Keeper of Ruins/Хранитель Руин

Воздух стоял густой и холодный, пропитанный запахом озона и древней пыли. Это было мертвое место, забытый шрам на поверхности Тейвата, где расколотые колонны некой исчезнувшей цивилизации тянулись, словно когти, к вечно изувеченному сумеречному небу. Это было место, где история находила свой неминуемый конец, и это была идеальная сцена для их бесконечного, жестокого вальса. Столб черного, едкого дыма поднялся с неестественной скоростью, застыв в форме, непостижимой для смертных. Рерир стоял там, ходячий монумент разрушения. Его огромная масса представляла собой гнетущую силу, гору из перевязанной плоти, которая заслоняла тот редкий угасающий свет, что пробивался сквозь облака. Пурпурный цвет энергии Кууваки пульсировал под темными обертками — злобное сердцебиение, просвечивавшее сквозь щели, как пойманная в ловушку дымка. Его единственный видимый глаз, того же пурпурного оттенка, был устремлен на гораздо более хрупкую фигуру, стоящую в двадцати шагах от него. Это был взгляд, в котором одновременно читались одержимость и полное презрение. Флинс не дрогнул. Он никогда не дрожал. Он стоял, застыв на месте, его темно-синие волосы резким штрихом выделялись на фоне монохромного пейзажа. Его хватка на древке копья была крепкой, холодной и суровой, как и его владелец. Но настоящим оружием был не наконечник копья, заточенный до бритвенной остроты. Это была свисающая на цепочке чуть ниже, богато украшенная филигранная лампа, металлический корпус которой излучал мягкое внутреннее свечение. Сердце Рерира. Поводок Флинса. — Мой маленький хранитель, — голос Рерира был многослойным, искаженным, просачивавшимся сквозь бинты на его рту, но звучал с леденящей душу ясностью. Это было мурлыканье, похожее на скрежет камней. — Ты все еще бежишь с тем, что тебе не принадлежит. Ты цепляешься за это, как ребенок за свое любимое одеяло. Бледно-золотистые глаза Флинса, с тяжелыми веками и тенями, почти незаметно сузились. — Он был передан мне на хранение, — ответил он спокойным, ровным баритоном, резко контрастировавшим с хаотичным звучанием Рерира. — Задача, к которой я отношусь серьезно. Кажется, ты забыл значение этого слова. Ни сказав ни слова Рерир исчез. Не сдвинулся с места — просто исчез, а пространство, которое он занимал, превратилось в еще один поток черного дыма. Флинс уже был в движении, вращаясь на каблуке своего ботинка. Он не пытался блокировать атаку, которая как он знал неизбежна; он был танцором, а не грубияном. Он двигался с плавной, размеренной манерой, рожденной веками дисциплины, каждый шаг был точным, каждый парирующий удар — продуманным перенаправлением силы. Из дыма позади него материализовалась огромная когтистая перчатка, задев то место, где еще долю секунды назад находилась его голова. Когти, черные, как обсидиан, рассекали воздух со звуком, похожим на разрыв шелка. Флинс низко присел на корточки и взмахнул копьем по низкой дуге. Лампа резко взмахнула, ее мягкий свет вспыхнул, проходя сквозь рассеивающийся дым. Рерир снова появился, уже отшатываясь, его пурпурный глаз был прикован к светящемуся объекту. Это была его единственная слабость, это инстинктивное, магнетическое притяжение к сосуду, содержащему его сущность. Он был хищником, но эта фея, этот досадно сдержанный Ратник, держал его на цепи. — Ты думаешь, эта маленькая безделушка делает тебя умным? — прорычал Рерир, вздрогнув и подавив инстинктивное желание просто выхватить лампу. — Она делает тебя предсказуемым, — поправил Флинс, выпрямляясь. Выражение его лица было спокойным, почти скучающим, но глаза его были острыми, отслеживая едва заметные изменения в позе Рерира, дрожь едва сдерживаемой силы в его перевязанных конечностях. — Тебя так легко прочитать. Ты как зверь, каждый раз бросающийся к своему поводку. — Оскорбление попало в цель. С гортанным ревом, полным чистой, безудержной ярости, Рерир отказался от своих телепортационных трюков в пользу грубой, жестокой силы. Он бросился в атаку, земля трескалась под его тяжелыми ботинками. Он был приливной волной разрушения, а Флинс — одиноким камнем на берегу. Но камень знал приливы и отливы. Флинс закрутил копье, и электровидение за его спиной вспыхнуло. Фиолетовая энергия потрескивала вдоль металлического древка, создавая яркий контраст с болезненно-пурпурным цветом Рерира. Он встретил атаку не силой, а ловкостью. Он увернулся, позволив инерции Рерира пронести себя мимо, и резко, жестоко ударил копьем по задней части колена Рерира. Треск электроэнергии сопровождал глухой удар. Рерир споткнулся, его огромное тело дернулось. Это был незначительный удар, как укус комара для великана, но это было оскорблением. Он резко обернулся, его когтистая рука хлестнула, не для того, чтобы ударить, а чтобы схватить. Флинс уже отступал, но ему не хватило скорости. Черные когти вцепились в древко его копья. На мгновение они оказались в тупике. Разница в силе была просто комичной. Мышцы Рерира, питаемые искажённой энергией, напрягались и выпирали под повязками. Худощавое, жилистое тело Флинса выпрямилось, его ботинки слегка скользили по пыльной земле, пока он изо всех сил пытался удержать оружие, вырываемое из рук. Воздух между ними был наэлектризован, насыщен невысказанным. Запах озона от электрошокера Флинса смешивался со слабым, тревожным запахом разложения и необузданной силы, который исходил от Рерира. — Отпусти, — процедил Флинс сквозь зубы, его спокойная маска наконец треснула, обнажив сталь под ней. Видимый глаз Рерира изогнулся в нечто, напоминающее улыбку. Искажённый голос, доносившийся из-за бинтов, был низким, интимным и совершенно хищным. — Не думаю, что отпущу. Мне хотелось поближе рассмотреть того, кто думает, будто может держать моё сердце в своих руках. Резким движением Рерир вырвал копье из рук Флинса. Оружие полетело по воздуху, с грохотом ударившись о сломанную колонну в пятидесяти футах от него. Лампа, свет которой беспорядочно мерцал, лежала вместе с ним. Глаза Флинса на долю секунды расширились. Он был обезоружен. Динамика боя рухнула. Прежде чем он успел призвать свою электроэнергию или отдалиться, Рерир набросился на него. Огромная рука, обмотанная темными бинтами, схватила его за переднюю часть парадного пальто, без труда подняв. Флинса отбросило назад к холодному, неподатливому камню разрушенной стены, от удара у него перехватило дыхание. Высокий воротник его униформы впился ему в горло, пока его держали в подвешенном состоянии над землей. Рерир наклонился вперед, его огромное тело полностью окружило Флинса. Пурпурный свет от звезды на его груди отбрасывал адское сияние на бледное лицо Флинса, заставляя золотистые глаза словно гореть в тени. Он был так близко, что Флинс чувствовал исходящее от него неестественное тепло, видел отдельные нити бинтов, закрывающих его рот, ощущал фантомное ощущение вдоха, который ему не был нужен. Его огромные размеры были подавляющими, это был прием запугивания, более мощный, чем любое оружие. Руки Флинса поднялись, надавливая на твердую, непоколебимую стену перевязанной груди Рерира, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Его сердце бешено колотилось в ребрах, пульсируя в такт медленному, злобному пульсу энергии Кууваки, чувствуя, как она вибрирует через тело Рерира и проникает в его собственное. Рерир опустил голову, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица Флинса. Этот единственный, жгучий пурпурный глаз скользнул по лицу Флинса, оценивая четкую линию челюсти, темную тень на тяжелых веках, вызывающий изгиб губ. Насмешка исчезла, сменившись тихим, собственническим мурлыканьем, которое глубоко вибрировало в его груди. — Ты так красиво сражаешься, маленький хранитель, — пробормотал Рерир, и этот звук нарущил внезапную, звенящую тишину. Его голос был