипнула. — Без вызовов, — повторил он, как бы пробуя слова на вкус. Он взял со стола зажигалку, постучал ею по дереву. — Тихонов, ты мне за десять лет ни разу не просил выходной «без вызовов». Даже когда с плечом тебя из больницы выписали – сразу на дежурство рвался. А тут вдруг. И лицо у тебя… как у человека, которому только что сказали, что он выиграл автомобиль, но ехать на нём надо по минному полю. Костя почувствовал, как под кителем по спине пробежал холодный пот. Сидоров видел его насквозь всегда. Он – единственный, кто знал всю подноготную с Авророй, с Игорем, с письмом. — Тут история одна, и опять с Авророй связана, — устало произнёс Тихонов, проведя рукой по лицу, а затем, вздохнув, продолжил. Сидоров замер, не выпуская из рук зажигалку. Его брови медленно поползли вверх. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов и отдаленным гулом голосов из коридора. — С Авророй, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения. Была только тяжёлая, усталая готовность принять очередной удар судьбы. — Она здесь? Костя кивнул, не в силах вымолвить слово. Рассказать всё — про Славу, про драку, про чудовищное открытие? Горло сдавило. Он лишь выдавил: — Приехала к матери. Ненадолго. — И ты её видел. — Да. Сидоров выдохнул струйку дыма, наблюдая, как она клубится в луче настольной лампы. — И? — спросил он односложно. — И теперь у меня есть сын, — выпалил Костя. Слова вырвались сами, сокрушив последние плотины осторожности. — Ему одиннадцать. Зовут Слава. Зажигалка со стуком упала на стол. Сидоров несколько секунд просто смотрел на него, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнуло то самое — понимание всей глубины катастрофы и всей её безрадостной радости. Сидоров молчал так долго, что Костя начал думать, не оглох ли капитан. Потом тот медленно, с трудом поднялся из-за стола, подошёл к окну, спиной к Тихонову. Его широкие плечи под потёртым кителем были напряжены. – Сын, – наконец произнёс он глухо. – Одиннадцать лет. Игорь Семёнов его воспитывает. Всё сходится. – Всё сходится, – эхом отозвался Костя. Горло снова сжалось. – И она тебе только сейчас сказала? Тихонов кивнул. Сидоров резко обернулся. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гримасой ярости и… жалости. — Сукины дети, — прошептал он с такой ледяной ненавистью, что Костя вздрогнул. — Одиннадцать лет… Одиннадцать лет они у тебя украли. И у неё. И у мальчишки. Он зашагал по кабинету, тяжёлые сапоги гулко стучали по полу. — И что теперь? Она здесь одна? Семёнов с ней? — Нет. Он уехал. Вернётся через месяц, чтобы забрать их. У её матери рука сломана, она приехала помогать. — Месяц, — Сидоров остановился, уставившись в стену, будто просчитывая варианты на карте военных действий. — Мало. Чертовски мало. Но это — время. Значит, план у тебя уже есть. — Пока только одно: увидеться. Поговорить. Обо всём. Она согласилась на субботу, помочь по хозяйству. Дрова нарубить. — Дрова нарубить, — Сидоров хмыкнул беззвучно. — Ну да, мужику дело всегда найдётся. И наедине будете? — На заднем дворе. Говорит, никто не увидит. — Ладно, постараюсь я тебе спокойный выходной обеспечить, но только руки не распускай. Ты понимаешь, про что я, — ответил Сидоров, садясь за своё место. Сидоров снова посмотрел на него, и в его взгляде была вся тяжесть прожитых лет и чёрный юмор, присущий только людям, слишком близко знакомым с бездной. – Как будто я за этим только и иду, – тихо ответил Костя. Распустить руки было последним, чего он хотел. – Ладно. Иди. Завтра на обход. В субботу – свободен, если только мир не рухнет. И, Тихонов… – Да? – Рад за тебя. И, чёрт возьми, жалею. Всё сразу. Костя вышел из кабинета. Всё внутри гудело. Слава на следующий день шёл по коридору в школе, постоянно оглядываясь по сторонам, надеясь не увидеть знакомых лиц, Пятифанова с его компашкой петухов. Он ускорил шаг, стараясь слиться с толпой ребят, спешащих на первый урок. Вчерашний синяк на виску был тщательно замазан тональным кремом матери, но всё равно немного проступал желтоватым пятном. Главное — не встретить Ромку. Хотя в глубине души Слава почти надеялся, что встретит. После вчерашнего апперкота его страх сменился странной, дерзкой уверенностью. На повороте к кабинету истории