В твоей голове

В самом начале всё было пропитано светом. Если бы Эндрю попросили описать вкус своего детства, он бы не задумываясь ответил: «Черничный пирог и теплый ветер». В их небольшом доме в Колумбии время словно замедлялось. Тильда была не просто матерью — она была центром их вселенной, тихой гаванью. Она была удивительно адекватной, ласковой и обладала той редкой проницательностью, которая позволяла ей понимать сыновей без слов. В те годы на дверце холодильника, среди магнитов и записок, всегда висели корявые, яркие рисунки близнецов. На одном из них — два человечка с золотыми волосами держатся за руки. — Эндрю, милый, поделись с братом, — мягко произнесла Тильда, вытирая руки о фартук и с улыбкой наблюдая за вечной игрой своих мальчиков. Эндрю, нахмурившись, пытался спрятать последнюю плитку шоколада за спиной, делая вид, что он здесь совершенно ни при чем. — Он уже съел свою! — буркнул он, но в его глазах не было злости. Только привычное желание немного подразнить вторую половину своей души. Аарон, стоявший напротив, не стал спорить. Он просто замер и посмотрел на брата своими огромными, полными фальшивой, но такой действенной печали глазами. Губа Аарона дрогнула, и это стало последней каплей. Эндрю вздохнул, закатил глаза и, не говоря ни слова, разломил плитку ровно пополам. Аарон был его тенью. Его дыханием. Его вторым «я». Они были неразрывны, как два полюса одного магнита. Пока Аарон, громко смеясь, носился по двору за бабочками или мячом, Эндрю неизменно сидел неподалеку. Он был маленьким стражем, чьи глаза уже тогда привыкли сканировать пространство на наличие угроз. Хотя в те светлые годы защищаться было совершенно не от чего. Тильда часто подзывала их к себе, садилась на крыльцо и обнимала обоих сразу, зарываясь носом в их пушистые золотистые макушки. — Мои маленькие короли, — шептала она, и в её голосе дрожала бесконечная нежность. — Помните: пока я рядом, ничто в этом мире вас не коснется. Я — ваша защита. А вы — опора друг друга. — Мам, а можно нам за комиксами? — Аарон подпрыгнул на месте, дергая Тильду за край футболки. — Там новый выпуск про супергероев! Тильда рассмеялась, потирая переносицу. Был душный, тягучий субботний вечер. Воздух пах нагретым асфальтом и петуниями, которые росли вдоль дорожки. — Только быстро. Эндрю, присмотри за ним, хорошо? Эндрю важно кивнул. Он чувствовал себя ужасно взрослым в свои десять лет. Они вышли за калитку, перебрасываясь шутками. Аарон на ходу пытался изобразить супергеройский полет, размахивая руками, а Эндрю ворчал, что он выглядит как глупая птица. Они свернули в проулок — короткий путь до магазинчика на углу, который они знали наизусть. Из-за мусорных баков вышли трое. Старшеклассники. От них пахло дешевым пивом и чем-то кислым. Один из них, с сальными волосами и мутным взглядом, перегородил дорогу. — Гляньте, какие цыплята. Деньги есть? Эндрю инстинктивно шагнул вперед, загораживая Аарона. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. — Нет. Пропустите нас. — О, у него прорезался голос, — заржал второй, хватая Эндрю за воротник майки. Всё превратилось в хаос. Эндрю ударили первым. Он упал, больно приложившись локтем, и увидел, как Аарон закричал — тонко, надрывно. Его брат попытался ударить парня в ответ, но тот был в два раза больше. Старшеклассник, зверея от того, что какой-то мелкий щенок сопротивляется, схватил Аарона за волосы и с размаху приложил его головой о бетонный выступ стены. Звук был коротким. Глухим. Будто треснул спелый арбуз. Аарон обмяк мгновенно. Его тело сползло по стене, оставляя на светлом бетоне густой, темный след. Эндрю рванулся к нему, он кусался, он выл, он впился зубами в руку одного из парней, пока его не отшвырнули тяжелым ударом под дых. Воздух выбило из легких, мир вокруг поплыл и стал серым. Парни сбежали. Эндрю полз. По сантиметру. Каждое движение причиняло боль, но он не чувствовал её. Он дотянулся до руки брата. Она была еще теплой. — Аарон? Аарон, это не смешно. Вставай. Пойдем домой, — шептал он, и его голос срывался на свистящий хрип. — Мама ждет. Слышишь? Аарон! Но глаза брата, такие же ореховые, как у него самого, смотрели в пустоту. В них больше не было жизни. В них больше не было Аарона.