хриплым, полным мрачных обещаний. — Так точно. Так сдержанно. Но мне надоела эта погоня. Свободная рука поднялась, и Флинс напрягся, ожидая удара, смертельного. Вместо этого перевязанные пальцы были на удивление нежными, когда они обвели линию челюсти Флинса, кончик единственного острого когтя коснулся заостренной, нежной раковины его уха. Это прикосновение было клеймом, заявлением. — Думаю, — продолжил Рерир, пристально раглядывая губы Флинса, — пора мне забрать кое-что еще свое. Угроза повисла в воздухе, тяжелая и удушающая. Разум Флинса, обычно бурлящий в тактических расчётах и ​​точных наблюдениях, в этот раз тревожно опустел. Когтистая рука, которая до этого скользила по его челюсти, отстранилась. На мгновение Флинс подумал, что Рерир вот-вот его отбросит. Вместо этого другая рука Рерира, та, что держала его пальто, изменила хватку, подтянув его на несколько сантиметров выше, пока они не оказались лицом к лицу. Пурпурная звезда на груди Рерира стала обжигающим клеймом чуть ниже подбородка Флинса, её свет окрасил нижнюю часть его челюсти в адские оттенки. Затем бинты на рту Рерира начали двигаться. Это было не человеческое движение. Они не разматывались. Они растягивались, расходились, отрываясь от центральной точки, обнажая полоску тьмы, влажную черную пустоту там, где должен был быть рот. Это было совершенно неестественно, ткань стонала, когда ее пытались разорвать. Из этой пустоты начало что-то появляться. Это был язык. Но это был не смертный язык. Он был невероятно длинным, цвета глубокой, сморщенной сливы, почти черным, и блестел чем-то похожим на слюну, но не мог быть ею. Он медленно и размеренно выскользнул, словно змея, выползающая из своего логова. Дыхание Флинса перехватило, тело напряглось. Его руки, все еще прижатые к груди Рерира, сжались в кулаки, костяшки побелели. Он попытался повернуть голову, поддавшись первобытному инстинкту, чтобы избежать насилия, но Рерир сжал его воротник железной хваткой. Огромный Грешник просто последовал за движением, наклонив голову, а его единственный пурпурный глаз горел сосредоточенным, хищным взглядом. И тут это случилось. Кончик чужого языка коснулся его губ. Он был поразительно гладким и холодным, резко контрастируя с жаром, исходящим от тела Рерира. Он медленно, целенаправленно скользил по линии рта. Флинс крепко зажмурил глаза, по всему его телу пробежала дрожь. Это была гротескная пародия на поцелуй, акт абсолютного доминирования. Толстый и сильный язык надавил на его зубы, требуя проникновения. Он крепко сжал челюсть, в последнем, тщетном акте неповиновения. Низкое, искаженное рычание раздалось в груди Рерира, вибрация нетерпения, которую Флинс почувствовал до самых костей. Когтистая рука, которая до этого оставалась неподвижной, снова поднялась, но на этот раз не нежно. Толстые, перевязанные большой и указательный пальцы схватили его челюсть, легко раздвигая ее. Язык вонзился внутрь. Из горла Флинса вырвался сдавленный, задушенный звук, когда скользкий, мускулистый отросток заполнил его рот, скользя мимо зубов, по собственному языку и глубоко-глубоко вниз по горлу. Он был невероятно большим, вызывая рвотный рефлекс, которому он не мог противостоять. Его захватывали, овладевали им изнутри. Вкус был неописуемым — как озон, старая кровь и слабый металлический привкус первобытной, развращающей силы. Он не мог дышать, не мог думать, он чувствовал только неумолимое, ритмичное скольжение этого чудовищного языка, исследующего самые глубокие уголки его горла. Перед глазами закружились черные пятна, легкие горели. Как только он почувствовал, как грань сознания начинает угасать, давление ослабло. Язык отступил, не совсем, но достаточно, чтобы он смог сделать отчаянный, прерывистый вдох. Теперь он свернулся во рту, живой, скользкий и сильный, поглаживая нёбо, пробуя его на вкус, изучая его. Первоначальный шок и ощущение насилия начали перерастать во что-то другое. В нечто темное и предательское, что горячо и низко сжималось в его животе. Он был феей, ему были сотни лет. Он видел и делал такое, что сломило бы смертного человека. Он понимал силу и понимал желание. И в этот момент абсолютного, беспомощного подчинения искра последнего вспыхнула в горниле первого. Его тело, вопреки всем остаткам гордости и дисциплины, реагировало. Жар в животе был уже не просто страхом; это было возбуждение. Тяжелый пульс начал пульсировать в такт биению сердца, лежащего в пятидесяти футах от него. Нерешительно, его собственный язык встретился с незваны гостем. Это был робкое касание, вопрос, заданный в темноте. Чудовищный язык на мгновение замер, а затем снова надавил, дав ясный и окончательный ответ. Пока Рерир продолжал медленное и глубокое исследование его рта, Флинс, к своему глубокому ужасу и очарованию, начал отвечать на поцелуй. Он не мог двигать губами, но мог двигать языком, мог встречать мощные толчки отчаянным давлением, мог гнаться за вкусом, который был одновременно отталкивающим и опьяняющим. Борьба в его теле прекратилась, сменившись вялой, дрожащей капитуляцией. Его руки, которые до этого бесполезно толкались, расслабились, пальцы распластались на твердой поверхности перевязанной груди Рерира. Он был потерян в этом, в головокружительном ощущении полного подчинения, полного захвата. А потом оно исчезло. Рерир резко высунул язык, влажный звук эхом разнесся в внезапно образовавшейся пустоте. Бинты на его рту защелкнулись, словно и не двигались. Он отстранился, наклонив голову, и стал рассматривать ошеломленное, покрасневшее лицо Флинса, его опухшие, влажные губы, рассеянный взгляд его золотистых глазах. Рерир почти нежным движением опустил его, позволив ботинкам скребнуть по земле. Флинс покачнулся на ногах, ноги его дрожали. Он потянулся вверх, дрожащей рукой коснувшись рта, его разум метался, пытаясь перезагрузиться, восстановить контроль. С ним поиграли, его изнасиловали, а затем бросили. Унижение было острым, горьким уколом, но под ним его член мучительно, бесспорно твердел, прижимаясь к ткани брюк. Он потерял контроль над собой. Он выпрямился, заставляя себя согнуться в локте, и снова натянул на лицо спокойную, холодную маску, которая плохо сидела на его покрасневшей коже и прерывистом дыхании. Он посмотрел на возвышающегося Грешника, на его губах появилась сухая, язвительная ухмылка. Это была отчаянная попытка вернуть себе хоть крупицу силы. —Уже закончили? — спросил Флинс слегка хриплым голосом, полным его фирменного едкого сарказма. — Я только начал находить это… познавательным. Не говорите мне, что у существа с вашей предполагаемой выносливостью такой короткий запас внимания. Рерир не ответил. Единственный пурпурный глаз просто смотрел на него, не моргая. Тишина затянулась, и на мгновение Флинс подумал, что его насмешка сработала, что он задел самолюбие чудовища. Он подумал, что снова одержал верх. Он ошибался. В мгновение ока, настолько быстром, что его невозможно было отследить, руки Рерира снова оказались на нем. На этот раз не на воротнике. Одна массивная рука вцепилась в серебряную филигранную пряжку на его поясе, другая — в лямки пальто. Раздался резкий треск напряженной кожи и визг протестующего металла, когда Рерир просто разорвал пояс. Тяжелое пальто, символ его ранга и его защиты от мира, было сорвано с его плеч и отброшено в сторону, как тряпка. Флинс ахнул, отшатнувшись назад, но стена была прямо за ним, холодная и твердая, прижимаясь к его лопаткам. Рерир шагнул вперед, снова прижавшись к нему, его тело было раскаленным, как печь. Разница в размерах, теперь, когда Флинс стоял на ногах, а Рерир нависал над ним, была еще более ужасающей. Плечи Рерира заслоняли сумеречное небо. Флинс чувствовал себя молодым деревцем в тени тысячелетнего дуба. — Ты говоришь о выносливости, — искаженный голос Рерира превратился