A Love. A Loss.

      В последнее время Себастьян стал всё чаще задаваться риторическим вопросом «За что?», и нельзя было сказать, что на это у него не было причины. Как раз таки наоборот.       С момента подселения к нему нового соседа-сокамерника жизнь, казалось, начала сверкать перед ним противной, бредово-беззаботной ухмылкой куда чаще, чем до этого. Как бы не хотелось, ни через неделю, ни через две видеть его в комнате он не перестал, что странно, потому что каждый раз видя его фамилию в табелях об отчетности производительности LR-P за прошедший день, она стабильно балансировала прямо на грани повешенных. Везучесть и простота, с которой он оставался на плаву, раздражала. Нет, конечно, нельзя было сказать, что Солас его прямо-таки ненавидел больше всего, что существует в мире, но неприязнь к его бесконечно оптимистичному, напыщенному и какому-то даже наивному поведению явно плотно засела где-то в груди.       Раньше всё было куда проще: после выматывающего дня работы (которую и работой-то не назвать, скорее очень уж изощрённой пыткой) собственная камера неизменно встречала его очень необходимой для самого себя тишиной — спасающей от головной боли, ставшей уже частой спутницей Себастьяна в Блэксайте. Теперь же эта мнимая тишина могла ему только сниться, потому что стоило лишь вечером переступить порог, так Сэйдж, постоянно почему-то возвращающийся в комнату раньше него на целых полчаса, уже начинал активно заливаться трелями про всё на свете. Действительно ли он настолько дурачок или это какой-то очень затянувшийся театральный номер для него одного, сказать было сложно.       В любом случае, к новому болтливому раскладу пришлось привыкать быстро, раз уж никто затыкаться не планировал. К тому же поддерживать диалог было делом необязательным: отсутствующие «мгм», пока Солас лежал лицом в подушку, пытаясь угомонить стучащуюся в виски мигрень, вполне себе годились для того, чтобы То продолжал распинаться. А трещать он мог долго — с самого вечера и до отбоя, а потом, может быть, и после него, свешиваясь с перил своей верхней кровати вниз головой. И его вечно радостный, довольный жизнью тон раздражал ровно так же, как и начинал приедаться.       Потому пару дней назад услышать, как что-то в тоне его голоса поменялось было странно. Не сказать, что плохо для Себастьяна, но явно странно. Болтать как не в себя от этого изменения Сэйдж, конечно, не перестал, однако начал временами путаться в словах. Речь его, обычно быстрая и четкая, словно бы он практиковал ораторское искусство в свободное время, все чаще начинала походить на затухающее лепетание, а с каждым прошедшим днём он словно бы становился всё бледнее и бледнее. Неясно, удалось ли Блэксайту наконец пустить трещину по его фасаду оптимизма или на такие изменения были другие причины, но жаловаться на такой расклад ещё не приходилось. Родная тишина вновь начинала заглядывать в комнату, и этого было вполне себе достаточно.       Сегодня же, после чрезвычайно долгого (как будто бы время назло тянулось медленнее обычного) дня, Соласу хотелось тишины и покоя — и он искренне надеялся, что сегодня соседа резко не переклинит, и он не вернётся к своим активным разглагольствованиям. Виски словно бы кто-то активно сжимал руками, и боль в них стучалась, не переставая. В планах у Себастьяна заработать себе всего к двадцати одному году жизни постоянную мигрень явно не было, и, возможно, надо было бы что-то с этим делать, да только медотсек (и весь медперсонал) такие мизерные жалобы от LR-P не рассматривал от слова совсем.       Коридор к комнате кажется чересчур длинным, когда ноги останавливаются через каждые пару шагов. Себастьян, дотащившись до двери, останавливается у порога и шарится по карманам комбинезона в поисках пропуска, всё ещё мокрого от сегодняшних гоняний под водой. Хорошо хоть, что он относительно водостойкий (по крайней мере, достаточно, чтобы электронные внутренности всё ещё считывались всеми нужными датчиками), хотя бы регулярно заменять его не нужно. Кнопочная панель противно пищит, когда Солас устало запихивает в неё пропуск, и дверь открывается с громким щелчком.       