***

После того злополучного вечера время в их доме в Колумбии не просто остановилось — оно превратилось в густой, липкий деготь, в котором Эндрю начал медленно тонуть. Тильда, та самая теплая женщина, чьи руки пахли выпечкой, умерла в том переулке вместе с Аароном. Вместо неё в дом вернулось нечто другое. Сломленное, испуганное существо, чья любовь в одночасье мутировала в удушающее, параноидальное безумие. Её горе не было тихим. Тильда начала патологически опекать Эндрю, и эта опека походила на медленную казнь. Она больше не выпускала его из комнаты, заколачивая окна и запирая дверь на несколько замков. Ей казалось, что если она отвернется хоть на секунду, смерть просочится сквозь щели и заберет последнего сына. — Аарон, съешь кашу, — шептала она, придвигая к Эндрю тарелку дрожащими руками. — Я Эндрю, мам... — голос мальчика был едва слышным. — Не смей! — она срывалась на визг, хватая его за плечи и встряхивая так, что зубы клацали. — Не смей называть это имя! Ты — это он. Ты остался здесь, значит, ты — это всё, что у меня есть. Ты мой, слышишь? Ты никуда не уйдешь. Она путала их имена. Она заставляла его носить вещи Аарона — те самые, в которых остались дыры или пятна, которые так и не отстирались до конца. Она часами сидела у его кровати, вцепляясь в его запястья своими холодными пальцами, и смотрела на него так, словно пыталась загипнотизировать, заставить его стать кем-то другим. Эндрю задыхался под тяжестью её сумасшедшего взгляда. А внутри Эндрю росло чудовище, имя которому было — вина. Она была чернее и тяжелее любого горя. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел ту секунду. Секунду, когда он мог броситься под удар. Секунду, когда он мог закричать раньше. Секунду, когда он остался стоять, парализованный страхом, а Аарон... Аарон просто упал. «Это я его убил», — думал Эндрю, глядя на свои ладони. «Я не защитил. Я обещал быть стражем, а сам просто смотрел». Эта мысль выжигала его изнутри. Его жизнерадостность осыпалась серым пеплом. Ночами, когда Тильда наконец затихала, Эндрю взрывался. Это не были просто слезы. Это была агония. Он забивался в самый угол ванной, прижимаясь спиной к ледяному кафелю, и кричал в полотенце. Кричал до тех пор, пока в горле не начинало хлюпать от крови, а из глаз не шли красные нити лопнувших сосудов. Он ненавидел себя. Ненавидел за каждый свой вдох. «Почему я здесь, в этом аду, а он там, в холодной земле?» — этот вопрос грыз его, как голодный пес. Эндрю крушил всё в своей маленькой тюрьме. Разбивал костяшки пальцев о стены, кусал свои руки, чтобы физической болью перебить этот ад в груди. Он до крови расцарапывал себе лицо, глядя в зеркало, потому что видел там Аарона — свое отражение, которое должно было быть мертвым вместо него. Тот Эндрю, который умел улыбаться, окончательно умер на полу этой ванной. Через три месяца Тильда просто не проснулась. Она лежала на его кровати, прижимая к лицу его ладонь, даже во сне не отпуская своё дитя. Эндрю стоял над ней и чувствовал только звенящую, вакуумную пустоту. Она выпила его до дна и ушла.

***

Интернат «Райские птицы» не был местом спасения. Это было чистилище. Здесь пахло застарелой хлоркой, дешевым стиральным порошком и тем специфическим металлическим запахом, который исходит от старых кроватных сеток. Стены были выкрашены в унылый серо-голубой цвет, который в сумерках казался цветом утопленника. Дети здесь делились на две категории: «хищники», которые сбивались в стаи, чтобы выжить, и «тени», которые старались стать невидимыми. Эндрю не принадлежал ни к одной. Он был «скалой». Он просто сидел на своей койке, глядя в стену, и молчал неделями. Его тишина была настолько тяжелой, что даже самые задиристые подростки обходили его стороной. Воспитатели были функционерами — они проверяли чистоту ушей и наличие вшей, но никогда не проверяли, что происходит внутри. Кроме одного. Профессор Дэвид Ваймак — выделялся в этом месте. От него всегда пахло крепким табаком, черным кофе без сахара и чем-то, как старая кожаная куртка. Он не пытался «лечить» Эндрю. Он не заставлял его ходить на групповую терапию, где нужно было делиться чувствами. Ваймак просто заходил в общую спальню, отодвигал ногой стул и садился рядом с кроватью Эндрю. Он мог сидеть так час, просто листая газету или потягивая остывший кофе из термоса. Он был первым взрослым, который понял: Эндрю не нужны слова. Ему нужно было присутствие человека, который не сломается под тяжестью его горя. А потом появился Нил. Он был «ребенком Ваймака» — не биологическим, нет. Нил был полной противоположностью Дэвида: рыжее, вечно испуганное пятно, которое, казалось, состояло из одних только острых углов и шрамов. Он не был похож на профессора, но между ними была та же негласная связь. В одну из тех ночей, когда Эндрю чувствовал, что вина за Аарона вот-вот разорвет его ребра изнутри, Нил пришел к нему. Он не спрашивал разрешения. Он просто проскользнул в спальню, как тень, и сел на край кровати. Сократил расстояние настолько, что Эндрю почувствовал тепло его тела. Его пальцы, мозолистые и немного дрожащие, едва коснулись щеки Эндрю. Это было так нежно, так искренне, что у Эндрю на мгновение перехватило дыхание. А потом Нил запел. Тихая, тягучая мелодия, похожая на колыбельную для тех, кто разучился спать. Она была ломаной, местами нескладной, но в ней была магия. Пока Нил пел, демоны в голове Эндрю затыкались. Он полюбил этого рыжего мальчишку той же отчаянной, защищающей любовью, которой когда-то любил брата.