в низкое рычание, вибрирующее по коже Флинса. — Посмотрим, на что ты способен, маленький хранитель. Его огромные, перебинтованные пальцы потянулись к высокому воротнику водолазки Флинса. Он не стал пытаться снять её. Он просто вцепился когтями в ткань воротника и резко рванул вниз. Темная ткань порвалась со звуком, похожим на визг ткани, обнажив бледную, гладкую кожу груди и шеи Флинса — белоснежный холст, теперь открытый гнетущему пурпурному свету. Его руки двинулись ниже, к пряжке брюк Флинса, его костяшки пальцев коснулись жесткой, натянутой там части. Прикосновение было электрическим, и Флинс не смог подавить резкое шипение, вырвавшееся из него. Его систематически и эффективно раздевало то самое чудовище, которое ему было поручено охранять. Последние остатки его самообладания исчезали вместе с формой, оставляя его беззащитным, уязвимым и пылающим унизительной, неоспоримой потребностью. Он просчитался. Он пытался играть в игру гордости с существом, которое давно отказалось от таких смертных понятий, и теперь ему предстоит заплатить за это. Голова чудовища снова опустилась. Бинты на его рту снова раздвинулись, и эта неестественная, влажная пустота открылась с мягким, отвратительным звуком растяжения. Все тело Флинса напряглось, предвкушая снова это издевательское погружение языка ему в горло. Но у Рерира были другие планы. На этот раз длинный, сливово-темный мускул выскользнул и наклонился вниз. Он коснулся ямки на горле Флинса, точкой резкого холода на его разгорячённой жаром коже. Дрожь пробежала по его телу, совершенно непроизвольная реакция, вызвавшая тихое одобрительное мурлыканье другого мужчины. Язык начал двигаться, медленно, влажно проводя дорожку вниз по шее, по ключице. Он делал это тщательно, пробуя его на вкус, изучая его. Голова Флинса непроизвольно откинулась назад, шея оказалась обнажена — древний, инстинктивный жест подчинения. Рерир, казалось, наслаждался реакцией. Низкое, искаженное мурлыканье вырвалось из его груди, когда язык продолжил опускаться, оставляя блестящий след в зловещем пурпурном свете. Он скользил по бледной поверхности груди Флинса, так жестоко обнаженной разорванной водолазкой. Скользкая мышца обвела один из его сосков, и спина Флинса выгнулась, упираясь в стену, из него вырвался сдавленный вздох. Сосок мгновенно набух, напряженная, ноющая точка чувствительности, которая теперь была единственным объектом внимания Рерира. Он ласкал его, широкая, гладкая поверхность языка чередовалась с резким, царапающим нажимом, который посылал молнии по нервам Флинса. Руки Флинса, прижатые к холодному камню позади него, дрожали. Его дисциплина, его многовековая выдержка, разбивались, как стекло под молотком. Каждая разумная мысль подсказывала ему бороться, призвать свое электровидение, отбросить это чудовище прочь. Но его тело… его тело было предателем. Оно выгибалось навстречу прикосновению, жаждая странной смеси боли и удовольствия. Твердый, ноющий член, все еще зажатый под тканью брюк, пульсировал от отчаянной, унизительной потребности. Он проигрывал. Проигрывал с треском. Осознание этого не было тихой капитуляцией; это был прорыв плотины. Усилия, заставляющие сдерживаться, поддерживать видимость, внезапно стали более изнурительными, чем мысль о том, чтобы отпустить. С дрожью, которая, казалось, зародилась в самой его душе, он двинул руками. Он оторвал их от стены, пальцы на мгновение сжались в кулаки, а затем распрямились. Медленно, нерешительно, он протянул руку и запустил руки в длинные, растрепанные белые пряди волос Рерира. Текстура была мягкой, неожиданно мягкой. Это был не шаг, чтобы оттолкнуть его. Это был якорь. Хватка. Это было разрешение. Рерир замер. Он поднял голову с груди Флинса, и его единственный пурпурный глаз уставился на него. Он горел торжествующим огнем. Он почувствовал перемену, момент, когда оборвалась последняя нить сопротивления. Флинс встретил его взгляд, его собственные золотые глаза были широко раскрыты, ошеломлены и потемнели от неохотной, зарождающейся похоти. Из-за бинтов донесся тихий, искаженный смешок. И тут Рерир двинулся к своей добыче. Его огромные руки, которые с такой жестокостью разрывавшие пальто и рубашку Флинса, теперь были на удивление нежными. Острые когти втянулись, позволяя его перевязанным пальцам ловко и точно расстегивать пряжку брюк. Металлический щелчок расстёгивающейся пряжки оглушительно звучал в напряженной тишине. Он расстегнул пуговицу, затем медленно и размеренно расстегнул молнию. Звук был более интимным, более непристойным, чем любое ругательство. Он зацепил большими пальцами пояс брюк и трусов под ними и начал стягивать их вниз. Ткань царапала болезненно твердый член Флинса, вызывая у него резкое шипение. Брюки зацепились за его тяжелые ботинки, сползли к лодыжкам, зажав его, и Рерир воспользовался моментом. Он преклонил перед ним колени. Изменение позы было поразительным. Огромное чудовище теперь стояло у его ног, но динамика власти ничуть не изменилась. Более того, она стала ещё более интенсивной. Рерир, грешник из Каенри’ах, стоял на коленях, но это была поза хищника, готовящегося к пиру, а не подданного, воздающего почести. Пурпурный свет от его груди отбрасывал длинные, танцующие тени на теперь уже совершенно обнажённое тело Флинса, подчёркивая худощавые, жилистые мышцы его бёдер, острые выступы тазовых костей и покрасневшую, блестящую длину его эрекции, на кончике которой в явном предвкушении виднелась капелька прозрачной жидкости. Язык Рерира снова показался. Холодный, влажный кончик обвёл линию, где его бедро соединялось с бедром, вызывая по всему телу огненную дрожь. Он лениво водил кругами по чувствительной коже внутренней стороны бёдер, приближаясь всё ближе и ближе к неутолимому жару паха, но так и не коснувшись его. Дыхание Флинса прерывалось и прерывалось, его бедра начали подергиваться, непроизвольное движение, попытка догнать прикосновение. Его хватка на волосах Рерира усилилась, костяшки пальцев побелели. — Пожалуйста, — это слово прозвучало едва слышно, прерывисто, как будто он не хотел этого произносить. Этого слова было достаточно для Рерира. Его голова двинулась вперед, и пустота его рта открылась шире, чем Флинс мог себе представить. Он взял не только кончик. Одним плавным, ужасающим и захватывающим дух движением его рот скользнул вниз, и этот невероятно длинный, толстый язык обхватил всю длину члена Флинса, от напряженного основания до сверхчувствительной головки. Из горла Флинса вырвался сдавленный, гортанный звук. Его голова откинулась назад к каменной стене, глаза крепко зажмурились. Ощущение было… невыносимым. Это был скользкий, обволакивающий жар, огромные размеры и сила языка, обвивавшего его, словно могучая змея, ощущение полного, абсолютного поглощения. Это был не просто рот. Это была живая оболочка из влажных мышц, скользкая, тугая и подавляющая. Руки Рерира поднялись, чтобы обхватить его бедра, удерживая его на месте, закрепляя для атаки. Затем он начал двигаться. Язык скользил вверх и вниз, долгим, медленным, неумолимым движением, создавая невероятное, сводящее с ума трение. Флинс мог только висеть на месте, удерживаемый хваткой чудовища, его собственные руки были сжаты в кулаки в белых волосах, тело сильно дрожало. Он прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови, пытаясь подавить звуки, которые пробивались сквозь горло, но тихие, прерывистые стоны продолжали вырываться, перемежаясь резкими, прерывистыми вздохами. Рерир изменил ритм, его язык кружился вокруг головки, лаская кончик с мучительной медлительностью, прежде чем отстраниться ровно настолько, чтобы создать разрушительное всасывание. Бедра Флинса выгнулись, отчаянный, жаждущий толчок в невозможный рот. Он был близок, так близок, удовольствие нарастало, превращаясь