{×Битва за свой свет×}

Светлана положила свою здоровую руку ему на голову. — Пусть идёт, Аврора. Мальчишке друзья нужны. Он же не в городе, здесь по-другому. Тут все на виду. Аврора вздохнула. Мать была права. Запереть Славу дома — не выход. Да и что она могла сделать? Приставить к нему тень? Это только усугубит. Она кивнула, сдаваясь. — Ладно. В субботу утром, в день, когда Тихонов должен был прийти, Слава проснулся с ощущением, что сегодня случится что-то важное. Не только из-за вечерней тусовки у плотины. Весь день в доме царила странная, нервная атмосфера. Аврора металась, то прибирая уже чистый дом, то переставляя вещи на кухне. Даже Светлана заметила её беспокойство. — Доченька, да сядь ты, отдохни. Весь день как на иголках. — Не могу я, мам… — прошептала Аврора, протирая стол. После обеда раздался стук в дверь. Твёрдый, уверенный. Аврора вздрогнула, выронив тряпку, и бросилась в прихожую. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. За дверью стоял Костя. Не в милицейской форме, а в простой телогрейке, стёганке и старых, но чистых штанах. Он выглядел… обычным. Рабочим. Но его глаза, встретившиеся с её взглядом, горели таким напряжённым ожиданием, что у неё перехватило дыхание. — Константин Владимирович, — формально произнесла она, отступая, чтобы впустить его. — Проходите. — Здравствуйте, — так же формально ответил он, переступив порог. Он оказался в тесной, но уютной прихожей. Пахло пирогами и старой древесиной. Его взгляд на мгновение задержался на фотографии на стене — Аврора лет пятнадцати, смеющаяся, с двумя длинными косами. У него сжалось сердце. Из кухни выглянула Светлана. — Костя… — запнулась на его имени мать и перевела взгляд на Аврору. — Что ты здесь делаешь? — Аврора попросила помочь с дровами, и я подумал, что стоит помочь, — ответил Костя, тяжело вздохнув. — Да-да, помогать… Молодец, — Светлана кивнула, но в её глазах читалась лёгкая растерянность. Она помнила Костю, конечно. Помнила, как он бегал за её дочкой, как смеялись они вместе. Помнила и то, как всё рухнуло. И теперь он здесь, в её доме, после стольких лет. — Двор — через кухню. Топор там же, у сарая. Дров в сенях много, только колоть надо. — Спасибо, Светлана Николаевна, — Костя кивнул и, сняв шапку, прошёл в кухню, на ходу скидывая телогрейку. Аврора молча последовала за ним. В кухне было тепло, пахло хлебом и сушёной мятой. — Вон там, — тихо сказала Аврора, указывая на дверь во двор. Он вышел. Двор был небольшим, заваленным снегом, с покосившимся сараем и поленницей под навесом. Воздух был морозным, свежим, и это немного прояснило голову. Он взял топор, примерился к первому полену. Аврора вышла следом, закутавшись в пуховый платок. Она остановилась на крыльце, наблюдая, как он с силой и точностью, рождённой многолетней привычкой, раскалывает толстые чурбаки. Каждый удар был чётким, экономным, без лишних усилий. Она смотрела и не могла оторваться. Это был уже не тот юноша, которого она помнила. Это был мужчина — сильный, умелый, израненный жизнью. — Костя, — позвала она, когда он сделал паузу, чтобы скинуть очередную охапку расколотых поленьев под навес. Он обернулся, вытирая лоб рукавом. Его дыхание стелилось в холодном воздухе белыми клубами. — Да? — Спасибо, что пришёл. — Да ладно, — он махнул рукой, снова поворачиваясь к полену. — Надо же как-то… поговорить. Он ударил топором, и полено с треском разлетелось на две идеальные половины. — Мы не можем просто… начать с того места, где остановились, — сказала Аврора, спускаясь со ступенек и подходя ближе. — Слишком много всего… пропущено. — Знаю, — он воткнул топор в колоду и, наконец, повернулся к ней лицом. Его глаза были серьёзными, усталыми. — Поэтому давай начнём с самого важного. С него. Как… как он рос? Каким он был? Аврора медленно кивнула. Это было то, о чём она могла говорить часами, и одновременно — самое болезненное. — Он был любопытный, — начала она, и голос её дрогнул. – С самого начала. Как губка всё впитывал. Раньше всех пошёл, раньше всех заговорил. Сложные слова любил. В три года уже выучил все марки машин во дворе, – её губы