***

Эндрю навсегда запомнил первый звук. Не крик, не топот, а сухой, короткий хруст — будто кто-то наступил на мертвую ветку в абсолютной тишине. А потом тишина захлебнулась. Ваймак среагировал раньше, чем Эндрю успел осознать ужас. Его большие, мозолистые ладони впечатали мальчиков в пространство за тяжелой кафедрой. Дэвид не оборачивался. Он встал в дверном проеме, закрывая собой единственный путь к ним, превращаясь в живой щит. Эндрю смотрел сквозь узкую щель, и это зрелище выжигало ему сетчатку: пули с чавкающим звуком вгрызались в плоть человека, который был его единственным домом. Ваймак не упал. Он стоял, содрогаясь от каждого удара, принимая в себя свинец, предназначенный детям. Он выигрывал для них секунды ценой каждого своего вдоха. Кровь Дэвида, густая и темная, медленно ползла по линолеуму, смешиваясь с едким дымом — кто-то уже пустил огонь по коридорам. В этом багровом аду, где кислород сменился гарью, рука Нила — маленькая, влажная от пота и дрожащая — была единственным, что удерживало Эндрю на краю бездны. Но когда они рванулись к окну, мир качнулся. Грохот обрушившегося потолка, чей-то надрывный крик, и... пустота. Пальцы Нила скользнули по его ладони, оставляя лишь холодный ожог потери. Эндрю рванулся назад, в самую гущу огня, срывая голос, выплевывая легкие вместе с дымом, но видел лишь ревущую оранжевую стену. Он снова не спас. Снова не удержал. В тот день в пламени интерната сгорел не только Дэвид.

***

десять лет спустя

Заброшенный склад в доках походил на выпотрошенный труп великана. Ржавые балки скалились сверху, как ребра, а сквозь дыры в крыше пробивался бледный, болезненный свет луны. Но Нил Джостен не видел луны. Нил сидел в углу, вцепившись пальцами в бетонный пол так сильно, что под ногтями уже хлюпала кровь. Он не чувствовал боли — он вообще перестал доверять своему телу. Оно казалось ему чужим, собранным из кусков старой одежды и чужих ожиданий. Для него сейчас стены склада дышали. Они медленно раздувались и опадали, словно здание пыталось переварить его заживо. По бетону, перекрывая реальные пятна мазута, текли ядовито-розовые и кислотно-синие помехи, как на экране старого телевизора. — Опять ты здесь, — прохрипел голос над его ухом. Нил дернулся, ударившись затылком о стену, но не ответил. Перед ним, прямо из вибрирующего воздуха, соткался Ваймак. Он выглядел ужасно. Его лицо было бледным, как сырое тесто, а на груди зияли дыры от пуль — ровные, идеальные круги, из которых вместо крови бил пульсирующий розовый свет. Ваймак раскачивался в такт какому-то внутреннему ритму, его челюсть двигалась неестественно, с металлическим скрежетом. — Ты обещал ему, — шептал призрак Ваймака, и его голос двоился, перекрываясь статическим шумом. — Ты обещал Эндрю, что не отпустишь. И посмотри на себя. Рыжая крыса в углу. — Замолчи... — выдохнул Нил, зажмуриваясь. Но когда он закрывал глаза, становилось только хуже. Рядом с Ваймаком возник «Эндрю». Но Нил видел его через призму своей вины. Это был мальчик десяти лет, его золотистые волосы были тяжелыми от запекшейся крови, а глаза... в них не было орехового тепла. Это были пустые, подернутые пленкой смерти глаза. Ребенок протянул к нему руку, и кожа на ней на глазах превращалась в серый пепел. — Почему я умер, а ты бежишь? — спросил мальчик-призрак. — Твоя песня не спасла меня от огня. Она просто заглушила мои крики. Нил зажал уши ладонями, раскачиваясь так сильно, что мир вокруг начал превращаться в смазанное пятно. Он видел вспышки пожара в интернате, слышал звук рвущейся плоти и хрип Ваймака, накладывающиеся на гул вентиляции склада. В дальнем углу, в самой густой тени, стояла массивная фигура отца — безмолвная, черная стена, которая просто ждала, когда Нил окончательно сдастся. — Заткнись..