в обжигающее, невыносимое давление. Как только он почувствовал приближение оргазма, Рерир слегка отстранился. Интенсивные движения прекратились. Флинс издал разочарованный стон, его тело молило о разрядке. Но Рерир не остановился. Он сосредоточил внимание на самом кончике члена Флинса, острый кончик его языка ласкал головку члена, а затем надавил на щель. Он играл с отверстием, подталкивая, дразня. А затем, совершив последнее, сокрушительно точное движение, он опустил острый кончик внутрь. Вторжение было шокирующе интимным, резким, острым давлением, которое перекрыло легкие Флинса. Кончик этого чудовищного языка не просто надавливал — он проталкивался, врываясь в сверхчувствительную щель у головки его члена. Это было нарушение на таком уровне, которого он не ожидал, давление одновременно невероятно болезненное и мучительно приятное. Из его горла вырвался сдавленный, задушенный звук, все его тело напряглось, как тетива лука, натянутая до предела. Его разум, то, что от него осталось, был кричащей белой пустотой. Давление усиливалось, острый кончик проникал глубже, растягивая его, наполняя так, как никогда прежде. Он вот-вот сломается. Он разлетится на части. А затем, так же внезапно, как и началось, давление исчезло. Рерир отступил. Внезапная разрядка стала последней каплей. Напряжение, которое так сильно сжималось внутри него, лопнуло. Его оргазм не был мягким облегчением; это был сильный, всепоглощающий судорожный толчок, вырвавший из его губ гортанный крик. Его спина выгнулась дугой, голова ударилась о стену, и перед глазами всё побелело. Горячая, густая струя спермы вырвалась из него, разбрызгавшись по нижней половине лица Рерира, покрыв тёмные бинты резким белым пятном. Несколько случайных капель попали опасно близко к единственному светящемуся глазу Грешника, но Рерир даже не вздрогнул. Он просто остался стоять на коленях, пока тело Флинса сотрясали последние остатки судорог. Его захлестнула слабость, бесформенное, дрожащее изнеможение. Он обмяк, прислонившись к стене, удерживаемый лишь неумолимой хваткой Рерира за бедра. Воздух был пропитан запахом его разрядки, металлическим и резким. Унижение накрыло его, жгучее и горькое. Его так легко и полностью повергли в крах. Потребность вернуть хоть какое-то подобие контроля, хоть малейший кусочек прежней власти, была отчаянной, цепкой. Он сделал прерывистый вдох, с трудом подняв голову. Он посмотрел на чудовище, стоящее перед ним на коленях, на явные признаки его капитуляции на фоне темных бинтов. Слабая, резкая ухмылка, бледная имитация его обычного снисходительного выражения, коснулась его губ. — Ну что ж, — пробормотал он, его голос был хриплым, прерывистым, совершенно не выдавая его попытки выглядеть безразличным. — Полагаю, вы достаточно хорошо рассмотрели его? Долгое мгновение Рерир молчал. Он просто смотрел, его единственный пурпурный глаз светился нечитаемой интенсивностью. Тишина была оружием, напрягающим и без того расшатанные нервы Флинса. Затем бинты сдвинулись. Скользкий, темный язык снова показался. Медленно, целенаправленно Рерир слизывал сперму со своих бинтов, проводя языком медленную, широкую дорожку прямо рядом с глазом, очищая следы оргазма Флинса с собственнической страстью, которая было страшнее любой угрозы. Он пробовал его на вкус, наслаждался им. По венам Флинса прокатилась новая волна жара, мощная и изнуряющая. У него перехватило дыхание. Насмешка была ошибкой. Она лишь подстегнула зверя. Прежде чем он успел что-либо осознать, Рерир двинулся. Он одним плавным движением выпрямился во весь свой устрашающий рост, увлекая за собой Флинса. С силой, которая была совершенно презрительна к силе самого Флинса, его резко развернуло, и он ударился лицом о грубо отесанный камень стены. От удара у него перехватило дыхание, щека заскребла по камню. Тяжелый ботинок впился ему в лодыжку с внутренней стороны, раздвигая ноги еще шире — насколько это было возможно, пока штаны были на ногах, — заставляя его принять более широкую, уязвимую позу. Он был прижат, обнажен сзади, его ягодицы выпячены. Рерир наклонился, его массивное тело прижалось к спине Флинса стеной удушающего жара. Его искаженный голос был низким, хриплым рокотом прямо в ухо Флинса, вибрация пробежала по его позвоночнику. — У тебя такой прекрасный голос, когда ты отпускаешь его, — голос звучал низко, проникновенно, словно касаясь его черепа. — Думаю, я бы хотел услышать его еще раз. Пока он говорил, Флинс почувствовал. Что-то невероятно твердое и толстое прижалось к ложбинке между ягодицами. Это было не колено. Это была не рука. Это был гребень из плоти и силы, твердая, раскаленная тяжесть, пульсирующая собственной жизнью. Это было намного, намного больше, чем любая часть тела мужчины должна быть. Осознание пришло с уверенностью, которая пробрала его до костей, с резким, первобытным ужасом, прорезавшим послеоргазменную дымку. В тот момент он понял, что ему конец. Рерир, казалось, почувствовал нарастающий ужас. Он поднял руку, его большая ладонь нежно раздвинула длинные пряди фиолетовых волос Флинса, откинув их через плечо, чтобы обнажить бледную, изящную линию его шеи. Флинс почувствовал горячее, влажное дыхание из-за бинтов, скользящее по его коже и вызывающее новую волну мурашек. Затем язык снова высунулся. Началось все с затылка, одно холодное, влажное касание, от которого он резко вздрогнул. Затем язык начал медленно скользить вниз по позвоночнику, каждый нервный узел был точкой предельной концентрации. Дыхание Флинса перехватило, тело все еще пульсировало от перенапряжения, каждое нервное окончание кричало. Пока язык продолжал спускаться, Рерир медленно, обдуманно снова опустился на колени позади него. Положение было мучительно знакомым, но намерение было ужасающе новым. Когда язык достиг верхней части его ягодиц, большие руки Рерира легли ему на бедра. Перевязанные руки — металлические когти, к счастью, все еще были втянуты — скользнули вниз, обхватив его ягодицы, и с твердым, неумолимым давлением раздвинули его ноги. Последняя связная мысль, которая пришла Флинсу в голову, была безмолвной, отчаянной мольбой. Нет, не там. Но Рерир был настойчив. Холодный, влажный кончик его языка коснулся тугого, сжатого кольца его входа. Флинса пронзила дрожь по всему телу, сдавленный крик вырвался сквозь зубы. Он все еще был скользким и ноющим после оргазма, его разум был раскаленным добела от чрезмерного возбуждения, и теперь еще и это… Язык начал медленно и тщательно обводить край, прежде чем осторожно надавить. Мышцы Флинса резко сжались, отчаянная, инстинктивная попытка отгородиться от вторжения. Из его горла вырвался прерывистый, жалкий звук, наполовину всхлип, наполовину рыдание, который был приглушен шершавым камнем. Его держали открытым, совершенно беззащитным, но чудовище позади него было терпеливо. Рерир не стал врываться силой. Он действовал методично. Широкий и невероятно скользкий язык ласкал тугое кольцо мышц, покрывая его своей странной, вязкой слюной. Звук был непристойным, влажным, плескающимся, эхом разносившимся в гнетущей тишине, каждый касание было обдуманным актом подготовки, захвата. Флинс чувствовал, как его собственное тело предает его, напряжение в этой чувствительной мышце начинает ослабевать против его воли, обусловленное переполняющим его удовольствием. Его раскрывали, готовили, и эта методичная терпеливость была страшнее любой грубой силы. Медленно, под этим скользким, влажным воздействием, его тело снова начало его подводить. Сжатые мышцы начали дрожать, расслабляться. Рерир почувствовал едва уловимое изменение, момент уступчивости, и он воспользовался им. Это был не резкий, жестокий толчок. Это было медленное, неумолимое скольжение. Острый кончик его языка переступил порог, а затем за ним последовала более