Внутри… тихо. Слишком. Тишину не нарушает ничего, кроме бесконечного жужжания флюоресцентных ламп, которое уже давно перестало регистрироваться мозгом как настоящий звук. Неужели сегодня ему наконец повезло вернуться раньше Сэйджа? Даже голова как будто стала меньше болеть от такой мысли. Себастьян благодарно вздохнул, тащась к собственной кровати и стягивая на ходу куртку, вымокшую до нитки — майка под ней тоже противно мокрая. Пружины матраса скрипят от собственного веса, когда он обессиленно падает лицом в подушку, надеясь окончательно на сегодня успокоить мигрень, раз уж вечер так хорошо начался. И только тогда до слуха долетает какое-то едва слышное ругательство.       Солас нехотя поднимает голову с подушки, морщится от света, бьющего по глазам, и прислушивается. Со стороны мелкого псевдо-санузла явно слышится ругань. Всё же не повезло. Он кривит губы, борясь с желанием откровенно забить, но интерес хотя бы расспросом выяснить, из-за чего весь сыр-бор, всё же перевешивает. К тому же, если То что-то там сломал, то это явно не скажется плюсиком в табеле производительности ни у одного, ни у второго.       Себастьян очень нехотя протаскивается к закрытой двери, укладывая руку на ручку.       — Ты чё там творишь? — Дверь не заперта — ручка явно поддаётся без особых усилий и откроется без проблем. Себастьян барабанит по ней пальцами, в сомнении, а стоит ли. Ругань по ту сторону резко прекращается, словно бы Сэйдж отчаянно пытается сделать вид, что его там нет. Играть в молчанку ему сейчас явно не на руку. — Сэйдж. Отвечай. — Сокамерник с другой стороны двери отчаянно, хрипло всхлипывает. Господи, ну не по сливному бачку же он там убивается, в самом деле. Солас с шумом фырчит, понимая, что ответа от него он не дождется, и жмёт на ручку, открывая дверь. Однако ожидания увидеть То в попытках хоть что-то починить разбиваются о совсем уж другую реальность.              Сэйдж, мёртвой, трясущейся хваткой вцепившийся в ободок унитаза, стоял в узкой комнате, скорчившись в три погибели. Он резко, рвано повернулся, стоило только двери бесцеремонно распахнуться, и на лице у него читался настолько явный животный ужас, что тошно. Губы, как будто уже синие, дрожали в какой-то гримасе, пытавшейся походить на прежнюю беззаботность, из носа тоненькой струйкой вытекала кровь, а лицо выглядело совершенно чужим — осунувшееся, худое и почти призрачно белое. Себастьян вскинул брови, проморгался и невольно отступил назад, совсем на немного, во все глаза смотря на открывшееся зрелище. «Ему плохо?» — первая мысль, конкретно идиотская, напуганно высунула свою голову, сразу же отгоняемая прочь. Само собой, ему плохо, вот только от чего — этого Солас понять не мог.       Второй мыслью было то, что сегодня ни с утра, ни за обедом, ни на ужине он его не видел. Значит, это не отравление. Навряд ли оно. Голова Сэйджа, снова рвано, загнано выдохнувшего, безвольно склонилась вниз, словно бы была гораздо тяжелее, чем его шея могла бы выдержать. Тот хотел было открыть рот, чтобы выдавить из себя хоть что-то, но вместо этого к горлу поднялся очередной рвотный позыв, и он резко отвернулся к унитазу. А Себастьян всё стоял, боясь пошевелиться и совершенно не зная, что делать.              — Себ… — Желчь, зеленоватая, ещё пузырилась где-то в уголке губ То, когда тот наконец смог хоть что-то сказать. Голос у него сипел, отдавал болезненными похрипываниями, да и вообще звучал настолько по-другому, чем когда он только здесь появился. Он снова поднял на него глаза, — черные, подёрнутые мутной плёнкой, такой, какая бывает у трупов, — вытирая дрожащей рукой в рукаве куртки кровь и желчь с трясущихся губ. — Ты… У тебя остались… Боже, какой пиздец. — Сэйдж усмехнулся, горько, болезненно, в отвращении к своим же словам. Прямо сейчас на холодном кафеле трескался тщательно выстроенный им фасад оптимистичного дурачка. Сердце громко стучало в ушах. — Таблетки? Ты же… — сглотнул, подавляя в себе очередной позыв вырвать, — …выписывал что-то, да?       