тронула слабая улыбка, и в ней была и гордость, и боль. – Всегда задавал вопросы. «А почему небо синее? А куда девается снег? А почему папа Игорь так много работает?» Костя слушал, не двигаясь. – В садике его любили воспитатели, но часто жаловались – слишком подвижный, неугомонный. Любил быть в центре внимания. Если что-то не по его – мог устроить истерику. Но если договориться, объяснить – становился шелковым. Он… он всегда очень хотел, чтобы им гордились. – А Игорь? – тихо спросил Костя. Это имя обжигало горло. Аврора потупила взгляд, обняв себя за плечи. – Игорь… Он обеспечивал всё. Лучшие игрушки, лучшая одежда, потом – лучшая школа. Но он хотел не сына, а наследника. Проект. У Славы должны были быть только пятёрки, только победы, только правильные друзья. Идеальная картинка. – Она выдохнула, и пар от её дыхания смешался с его. – А Слава… он не идеальный. Он живой. Упрямый. Если не хочет чего-то – не заставишь. Игорь не понимал этого. Он пытался… ломать. Сначала уговорами, потом подарками, потом… ремнём. — Ремнём? — Голос Кости стал тихим и опасным. В его глазах вспыхнула та же ярость, что тогда, в переулке, когда он приставлял нож к горлу бандита. — Он бил его? — Не часто, — быстро сказала Аврора, видя, как сжимаются его кулаки. — Но хватало. За двойки, за замечания в дневнике, за непослушание. Я пыталась вставать между ними, но… это только усугубляло. Игорь говорил, что я порчу ребёнка, делаю его слабым. Костя отвернулся, схватил топор и с такой силой вонзил его в колоду, что та затрещала. Он стоял, опершись на топорище, спиной к ней, и его плечи тяжело вздымались. — Я убью его, — прошипел он так тихо, что слова почти унёс ветер. — Я швырну его в тюрьму, а потом сам приду и задушу голыми руками. — Костя, нет! — Аврора шагнула к нему, схватила его за руку. Она почувствовала, как напряжены мышцы под толстой тканью. — Будь умнее его. Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели холодным, мёртвым огнём. — Умнее? — переспросил он с горькой усмешкой. — Он двадцать хуй пойми с чем лет воровал у меня сына. Избивал его. Держал тебя в клетке. И я должен быть умнее? Костя махнул рукой и тут же провёл ею по лицу. Он так устал от всего. Устал от лжи, от борьбы, от постоянного чувства, что жизнь проходит мимо, утекает сквозь пальцы, как песок. Но Тихонов не смог бы признаться в этом Авроре. Ему надоело притворяться, что всё в порядке, что дела на работе идут по одному месту и пропавшего Вову не может найти, что никаких наводок нет. Ему просто хотелось, чтобы это в один момент закончилось и всё наладилось, чтобы кто-то увидел, что он несёт в себе. Спустя мгновение он резко вздохнул, как человек, всплывающий из-под воды. Пальцы разжались на топорище, плечи опустились. — Прости, — глухо произнёс он, не глядя на неё. — Я… не знаю, как это переварить. Он снова отвернулся, поднял топор и начал методично, почти механически раскалывать очередной чурбак. Каждый удар был резким, точным, словно он рубил не дерево, а собственные мысли, пытаясь придать им хоть какую-то форму, хоть какой-то порядок. Аврора наблюдала за ним, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и жалости. Она видела эту усталость, эту тяжесть на его плечах. Она носила свою, но его… его была другого рода. — Как ты, Костя? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Все эти годы… как ты? Он замер с занесённым топором. Потом медленно опустил его, воткнул в колоду и облокотился на рукоять, глядя куда-то в сторону заснеженного огорода. — Как все, наверное, — хрипло ответил он. — Жил. Работал. Приходил домой. Он решил умолчать про то, что пил какие-то пару лет, что даже после пропажи ребёнка он вообще начал пить не просыхая, но там была другая история. — Ничего особенного, — в его голосе прозвучала такая горькая, выстраданная пустота, что Аврора невольно сжала руки под платком. — После того, как получил то письмо… ну, ты знаешь. Сначала просто работал. Потом Глухова убили. Потом попытка на меня… Думал, может, и к лучшему, если бы тогда прикончили. Потом легче стало. Он сказал это спокойно, будто о погоде, и от этого