его тут же схватили за рюкзак и затащили в безлюдный коридор. Слава не успел и слова сказать, как тут же заговорил глава этой компании. — Молодец, городской, не сдал, — начал Пятифанов, а на его лице заметно проявилась улыбка. Слава настороженно вытаращил глаза. Он ждал всего, но только не похвалы. — Чё? — выдавил он, не понимая. — Чё-чё, — передразнил его Семён, но уже без злобы. — Ром говорит: ты не стуканул. Ментам наших не сдал. Это уважуха. Ромка Пятифанов стоял, засунув руки в карманы потрёпанных штанов. Он казался немного скованным, но в его взгляде уже не было вчерашней агрессии. Было скорее любопытство, смешанное с неохотным уважением. — Сам, что ли, отмазался? — спросил он хрипловато. — Тихонов, тот, что с виду стрёмный, отпустил? — Ну… вроде, — осторожно сказал Слава, всё ещё не веря в перемену. — Мама поговорила. — Щас! — засвистел Бяша. — Значит, и ментов ваша мама может обломать, на? Круто! Бяша с восхищением уставился на Славу, как будто тот только что прилетел с Марса. Но Ромка Пятифанов хмуро нахмурился. — Не в этом дело, — буркнул он, бросая на Славу оценивающий взгляд. — Дело в том, что ты не сдал. У нас тут не любят стукачей. А раз ты не стукач, да ещё и драться… вроде как умеешь, — он нехотя кивнул на синяк под тональным кремом, — значит, не совсем сопляк городской. Слава медленно выдохнул. Адреналин, готовый снова выплеснуться, начал отступать. Вместо страха пришло острое, пьянящее чувство — он прошёл проверку. — Ладно, — сказал Ромка, решительно расправляя плечи. — Ты теперь с нами. После уроков пошли на речку. Там плотина, классное место. Покажем. — Ага, и чё там делать? — спросил Слава, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало слишком много интереса. — Чё делать? — ухмыльнулся Семён. — Сигареты потравим, если есть. А если нет… ну, вообще, просто потусуемся. Или ты боишься? — Я? Боюсь? — Слава фыркнул, и на этот раз это было почти искренне. — Да я хоть сейчас. Только мне после школы надо сразу домой, у меня там бабушка больная, а мама ещё не скоро придёт. Ромка нахмурился, но кивнул с неожиданным пониманием. — Бабуля… Ну, это дело. Ладно, тогда в субботу вечером. Никто не заметит. — В субботу мама дома, — быстро сообразил Слава. — Я только скажу, что к ребятам. Она… она разрешит, наверное. Вечером за ужином Светлана, заметив оживление внука, спросила: — Что это ты сегодня такой шустрый? В школе всё хорошо? — Да, ба, нормально, — буркнул Слава, налегая на картошку. — Ребята… одноклассники пригласили в субботу погулять. На речку. Можно? Аврора, которая мыла посуду у раковины, обернулась. Её взгляд был осторожным. — Какие ребята? — Те самые, — не глядя на мать, ответил Слава. — Ромка и его друзья. Вроде… вроде нормальные пацаны. Не задираются больше. Аврора обменялась с матерью быстрым взглядом. В глазах Светланы читалась тревога, но и надежда — может, внук наконец найдёт себе компанию, перестанет быть изгоем. — Ну, если нормальные… — начала Светлана. — Только чтобы домой не поздно, — перебила Аврора, вытирая руки полотенцем. Голос её звучал твёрдо, но без прежней паники. Вчерашний разговор с Костей, пусть и страшный, дал какую-то странную опору. — И чтобы никаких драк, никаких сигарет и прочей ерунды. Договорились? — Договорились! — оживился Слава. — Честное пионерское! — Они хоть не такие хулиганы, как ты? — спросила Аврора, повесив полотенце на батарею. Слава поморщился. — Мам, ну… Они вроде нормальные. Просто свои правила тут. — Знаю я эти законы деревенские, а потом тебя и курить, и пить заставят под предлогом, что так ты станешь крутым пацаном, — вздохнула Аврора, сев за стол напротив сына. Аврора видела, как у сына в глазах вспыхивает знакомый огонь упрямства. — Мам, они не такие! — горячо запротестовал Слава. — Ромка сказал, у них стукачей не любят. А я не стукач. Это… это честно. — Честно — не всегда безопасно, — мягко, но настойчиво сказала Аврора. — Я не хочу, чтобы ты влип в истории похуже драк. Понимаешь? Слава потупил взгляд, вороша вилкой остатки еды. Он понимал. После вчерашнего страха перед милицией и материнских слез он понимал многое. Но одиночество и желание быть своим в этом новом, чужом месте были сильнее. — Я буду осторожен, — пообещал он, глядя на мать. — Честно.