толстая, упругая мышца, растягивая его, заполняя его дюйм за дюймом мучительной глубины. Из горла Флинса вырвался сдавленный, пронзительный звук. Это было ощущение, превосходящее все, что он мог себе представить. Это не была грубая сила члена или сдержанное давление пальцев. Это была живая, чувствующая мышца, мягкая, но упругая, наполняющая его пугающей уверенностью. Она кружилась, проникая глубже, ее текстура была одновременно гладкой и ребристой, воздействуя на чувствительные стенки внутри, изучая каждый контур, каждый скрытый нерв. Руки на его бедрах были железными тисками, удерживающими его на месте, заставляя его принять каждый дюйм. И тут он нашел это. Язык, с безошибочным инстинктом хищника, коснулся этого ключевого пучка нервов. Всё тело Флинса напряглось, из лёгких вырвался сдавленный вздох. Это было не нежное открытие; это была целенаправленная атака. Язык обвился вокруг этого места, потирая, надавливая, посылая ослепительный, шокирующий разряд чистого удовольствия прямо к основанию позвоночника. Это было слишком. Слишком, слишком. Его бёдра дёрнулись, отчаянное, непроизвольное движение, чтобы прижаться к источнику ощущения. Он больше не был хранителем, феей с огромной силой и дисциплиной. Он был просто телом, набором нервных окончаний, на которых играл, словно на тонко настроенном инструменте, чудовищный виртуоз. Язык проник глубже, чем когда-либо могли пальцы, его гибкость позволяла ему изгибаться и надавливать так, как это было анатомически невозможно для чего-либо ещё, стимулируя его под таким углом, что он был совершенно сражён. Но это продолжалось. Змеевидная мышца продолжала скользить всё глубже, её длина, казалось, бросала вызов всякой логике и физике. Казалось, будто Рерир разматывал внутри него что-то бесконечное, наполняя его до предела, растягивая изнутри. Удовольствие было настолько сильным, что превратилось в агонию, в раскалённую добела перегрузку, которая замыкала его мозг. Его ноги, и без того дрожавшие, начали подводить. Колени подкосились, и тело начало скользить по шероховатой поверхности стены, руки бесполезно царапали камень. Это было сбивчивое, отчаянное движение, тело разрывалось между попыткой убежать от всепоглощающего ощущения и попыткой догнать его, чтобы еще сильнее надавить на эту невозможную конечность. У него не было возможности принять решение. Руки, сжимавшие его бедра, впились с жестокой, неумолимой силой. Как только его колени вот-вот должны были коснуться земли, его оттащили от стены, лишив опоры. Рерир потянул его назад, заставляя согнуться в поясе, пока его туловище не стало параллельно земле, а руки не стали цепляться за прохладную землю. Он был сложен пополам, представляя собой гротескное изваяние, его лицо было обращено к пыльному полу, а ягодицы высоко подняты в воздух. Единственное, что удерживало его от того, чтобы рухнуть в кучу, — это сокрушительная хватка Рерира на его тазовых костях. Он был марионеткой, нити которой были перерезаны, и держался только на руках своего мучителя. И несмотря на всё это, язык всё ещё был там, зарытый невероятно глубоко, всё ещё кружился, всё ещё давил, всё ещё сводил его с ума, делая совершенно, необратимо безумным. Он был совершенно беззащитен, совершенно беспомощен и полностью, целиком во власти Грешника. Наслаждение было подобно приливной волне, неумолимой, карающей силе, которая затягивала его на дно. Разум Флинса исчез, растворившись в раскалённом добела статическом шуме чистых ощущений. Единственной реальностью была неввероятная, живая мышца, глубоко зарытая внутри него, обвивающаяся вокруг простаты с властным, разрушительным давлением. Он был на грани оргазма, отчаянного, унизительного нарастания с ужасающей скоростью. В тот самый момент, когда волна достигла своего пика, в тот самый момент, когда его вот-вот должен был настигнуть последний, неизбежный спазм, всё исчезло. Язык выскользнул одним длинным, скользким движением, звук был влажным, непристойным хлопком, эхом отдававшимся в внезапной, шокирующей пустоте. Потеря была физическим ударом, пустотой там, где раньше была невозможная полнота. Отчаянный, прерывистый стон вырвался из губ Флинса, звук чистого, животного разочарования. Его бёдра дёрнулись назад, бессознательная, жаждущая погоня за исчезнувшим удовольствием. Он хотел вернуть его. Боже, как же ему это было нужно. Сзади раздался низкий, искажённый смешок, звук которого вибрировал в руках, всё ещё сжимавших его бёдра. Это был звук чистого, торжествующего веселья, и он поразил Флинса, как физическая пощёчина. Жар, разлившийся по его лицу, не имел ничего общего с удовольствием, а был вызван глубоким, всепоглощающим унижением. Его поймали. Поймали на желании, на мольбе без слов, на погоне за прикосновением того самого чудовища, которого он должен был сдерживать. Он крепко зажмурил глаза, стиснув зубы от полного унижения. Пустота длилась недолго. Мгновение передышки было жестоко коротким. Два толстых, перевязанных пальца, тупые и настойчивые, надавили на его вход, все еще скользкие и влажные после проникновения языка. Они стали грубее, текстура грубой ткани создавала новое и поразительное трение о его чувствительную кожу. С твердым, целенаправленным толчком они скользнули внутрь. Флинс ахнул, выгнув спину, впиваясь ногтями в землю в поисках опоры. Пальцы были толще, чем язык, растягивая его по-новому, менее щадяще. Рерир пошевелился, его массивное тело наклонилось над согнутой фигурой Флинса. Его жар был словно гнетущее одеяло. Его горячее, влажное дыхание снова коснулось уха Флинса, а искаженный голос, похожий на хриплое мурлыканье, вибрировал прямо в его черепе. — Такой невероятно чувствительный… — прорычал Рерир, его пальцы зацепились за Флинса, медленно и властно, изгибаясь, словно призывая его и царапая его простату. Флинс вскрикнул резким, беспомощным звуком, его бедра дернулись навстречу проникающим пальцам. — И такой нетерпеливый тоже. Ты уже заскучал по мне, маленький хранитель? Пока он говорил, Флинс услышал еще один звук, слабый, но отчетливый, заглушавший его собственное прерывистое дыхание. Сухой, хриплый звук развязываемой толстой ткани, за которым последовал звук ослабляющихся бинтов. Его сердце бешено колотилось в ребрах, как у обезумевшей птицы, запертой в клетке. Затем последовало не прикосновение, а тяжесть. Тяжелое, пульсирующее тепло обрушилось на поясницу, прямо в изгибе позвоночника над бедрами. На долю секунды его перегруженный мозг воспринял это как руку, Рерир опирался на него всем своим весом, возможно, чтобы изменить положение или уравновесить себя. Но это было неправильно. Это было слишком плотным, слишком твёрдым. Это было слишком жаокл, излучая яркое, живое тепло, которое, казалось, пульсировало в такт вибрирующей пурпурной звезде где-то над ним. Оно слегка сдвинулось, произошло тяжёлое, мышечное подёргивание, и ужасающее, внушающее благоговение осознание обрушилось на него с силой физического удара. Это была не рука. Он повернул голову, его широко раскрытые, испуганные золотистые глаза пытались оглянуться через плечо. Он не мог разглядеть это ясно, не с этого ракурса, но видел достаточно. Он увидел основание, толщиной с его собственное предплечье, исчезающее в тени расстёгнутых штанов Рерира. Он увидел тёмную, фиолетовую кожу у основания, переходящую в градиент бледной кожи и неземного пурпурного цвета, испещрённую венами, которые, казалось, светились слабым внутренним светом, как и остальная часть тела, к которой оно было прикреплено. Он увидел его невероятные, невообразимые масштабы. Вес на его спине составлял лишь малую часть его общей длины. Новая волна ужаса, суровая и первобытная, захлестнула его, на мгновение затмив похоть. Его собирались разорвать на части. Это было невозможно. Он не мог этого вынести. Он не мог. Но Рерир был