стало ещё страшнее. — Не говори так, — прошептала она. — Ради Бога, не говори. — А что? Правда же, — он пожал плечами, и это движение было таким безнадёжным, что у неё защемило сердце. — Никогда не надо думать о смерти, если кажется, что жизнь закончена. После темноты всегда наступает белая полоса, — ответила Аврора, теребя край своей рубашки. Костя взглянул на неё, и в его усталых глазах на миг мелькнуло что-то похожее на улыбку — горькую, кривую. — Белая полоса, — повторил он. — Она на обочине жизни, что ли, эта полоса? Потому что на моей дороге её что-то не видно. Он снова взялся за топор, но движения его замедлились, потеряли ярость, стали просто усталыми. — Отец умер, — добавил он после паузы, снова рубя полено. — Ты слышала, да. После этого… да что уж. Сестра с семьёй в Питер уехали. Остался я один в доме. Тихо. Иногда слишком тихо. Работа хоть шумная, хоть кто-то рядом. А дома… там только стены да воспоминания. И они, знаешь ли, не самые приятные соседи. Аврора молчала, давясь комом в горле. — Я даже собаку завёл, — продолжал он, будто говоря сам с собой. — Овчарку, дворнягу подобрал. Звать Барон. Дурак лохматый, преданный. Хоть кто-то встречает, когда домой прихожу. И поговорить можно, а он ушами хлопает, всё понимает, кажется. Он бросил расколотые поленья под навес и выпрямился, потирая поясницу. Работа подходила к концу, поленница росла ровным штабелем. — А ты? — спросил он, наконец глядя прямо на неё. — Как ты всё это… вынесла? Аврора вздохнула. Этот вопрос был неизбежен. — Я жила для него, — просто сказала она. — Сначала это было единственной причиной вставать по утрам. Потом… привыкла. Научилась не думать, не чувствовать слишком сильно. Просто делать то, что надо: быть образцовой женой, устраивать приёмы, улыбаться нужным людям, следить, чтобы Слава соответствовал. Это как роль в плохом спектакле, который никогда не кончается. Костя слушал, и каждая её фраза вонзалась в него острее лезвия. «Образцовая жена». «Плохой спектакль». Он представлял её в чужих интерьерах, с заученной улыбкой, рядом с тем, кто украл у него всё. — А любовь? — сорвалось у него, прежде чем он успел подумать. — Он… он хотя бы… Хотя бы не бил тебя? Аврора отвела взгляд, её пальцы снова забегали по швам платка. — Не бил. Унижал иначе. Словами. Взглядами. Напоминанием о моей «благодарности». О том, что я и Слава существуем только благодаря его милости. Что я должна быть ему верна не потому, что люблю, а потому, что обязана. Любви… не было. Никогда. Была сделка. Я — его украшение, его алиби порядочности. Он — наша крыша и благополучие. Холодная, чистая арифметика. Она говорила ровно, но в этой ровности была такая бездна отчаяния. — А что теперь? — спросил Костя, отложив топор в сторону. Поленница была готова, работа закончена, но самое трудное только начинало вылезать из-под обломков прошлого. — Он вернется через месяц. Заберет вас. И что ты будешь делать? Аврора медленно подняла на него глаза. В них уже не было паники, только та же усталая решимость, что и у него. — Я не вернусь, — тихо, но очень четко сказала она. — Не могу. — Он же тебя заставит, — вздохнул Костя. — Заставить можно того, кто боится потерять всё, — ответила Аврора, и её голос впервые за много лет звучал не как эхо чужой воли, а как её собственный, выкованный в тишине отчаяния. — А я уже почти всё потеряла. Остался только Слава. За него я и буду бороться. Но не так, как раньше, прячась и подчиняясь. А по-другому. Костя внимательно смотрел на неё, изучая каждую черту этого нового, незнакомого лица, в котором угадывалась девочка из его прошлого. Он видел в её глазах ту же ярость, что горела в нём самом, но направленную не вовне, а вовнутрь, на сбор осколков своей личности. — По-другому — это как? — спросил он, подходя ближе. Морозный воздух стелился между ними, но уже не чувствовался холод. — У меня есть месяц. И ты, — сказала она просто. — И есть правда, которую нельзя больше скрывать. От себя. От него. Может быть, даже от закона. — Закон, — Костя усмехнулся коротко и беззвучно. — Ты знаешь, на чьей стороне обычно закон в таких историях? У