Себастьян сделал ещё шаг назад, взглянул на свою тумбу, — там ещё лежала последняя пластинка старого, бог знает когда выписанного обезболивающего, которая береглась для чего-то действительно экстренного, — потом повернулся обратно, на сокамерника, шагнув вперёд, туда, где он до этого и стоял.              — …Что с тобой? — Отвечать сейчас вопросом на вопрос было кощунством, но узнать, что происходит, было для Соласа важнее. Если это что-то с желудком, то это обезболивающее мало чем поможет. Собственный голос он старался держать ровно, не показывать, что происходящее, вообще-то, пугало.       Сэйдж опять криво улыбнулся. Он знал, что когда-нибудь всё к этому придет. Новый рвотный порыв, состоящий почти целиком из желчи, комом поднимается по глотке, пока он ищет слова, чтобы объясниться, потому что он не в том положении, чтобы что-либо требовать.       — Я… Я тебе тогда напиздел, когда… — Объяснение прерывается очередным приступом спазма желудка, который Себастьян пережидает, всё ожидая объяснения. — Блять. Меня… — То снова утирает губы рукавом, мажа по синей ткани багровые и едва видные зеленоватые пятна. — Меня ломит. Себ, хотя бы одну…       Солас шумно выдыхает. Стоило бы догадаться.       — Ломит?       Сэйдж может поклясться, что слышит в его голосе презрение, но больше ему ничего не остаётся. Дрожащей рукой он стягивает с левой руки грязный рукав, снимает куртку и тянет к свету сгиб локтя. Там, уже пожелтевшие, пестрят маленькой, тоненькой россыпью синяки и что-то ещё. Длинный, продолговатый шрам точно по запястью. От всего своего существа противно, когда сокамерник немного подаётся вперёд, смотря на предоставляемые доказательства слов. Он хмурит брови и кривит губы, пока Сэйджу не удаётся сдержать очередной спазм. Сознание что-то грызёт.       Себастьян может сейчас развернуться, выйти и сделать вид, что ничего не было, закрыв за собой дверь. Он может уйти, зная, что кроме него Сэйджу никто не поможет. Он может уйти и оставить его умирать. Он может просто списать соседа со счетов и избавиться от назойливости своим бездействием.       Может.       Но не будет ли тогда это висеть у него на совести неподъёмным грузом? Само собой, Сэйдж его раздражает. Очень и очень. Но достаточно ли этого банального раздражения, чтобы оставить его здесь? Будет ли в таком случае он хоть чем-то отличаться от тех людей, которые загнали его сюда?       Если единственное, что отделяет его от шавок Блэксайта, это собственная человечность, готов ли он так просто ею поступиться?              — Себ… Себастьян, пожалуйста…              В новой стекающей по посиневшим губам струйке крови блестит тонкая грань человечности. Той самой, с которой расставаться он не намерен, даже если придется переступить через свою неприязнь.       Себастьян с выдохом переступает порог санузла, автоматически хватая То, снова скрючившегося над унитазом, за грязные волосы. Сначала надо переждать (и пережить) приступы рвоты, а уже потом решать, что делать дальше.              — Только попробуй меня заблевать. — То сипло фыркает, поднимая голову, чтобы глотнуть хотя бы каплю воздуха и быстро вытереть горчащий привкус с губ. Спина у него полностью мокрая, словно бы на него вылили добрых два ведра морской воды, а все мышцы у него прокатываются судорога за судорогой. Он едва успевает вставить язвительную ремарку, прежде чем снова вырвать:              — Ну так… держи меня норм… Буэ-э…              И пока тот всхрипывает, бормочет и содрогается в спазмах, Солас не может определить, что внутри него грызёт мозг больше — отвращение или же все-таки жалость к этому зрелищу. Учитывая всё то, чего ему удалось понаслушаться от Сэйджа про его жизнь там, на поверхности, знать, что делать с ломкой он, как чуть ли не самый лучший студент медицинского университета, точно должен был знать. Вот только по легкому, ироничному мановению руки все его теоретические знания на практике оказались неприменимы. Да и навряд ли применены будут: от наркомана с ломкой избавиться для Блэксайта будет легче, чем поддерживать его в стабильном рабочем состоянии.       Сейчас думать об избавлении не хотелось. Сейчас нужно было привести Сэйджа хоть в какой-то более-менее порядок, по крайней мере, чтобы его снова не рвало. Едва спазмы у него прекращаются, Себастьян помогает тому подняться на ноги, всему в слезах, крови, слюне и желчи — самого То ноги едва что держат, шатаясь и словно бы грозясь отказать прямо здесь и сейчас.       — Тебя б умыть… — Он пригибает русую, крашенную голову к раковине, и Сэйдж не противится, только всхрипывая что-то неразборчивое, когда смуглая рука с силой отмывает его губы и щёки от всего, что по ним размазывалось. Если честно, То хочется провалиться под землю — так далеко и так глубоко, чтобы никто его здесь больше не видел.       Сэйдж был умным мальчиком. Он уже давно понял весь масштаб ситуации, в которую в неадекватном состоянии он сам себя и загнал, только вот смелости в этом признаться у него не хватало, да и держать себя за какого-то наивного, придурковатого блаженного было легче и привычнее. А больше в эту роль ему не спрятаться — не после того, что сейчас чудом удалось пережить — пережить и не умереть прямо там от внезапной остановки сердца, которое всё ещё грохочет в ушах и бешенно колотится в груди. Голова кружится от скачущего давления, а губы все ещё не отпускает трясущий их тик. Он бездумно переставляет ноги, ноющие, отдающие резкой болью от каждого движения, вслед за соседом, который через силу дотаскивает его, полуобмякшего, до нижней койки, и только тогда до него доходит, что, может, стоит всё же ему хоть что-то рассказать.       — Себастьян?.. — В глазах всё ещё всё плывёт, когда он поднимает голову на Соласа, теребящего в руках спасительную пластинку таблеток и оценивающе смотрящего на лестницу ко второй койке. Однако вместо хотя бы чего-то внятного, чего-то, что могло бы смягчить весь его образ в голубых глазах, с языка у него падает только невнятное, промямленное: — Прости.       — Сэйдж, заткнись. — Себастьян закидывает пластинку обезбола на верхнюю кровать, после чего снова переводит взгляд на него, жалкого, сжимающегося от медленно растекающейся по телу мучительной, словно бы режущей боли, не видя в нём больше ни малейшей капли всей той напыщенности, которая встречала его уже несколько недель. В таком состоянии он на свой второй этаж явно не залезет. — Сегодня спишь внизу. Утром решим, чё с тобой делать.       Солас залезает наверх и прячет пластинку в наволочку подушки так, чтобы Сэйдж ночью её не достал, если, конечно, он не захочет рисковать и одновременно с этим будить самого Себастьяна. Как бы ни хотелось решить проблему сейчас, пичканье его таблетками ситуацию не исправит, а только будет откладывать накапливающиеся последствия до тех пор, пока их не станет слишком сложно сдерживать. То слабо что-то мямлит снизу, кривя лицо и ерзая на своей временной постели, словно бы пытаясь всё ещё найти хоть какую-то достаточно убеждающую причину, чтобы тот отдал ему обезболивающее, но не находя ничего. Он затихает ещё спустя минут десять, не переставая крутиться на скрипучем матрасе, и только тогда Себастьян снова утыкается лицом в подушку, крутя в голове ситуацию и ища хоть какой-то выход.       Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И раз уж они с Сэйджем волей судьбы тонут вместе, то и его спасение — дело обоих.