терпелив. Он позволил ужасающей тяжести своего члена лежать на спине Флинса, держа в постоянном предчувствии грядущего. Своеобразное чувство обладания. Он позволил Флинсу впитать в себя реальность происходящего, позволить панике, ужасу и болезненному, предательскому всплеску благоговения настояться в его душе. И все это время его пальцы продолжали свою неустанную работу. Он продолжал растягивать его, два пальца скрежетали внутри, раздвигая скользкие стенки его задницы, подготавливая его. Грубое, ритмичное давление на простату продолжалось, вырывая из него непроизвольные, прерывистые стоны, даже когда его разум кричал от ужаса. Его заставляли ждать, предвкушать великолепную, ужасную вещь, лежащую на его спине, быть растянутым и подготовленным к такому полному насилию, которое перепишет само его существо. Унижение разжигало в нем огонь, но отчаяние было еще сильнее. Клочок его непокорного разума начал пробиваться из пропасти. Он не позволит себе допустить этого. Он не будет безмозглым существом, выпрашивающим крохи удовольствия. Он собрал последние остатки сил, дрожащими руками упираясь в землю, пока ладони не нашли опору. Он поднялся, его тело кричало от протеста, пока он не оказался на четвереньках. Положение было не менее унизительным — штаны все еще были запутаны вокруг ботинок, задница все еще высоко поднята в воздух, — но теперь он поддерживал свой собственный вес. Это был жалкий клочок свободы, но он был его. Он сделал прерывистый вдох, повернув голову ровно настолько, чтобы испепелить чудовище взглядом. — И это… все? — прохрипел он, голос его был хриплым и дрожащим, насмешкой над его обычным резким тоном. — Признаюсь, я ожидал… большего. Я думал, что Грешник с вашей репутацией будет более… впечатляющим. Единственным ответом Рерира был низкий, гудящий звук, пронизывающий землю. Он принял вызов. Два пальца внутри Флинса замерли, а затем, с медленным, скрежещущим нажимом, к ним присоединился третий. Из горла Флинса вырвался хриплый крик. Огромный размер его пальцев был мучительным, намного больше, чем у любого смертного. Это было невыносимо, жестокое растяжение, словно его разрывало изнутри. Это было намного, намного сильнее всего, что он когда-либо испытывал раньше. Боль была острой, раскаленной добела, и на мгновение она полностью затмила удовольствие. Но затем пальцы снова начали двигаться, медленным, глубоким разминающим движением, и боль начала трансформироваться, растворяясь в этом ужасном, вызывающем привыкание удовольствии. И все же… этого было недостаточно. Это была лишь бледная имитация. Его разум теперь был запечатлен в образе, в ощущении той непосильной, тяжелой ноши, которая давила ему на спину. Его тело, измученное, как ему казалось до предела, теперь знало, что есть нечто большее. Намного большее. Ему это было необходимо. — Это наказание или обещание? — поддразнил он, в его голосе снова появилась прежняя резкость, хотя он по-прежнему был пронизан прерывистым, отчаянным дыханием. — Потому что это довольно неудачное исполнение и того, и другого. Прекратите... прекратите играть со мной и переходите к делу. — Терпение, хранитель, — прорычал Рерир низким и опасным голосом. — Я бы не хотел так скоро сломать свою новую игрушку. — Он был непреклонен, его ритм оставался неизменным, он намеревался как следует подготовить его, заставить его ждать. Но Флинс зашёл слишком далеко. Он рискнул, и теперь дилер разоблачал его блеф. — Или, может быть, — выплюнул Флинс, чувствуя уязвленную гордость, — ты просто не способен… Он не закончил фразу. Пальцы резко вырвали, оставив его в ужасающем, мучительно опустошённом состоянии. Внезапная пустота заставила его издать резкий крик протеста и ужаса. Игра окончена. Прежде чем он успел осознать потерю, руки Рерира уже были на нём, на этот раз не на бёдрах, а на ягодицах. С клинической, почти жестокой силой он раздвинул его, широко раскрыв их для осмотра. Прохладный ночной воздух обдал его обнажённый, скользкий вход, и он сильно содрогнулся. Рерир наклонился ближе, его единственный глаз, словно светящийся пурпурный шар, внимательно изучал свою работу. Он знал с гнетущей уверенностью, что этого недостаточно. Подготовка была любезностью, а не гарантией комфорта. Затем его охватило ощущение, которого он никак не мог предвидеть. Он не видел его, только чувствовал: внезапный поток холодной, густой жидкости, скопившейся у его входа. Рерир только что плюнул в него, большой, вязкий комок слюны, который был шокирующе холодным на его разгоряченной коже. Этот акт был настолько первобытным, настолько бесчеловечным, что перехватил дыхание. Прежде чем он успел отреагировать, пальцы Рерира снова оказались там, уже не дразня, а втирая холодную слюну внутрь несколькими быстрыми, эффективными толчками. Это была последняя, ​​формальная смазка, знак того, что всякая притворная нежность исчезла. Затем тяжесть на его спине исчезла. Он услышал скрежет тяжелого ботинка по земляному полу, шорох толстой ткани. Огромное тело Рерира сдвинулось, заслонив тот скудный окружающий свет, отбросив Флинса в глубокую, удушающую тень. Жар, исходящий от его тела, был ощутимой силой, физическим давлением, которое полностью окутало его. Вот и всё. Игры закончились. Дразнить было покончено. И он почувствовал. Тяжелое, грубое давление коснулось его истерзанного входа. Это было совсем не похоже на острый, любопытный кончик языка или тупость пальцев. Это была твердая, непреклонная реальность. Головка члена Рерира, невероятно толстая и горячая, прижималась к нему, требуя проникновения. Её огромный диаметр был ужасающим заявлением о намерениях. Из него вырвался сдавленный, панический звук, и его тело инстинктивно попыталось сжаться, отстраниться, отрицать неоспоримое. Это было бесполезно. Руки Рерира снова вцепились ему в бедра, железной хваткой, исключавшей любую возможность побега. Он был зафиксирован, удержан на месте в ожидании грядущего насилия. — Не сопротивляйся, хранитель, — голос Рерира был низким, гортанным рычанием, которое вызывало леденящий ужас. — Ты сам этого хотел. И затем последовал толчок. Из самых глубин его души вырвался хриплый, надрывный звук, пронзивший ночной воздух. Это была чистая, ничем не разбавленная боль. Ощущение было похоже на разрыв на две части, жестокое, разрывающее чувство, когда толстая головка пробивалась сквозь кольцо мышц, которое он так тщательно растянул. Этого было недостаточно. Подготовки было явно недостаточно. Слезы от невыносимого, мучительного давления навернулись на глаза, размывая земляной пол под ним в бессмысленное пятно. Его руки впились в землю, костяшки пальцев побелели, все тело склонилось под медленным, неумолимым вторжением. Рерир не остановился. Он не колебался. Он двигался медленно, размеренно и обдуманно, его бедра надавливали вперед с абсолютной силой. Флинс чувствовал каждый сантиметр его проникновения. Он чувствовал, как кожа растягивается до предела, как толстые, пульсирующие вены, образующие складки на стволе, царапают его чувствительные внутренние стенки, создавая трение, которое было одновременно мучительным и, к его глубокому ужасу, приятным. Его наполняли, занимали, завладевали таким образом, что казалось, будто его атомы смещаются. Монстр замер, погруженный всего на несколько сантиметров, но чувство полноты уже было невыносимым, давление, исходящее от его тела до самого горла. Он был пронзен, крепко удерживаемый железной хваткой на бедрах и живым столбом плоти, растягивающим его изнутри наружу. Он чувствовал медленный, тяжелый пульс члена Рерира глубоко внутри себя, ровное, ритмичное биение, которое ощущалось как второе, чуждое сердцебиение, заменившее его собственное. Он опустил голову, тяжело дыша, рыдая, слюна и слезы капали на землю. Боль была как бушующий огонь, но под ним начинало тлеть