него — деньги, связи, статус. Аврора замолчала, её слова повисли в ледяном воздухе, как собственное дыхание. Она знала, что Костя прав. Игорь был мастером игры по правилам, которые сам же и писал. Его благотворительные фонды, грамоты от губернатора, членство в престижных клубах – всё это была броня, почти непробиваемая. — Рор, слушай. А комната Игоря где находится? — поинтересовался вдруг Тихонов и взглянул на неё. Она поняла, какая мысль появилась у него в голове. — Костя, прошу, не стоит лезть в его документы. Если он заметит недостачу… — не договорила Аврора. — Он не узнает, я сделаю копии его бумаг, — перебил её Тихонов. — Так где он спит? Аврора тяжело вздохнула и отвела взгляд. Она не хотела, чтобы он ввязывался в это, но, зная Костю, его было тяжело остановить перед поставленной задачей. — Он спит в моей старой комнате, только она заперта, а ключ у Игоря. Она замолчала, обдумывая его слова. Риск был огромен. Но и альтернатива — возвращение в клетку — была невозможна. Она медленно кивнула. — В шкафу, у окна. Верхняя полка, под стопкой постельного белья. Я нечаянно заметила… Вроде, там зелёная папка. Тихонов кивнул, лицо стало сосредоточенным, острым — таким, каким бывало во время службы. — Хорошо. Значит, надо попасть в комнату. Ключ… Слава не пробовал? Мальчишки иногда любят покопаться в замках. — Нет. И я не хочу его втягивать в это. Он и так слишком много подозревает. — Правильно. Значит, обойдёмся без ключа. У тебя есть какие-нибудь отмычки? Ну, или шпилька? — уголок его губ дрогнул в чём-то, похожем на улыбку. — Есть шпильки, — сказала Аврора, сняв с волос ту самую шпильку, а затем протянула её Тихонову. — Ладно, закончили с дровами. Пошли чаем тебя хотя бы согрею. Костя взял шпильку, его пальцы, привыкшие к более грубым инструментам, ловко проверили её гибкость. Он кивнул, коротко и деловито, спрятав её во внутренний карман стёганки. — Чаю — это хорошо. А то, действительно, замерз. Они вернулись в дом, в кухню, где пахло теплом и свежеиспеченным хлебом. Светлана Николаевна уже накрыла на стол: простенькая скатерть, три кружки, блюдце с домашним вареньем и тарелка с ещё тёплыми, румяными пирожками. — Садись, садись, Костенька, — засуетилась она, с трудом управляясь одной рукой. — Вот, подкрепись. Спасибо тебе большое, что помог. Мужика в доме всегда не хватает. Вроде, есть один, а сделать и то ничего не может. Конечно, Костя и Аврора сразу поняли, про кого мать имела в виду. На губах Авроры появилась улыбка, и она вздохнула. Они сели за стол. Тишина в кухне была плотной, но не неловкой — скорее, насыщенной невысказанным. Светлана поглядывала на них, стараясь делать вид, что просто угощает старого знакомого, но в её глазах читались и вопросы, и тревога, и какая-то смутная надежда. Костя отпил горячего чая, почувствовал, как тепло разливается по телу, оттаивая даже внутренний холод. Пирожок с капустой оказался на удивление вкусным. — Спасибо, Светлана Николаевна, как в старые времена, — сказал он, и его голос прозвучал почти естественно. — Да уж, времена-то какие старые… — вздохнула она, качая головой. — Ты хоть заходи иногда, Костя. Авроре тяжело одной, а я… я и с одной-то рукой не очень. — Мама, всё в порядке, — быстро вставила Аврора, но Светлана махнула здоровой рукой. — Какое в порядке? Дрова, вода, снег расчистить… Мужик нужен в хозяйстве. А этот… — она снова запнулась, не желая произносить имя Игоря при Косте. — Тот далеко. И не по его части это всё. — Осталось Игорю только на маникюр записаться и на реснички, чтобы было чем отмазываться от такой работы, — усмехнулась Аврора, помешивая свой чай ложкой. — Только вот что подумает Слава, когда увидит, что к нам заходит дядя милиционер? Аврора говорила это несерьезно, она знала, что Славе будет все равно, но все же потом мальчик будет спрашивать, что он тут делает и знакома ли с ним Аврора. Костя задумался, отломив кусочек пирожка. Вопрос был справедливым. Слишком частое появление милиционера, пусть и в штатском, у них во дворе обязательно вызовет вопросы. И не только у Славы. — Скажем, что я старый друг семьи, — предложил