темное, коварное наслаждение. Давление на простату перестало быть просто дразнением; это стало постоянной, твердой, всепоглощающей реальностью. Его тело дрожало неконтролируемо, не только от боли или страха, но и от нарастающего, предательского экстаза, который накапливался в глубине его живота. Рерир снова наклонился вперед, прижавшись грудью к спине Флинса, его рот снова оказался у его уха. Его голос был горячим, искаженным шепотом, последним гвоздем в гроб его сопротивления. — Вот, — прорычал он, и этот звук вибрацией, словно копье, пронзил всё тело Флинса. — Теперь мы можем начать. Не было времени собраться с силами, не было ни мгновения, чтобы восстановить остатки своего разрушенного самообладания. Прежде чем слова дошли до него, Рерир двинулся. Это был не толчок; это было последнее, жестокое, всепоглощающее вторжение. Одним невероятно мощным толчком бёдер он вонзил оставшуюся часть своего члена. Звук, вырвавшийся из Флинса, был нечеловеческим. Это был сдавленный, гортанный звук, отчасти крик, отчасти всхлип, шум, вырванный из абсолютного предела того, что может выдержать тело. Ощущение было неописуемым, катастрофическое событие, происходящее в пределах его собственной плоти. Его больше не растягивали; его захватывали, покоряли, его внутреннее тело насильно перестраивали, чтобы вместить невозможную массу Грешника. Головка члена, сама по себе являвшаяся источником мучений, скользнула мимо его простаты, полностью поглотив её своей огромной толщиной, и продолжила своё неумолимое движение вглубь, толкая, смещая, заполняя пустоту, о существовании которой он даже не подозревал. Он чувствовал это, ужасающее, твердое давление высоко в нижней части живота, словно оно пыталось пробить его насквозь. Агония была настолько глубокой, настолько абсолютной, что его тело просто не выдержало. Его руки, дрожавшие от напряжения, полностью подкосились. Он рухнул вперёд, тяжело ударившись головой о собственные предплечья, щека впилась вгрязь. Он был словно сломанная арка, совершенно побеждённый, его тело удерживалось в этом непристойном, согнутом положении лишь чудовищным членом, пронзившим его сзади. Его захлестнула волна головокружения, перед глазами всё затуманилось. Сквозь пелену боли и слёз его охватило ужасающее любопытство, потребность увидеть доказательство собственного насилия. Он заставил свои затуманенные глаза сфокусироваться, посмотреть вниз, мимо груди, на живот. И он увидел это. Чуть ниже пупка его собственная бледная, натянутая кожа была искажена. Там был отчетливый, плотный бугорок, твердый гребень, давящий изнутри. Это был он. Это был Рерир, внутри него, так глубоко и так плотно, что кончик его члена отчетливо прижимался к животу изнутри. Это зрелище было настолько в корне неправильным, настолько гротескно интимным, что его захлестнула новая волна ужаса и болезненного, извращенного трепета. Он был оболочкой. Сосудом. Он был настолько основательно наполнен, что следы были видны снаружи. Словно добавляя последний, губительный слой к его унижению, его собственный член, бесполезно направленный в землю, сделал жалкий, предательский рывок, выпустив прозрачную каплю предсеменной жидкости на землю. Его тело праздновало собственное разрушение. Как раз в тот момент, когда его разум начал рушиться под тяжестью этого осознания, давление на его бедра изменилось. Острая, жгучая боль пронзила глубокую и растягивающую. Он вскрикнул, издав резкий, испуганный звук, почувствовав, как точки давления впиваются в его плоть. Контроль Рерира, наконец, ужасающе ослабел. Когти, когда-то втянутые, выскочили наружу, острые кончики впились в мягкую плоть его бедер. Они не прорвали кожу, последняя, ​​отчаянная нить сдерживания Грешника осталась нетронутой, но они впились достаточно глубоко, чтобы стать клеймом собственности, диким, болезненным якорем, удерживающим его на месте. Огромная голова Рерира склонилась над ним, его самообладание было сломлено. Медленное, искаженное дыхание превратилось в серию резких, прерывистых хрипов, которые, горячие и влажные, прижимались к затылку Флинса. В его груди раздавался низкий, гортанный звук, звук хищника, чье терпение наконец иссякло. Его рассудок явно покинул его, сменившись первобытной, необузданной потребностью. Затем он начал двигаться. Началось это с медленного, глубокого покачивания, едва осознаваемого движения бедрами. Это еще не был толчок, а скорее скрежет, властное движение, словно Рерир испытывал абсолютные пределы тела под собой, чувствуя каждый сантиметр невероятно узкого канала, который он создал. С каждым медленным, глубоким вращением головка его члена терлась о внутренности Флинса, когти на его бедрах впивались все глубже, а дыхание в его ухе становилось все более неистовым. Флинс был в ловушке, каждое малейшее движение вызывало новую волну мучительного, вызывающего привыкание трения по всей длине пронзенного места. Боль была постоянным, ревущим огнем, но удовольствие было темным, коварным ядом, проникающим в его кровь, превращая его ужас в болезненное и извращенное желание. Его разум был полем битвы, его гордость и ужас боролись с первобытной, телесной потребностью, которая быстро набирала силу. И тогда его тело сделало свой выбор. Медленным, настойчивым толчком Рерира головка его члена с разрушительной точностью коснулась внутреннего узла нервов. Из Флинса вырвался прерывистый, беспомощный стон, и его бедра, действуя под влиянием собственного извращенного инстинкта, слегка, непроизвольно дернулись назад. Это было едва заметное движение, крошечный, нуждающийся толчок против подавляющей полноты, безмолвная, отчаянная мольба о большем. Этого приглашения было достаточно для Рерира. Медленное, гортанное рычание в его груди усилилось, последние остатки сдерживания хрустнули, словно сухая веточка. Флинс почувствовал, как изменилось все тело чудовища. Все мысли о нежности, о тщательной подготовке были полностью сожжены взрывом чистой, хищной похоти. Грудь Рерира опустилась на спину Флинса, прижимая его к собственным предплечьям, его огромный вес и жар были словно удушающее одеяло. Одна из когтистых рук ослабила свою карающую хватку на его бедре. На ужасающее, заставляющее сердце замереть мгновение Флинс подумал, что его могут отпустить, но реальность была бесконечно хуже. Рука обвилась вокруг его узкой талии, грубые бинты царапали его чувствительную кожу, пока не нашла то, что искала. Большая, перевязанная ладонь прижалась к его нижней части живота, прямо над непристойным, твердым бугорком собственного члена Рерира, выпирающим изнутри. И тут Рерир сжал. Он надавил на выпуклость, вдавливая головку своего члена еще глубже, втирая ее в самые верхние, самые сокровенные части тела Флинса. Ощущение было ослепительно белым, раскаленным, как сверхновая звезда. Это было настолько сильное наслаждение, что его нельзя было отличить от боли, прямая, физическая связь между рукой Грешника на его груди и членом на спине. Из его горла вырвался грубый, пронзительный крик чистого, ничем не разбавленного экстаза. Он почувствовал, как Рерир вздрогнул у него за спиной, гортанный стон пробежал по всему его телу. Монстр питался его реакцией, вид и ощущение его собственного насилия, явившегося ему, приводили его в неистовство. После этого общего, катастрофического толчка началось настоящее разрушение. Больше не было трения, не было медленного вращения. Был только жестокий, поршневый ритм. Рерир начал вбиваться в него, каждый толчок был глубоким, сокрушительным ударом, выбивавшим воздух из его легких и сотрясавшим его до самых костей. Когти на его бедре впивались глубже, его рука на животе Флинса удерживала его прижатым и выгнутым, идеальным местом для карающей атаки Грешника. Влажный, шлепающий звук их сталкивающихся тел эхом разносился в гнетущей тишине, тошнотворно