он, глядя на Светлану. — Вы же меня давно знаете, Светлана Николаевна. Это правда. Мог же я просто зайти проведать, узнать, как дела. А увидел, что помощь нужна — и остался. — Так и скажем, — кивнула Светлана, но в её глазах мелькнуло сомнение. Она понимала, что Слава — мальчик умный, наблюдательный и настороженный после всего, что с ним случилось. — Только, Костенька, ты поаккуратнее. Мальчик он… чуткий. Может, не всё, но что-то да чувствует. — Чувствует, — тихо подтвердила Аврора. — Только проблема с соседями. Кость, они же знают, что ты с Авророй раньше не разлей вода были, любили друг друга, а потом раз — и Аврору внезапно замуж выдали и увезли. Да и мне кажется, после такого сплетни пойдут, что Аврора от тебя Славу родила, — произнесла Светлана Николаевна, сев за стол рядом с Костей. — Будет что будет, — устало вздохнула Аврора, а затем отпила чая из своей кружки. — Если узнает Слава, что Костя его отец, то пусть знает. Я устала от него всё скрывать. Аврора замолчала, глядя в тёмный чай, как в зеркало собственных сомнений. Сказать Славе правду — значило перевернуть его мир с ног на голову, обрушить на хрупкие плечи одиннадцатилетнего мальчишки тяжесть взрослых предательств и лжи. Но молчать дальше — значило продолжать ту же самую ложь, быть сообщницей в краже его отца, его истории. — Ты уверена? — спросила Светлана, и в её голосе прозвучала материнская тревога. — Он же ребёнок. Такой удар… Не сломает ли его? — Он уже не совсем ребёнок, — тихо ответила Аврора, поднимая глаза. — Он уже догадывается. Спрашивает, почему не похож на Игоря. Ищет ответы. Лучше он узнает правду от меня, чем начнёт строить свои, ещё более страшные версии. Или, не дай Бог, от Игоря в момент злости. Костя слушал, обхватив ладонями горячую кружку. Внутри всё сжималось в тугой узел. Страх — да, был страх. Страх отвержения, страха, что сын не захочет его знать, что увидит в нём лишь источник боли и разрушения семьи. Но под этим страхом клокотало что-то иное — жгучее, почти невыносимое желание. Желание назвать его сыном. Услышать это слово в ответ. — Я… я не буду настаивать, — сказал он хрипло, с трудом подбирая слова. — Это ваш с ним разговор. Ты — его мать. Ты решаешь, когда и как. Если… если ты решишь сказать, я буду рядом. Или не буду, если так нужно. Я подожду. Столько, сколько понадобится. — Спасибо, — прошептала она. — Давай… давай я сначала поговорю с ним одна. Объясню всё, как смогу. А потом… потом увидим. Светлана вздохнула, смиряясь. Она видела решимость в глазах дочери, ту самую твёрдость, которую не видела в ней долгие годы. — Ладно уж. Только осторожно, дочка. Сердце у него не железное. Аврора только кивнула. Примерно через несколько минут, когда чай был выпит, а Светлана убирала посуду, Аврора тихонько стащила с кухни нож и повела Костю к своей старой комнате, которая была на данный момент небольшим хранилищем Игоря. Может, там были и не все бумаги, но что-то хорошее может и будет. Костя подошёл, попробовал открыть дверь. Она была заперта на небольшой, но крепкий висячий замок. Он достал из кармана ту самую шпильку, ловко разогнул её, придав нужную форму. Его движения были точными, отработанными — не вскрытием замков, конечно, но долгие годы службы научили его справляться с механикой и куда более хитрыми устройствами. Аврора стояла у двери, прислушиваясь к звукам в доме. Сердце колотилось где-то в горле. Шаги Светланы на кухне, скрип половиц – всё казалось угрожающе громким. Щелчок. Негромкий, но отчётливый. Замок поддался, и наконец он смог открыть дверь. Они вошли в комнату, и Аврора тихо закрыла дверь за собой. Воздух был спёртый, пахло пылью, нафталином и чужим одеколоном. В её бывшей комнате почти ничего не осталось от её девичьих лет. Узкая железная кровать была застелена чужим бельём, на столе – папки, блокноты, пара книг в дорогих переплётах. У окна стоял массивный шкаф, тот самый. «Зелёная папка, верхняя полка, под бельём», – мысленно повторил Костя, подходя к шкафу. Он открыл створки. Внутри висели аккуратные мужские костюмы, рубашки, на полках аккуратно сложены свитера. Пахло Игорем – дорогим табаком и холодным, отстранённым шиком. Костя потянулся к верхней полке, снял стопку накрахмаленного постельного белья. И там, в самом углу, лежала она – папка из плотного тёмно-зелёного картона, без каких-либо надписей. Он осторожно вытащил её. Папка была тяжёлой, туго набитой бумагами. Аврора, стоявшая на стреме у двери, обернулась. Её глаза расширились, когда она увидела папку в его руках. Костя присел на край кровати, положил находку рядом с собой и открыл. Первые несколько листов – финансовые отчёты какой-то фирмы, счета, распечатки. Ничего особо примечательного. Он листал дальше, а Аврора неслышно подошла и заглянула через его плечо. И вот он – документ, заставивший его сердце на миг остановиться. Не официальная бумага, а что-то похожее на черновик, набросок, напечатанный на старой матричной печатной машинке, но с живой подписью внизу. Письмо. Текст был знаком до боли, ведь он годами выжигал его в памяти. «Костя. Прости, что долго не писала. Решила всё обдумать. Я остаюсь с Игорем. Он – мой муж, отец моего ребёнка. У нас всё хорошо, не ищи меня, не беспокой. Это моё решение. Будь счастлив. Аврора». Но теперь, держа в руках этот листок, Костя увидел то, чего раньше не замечал или не хотел замечать. Подпись – её имя – была слегка смазанной, неровной, как будто её выводила дрожащая или не привыкшая к этой ручке рука. А в углу листа, почти незаметно, стояла странная метка – маленький оттиск печати, не фирменной, а какой-то другой, стёртой, но по контуру угадывались буквы «ММ». И ещё – на обороте, в самом низу, был едва видимый след от карандаша, короткая строчка: «Вариант для Глухова, согласовано с Семёновым». Костя поднял глаза на Аврору. Она смотрела на эту бумагу, и её лицо было белым, как мел. – «Согласовано с Семёновым», – прошептал он, вдавливая пальцы в колени, чтобы они не дрожали. – Он сам это сочинил. И подделал твою подпись. А Глухов… Глухов был просто гонцом. Его убрали, когда он отслужил своё. Тогда зачем ему делать копию этого письма? Спустя мгновение Аврора резко выдернула папку из его рук и принялась лихорадочно листать сама. Её пальцы скользили по бумагам, вытаскивая на свет одну за другой. Чеки на крупные суммы, выписанные наличными без указания назначения. Распечатки телефонных переговоров – номера, часть из которых Костя с ходу опознал как принадлежащие весьма сомнительным личностям из городской тени. А ещё – фотографии. Старые, чёрно-белые. На одной, пожелтевшей от времени, был запечатлен молодой Игорь, лет двадцати пяти, в компании мужчин с откровенно бандитскими лицами, на фоне какого-то склада. На обороте карандашная пометка: «Новострой, 1982. С товарищами». Но дальше было хуже. Аврора вытащила из глубины папки тонкую серую тетрадь в картонной обложке. Это был дневник. Не её, не личный – а скорее рабочий журнал. Даты, суммы, фамилии, адреса. Короткие, рубленые фразы: «Передал П. 50к. Уладили вопрос с комиссией». «Встреча с Ш. в гараже. Договорились о поставке. Конкурента убрали». «Свидетель Л. отказался. Нужно давление. Через сына?» Костя читал через её плечо, и с каждой строчкой его лицо становилось всё более каменным. Аврора перевернула страницу и увидела ещё больше фамилий, сумму долга, а также на каждой фамилии стояла дата. Она увидела то, чего боялась увидеть больше всего… Аврора увидела знакомую фамилию и имя: Петр Костенко, а сумма около ста тысяч. Отец не смог расплатиться с этим долгом и тогда отдал Аврору; Игорь закрыл этот долг, как и Виктор Семёнов. — Слушай, а может, это тетрадь Виктора Семёнова? Мой отец же на него работал, а не на Игоря, — сказала Аврора, листая тетрадь. Костя взял тетрадь из её рук, его глаза сузились. Он перечитал строчки, касающиеся Петра Костенко, потом отыскал другие пометки. — Возможно. Но здесь всё переплетено, — сказал он тихо, листая страницы. — Смотри: «Согласовано с Семёновым» на письме. «Поставка для Новостроя» — это проект Виктора. А «вопросы улажены» и «конкурент убран» — это уже почерк Игоря. Он был правой рукой отца, его щитом. А потом, видимо, стал наследником. Вместе с долгами и грязными секретами.