интимная симфония разрушения. Разум Флинса исчез, был стерт. Он был ничем иным, как ощущением, ничем иным, как жестоким, ритмичным вторжением, которое систематически уничтожало его и перестраивало во что-то новое, что существовало только для того, чтобы терпеть это. Он больше не боролся с этим, он гнался за этим. С каждым сокрушительным толчком его бедра откидывались назад, встречая атаку с отчаянной, неистовой энергией, а его прерывистые крики и стоны были постоянной, бездыханной чередой удовольствия и боли. Он был близок. Ужасно близок. Наслаждение сжималось в его животе, образуя тугой, взрывной узел, который вот-вот должен был взорваться. Он чувствовал, как нарастает финальное, содрогающееся возбуждение, отчаянная борьба за кульминация. Рерир тоже это чувствовал. Как раз когда волна вот-вот должна была достичь кульминации, его рука оторвалась от живота Флинса. Она скользнула вниз по его дрожащему телу, медленное, размеренное прикосновение, резко контрастирующее с жестоким вторжением, все еще терзавшим его сзади. Дыхание Флинса перехватило, разум был в тумане. Большая, перевязанная рука обхватила основание его собственного члена, хватка была одновременно собственнической и нежной. Затем Рерир медленно провел большим пальцем по всей длине ствола. Весь мир Флинса сузился до одной точки соприкосновения. Самый кончик когтя Рерира, острый и холодный как лед, надавил прямо на сверхчувствительную щель у головки его члена. Это было уже слишком. Сочетание жестокого, глубокого проникновения, подавляющей полноты и той единственной, острой, изысканной точки давления стало последним, сокрушительным толчком. Вся борьба, вся неистовая энергия растворились в одно мгновение. Из его губ вырвался долгий, содрогающийся крик, тело напряглось, спина яростно выгнулась навстречу груди Рерира. Кульминация пронзила его, яростный, всепоглощающий судорожный толчок, который был не столько освобождением, сколько изгнанием его внутренних грехов. Горячие, густые струи спермы бесполезно брызнули на грязь и его собственное предплечье, его зрение затуманилось в пламени чистого, мучительного наслаждения. Он был сломлен, измучен, дрожащая, бесформенная груда костлявой массы, насаженная на того, кто его погубил. Остатки возбуждения все еще сотрясали его сверхчувствительное тело, мышцы подергивались и спазмировали от силы разрядки. Он был пуст, истощен, ему нечего было отдать. Но Рерир продолжал дальше. Он не сбавил темп. Он не останавился. Наоборот, темп Грешника усилился, каждый жестокий, глубокий толчок был мучительным напоминанием о том, что разрядка Флинса для него совершенно не имела значения. Речь больше не шла о наслаждении. Непрерывное, неустанное биение по его израненным, поослеоргазменным нервам было новой и изысканной формой пытки. Каждый удар посылал разряд грубого, раздражающего статического электричества по его измученному телу, трение причиняло мучительную боль его сверхчувствительной плоти. Его разум, словно далекое, мерцающее пламя свечи, кричал, чтобы все прекратилось. Однако его тело представляло собой предательский хаос противоречивых сигналов. В бедрах зародилось слабое, отчаянное извивание, жалкая попытка вырваться из источника подавляющего ощущения. Это не было сознательным актом неповиновения; это был инстинктивный вздох тела, которое доведено до предела своих возможностей, отчаянная попытка вырваться из неумолимой, мучительной чрезмерной стимуляции. Рерир чувствовал эту жалкую борьбу, слабую попытку побега, и это, казалось, забавляло его. Тяжесть его груди спала со спины Флинса. Внезапное отсутствие давления дезориентировало его, оставляя ощущение странной уязвимости, удерживаемой лишь чудовищным отростком, все еще до конца погруженным в него. Когтистая рука на его бедре ослабила хватку. На одну мимолетную, глупую микросекунду вспыхнула искорка надежды — надежды на пощаду, на передышку. Она погасла в одно мгновение. Большая, перевязанная рука вонзилась в его влажные от пота индиговые волосы, запутавшись в прядях на затылке и сжавшись в кулак. Резкий, жестокий рывок отбросил его голову назад, заставив шею болезненно выгнуться. Он был крепко удерживаем, контролируемый двумя самыми примитивными точками соприкосновения: членом, пронзающим его тело, и рукой, сжимающей его волосы, превращая его в марионетку для жестокого театра Грешника. Жестокий, глубокий темп не ослабевал. Более того, новый ракурс, новое положение позволили Рериру проникать еще глубже, каждый толчок был тошнотворно мощным ударом, который, казалось, пытался разорвать его надвое. Его вбивали в самую землю, голову сжимали в тиски, вынуждая терпеть. Затем горячее, искаженное дыхание снова коснулось его уха, прелюдия к последнему, словесному издевательству. Голос Рерира был низким, хриплым мурлыканьем, звуком чистой, торжествующей жестокости, который вибрировал прямо в его черепе. — Уже закончил, маленький хранитель? — насмехался он, его голос был ядовитым шепотом в ухо Флинса. — Ты кончаешь на землю после одного прикосновения. Такой хрупкий. Такой быстро ломающийся. — Он подчеркнул это заявление особенно глубоким, карающим толчком, который вырвал из горла Флинса сдавленный всхлип. Рерир легонько дернул его за волосы, заставляя откинуть голову еще дальше назад, чтобы тот услышал каждое унизительное слово. — Кажется, ты сомневался, произведу ли я… впечатление, — продолжил монстр, в его тоне сквозила насмешка. — Скажи мне сейчас, когда я держу тебя за волосы и трахаю тебя в грязи… когда ты дергаешься и кричишь от удовольствия, которое ты больше не можешь выносить… достаточно ли я для тебя впечатляющий? Насмешка была физическим ударом, словно осколок льда вонзился ему прямо в ухо. Это было словесное подтверждение его полного и абсолютного провала, насмешливая эпитафия, высеченная на надгробном камне его гордыни. Каждая частичка существа Флинса, столетия дисциплины и ядро ​​его непокорной природы фейри, кричали ему, чтобы он выплюнул что-нибудь в ответ, чтобы найти какое-нибудь последнее, острое слово, чтобы ранить чудовище. Но слов не последовало. С его губ сорвался лишь надломленный, жалобный звук, жалкий всхлип существа, доведенного до предела своих возможностей, так что язык перестал существовать. Он попытался повернуть голову, отчаянно, инстинктивно пытаясь спрятать лицо в грязи, чтобы не дать Грешнику увидеть его полное падение. Кулак в его волосах резко сжался, отдернув голову назад с резким, мучительным треском шеи. Мир захлестнула новая волна боли. Одновременно бедра Рерира резко рванулись вперед с глубоким, сокрушительным толчком, который достиг дна с тошнотворным, пронизывающим до костей ударом. Казалось, будто его внутренние органы перестраиваются. — Я тебя не слышу, — голос Рерира был низким, хищным рычанием, лишенным прежнего веселья. Это был чистый, требовательный приказ. — Я задал тебе вопрос, хранитель. И ты ответишь мне. Ещё один удар, на этот раз сильнее, впечатал лицо Флинса в грязь, и прижал его бедра к холодной земле. Когти на другом бедре впились глубже, угрожая прорвать кожу. Боль была ослепительно белым светом, но именно унижение, полное лишение его воли, окончательно сломили его. Из его горла вырвалось одно-единственное, обрывочное слово, звук настолько надломленный и грубый, что его едва можно было распознать как речь. ...Да. Это было призрачное слово, сдавленный, покорный шёпот, который тут же поглотила ночь. Но Рерир услышал его. Из груди Грешника вырвался гортанный, торжествующий гул, звук чистой, первобытной победы, эхом отразившийся от сломанных столбов мертвого пейзажа. Это слово было ключом, последним замком на душе Флинса, и его только что повернули. Последняя нить самоконтроля Рерира, тонкая, изношенная нить, удерживающая хоть что-то похожее на здравомыслие, оборвалась. Железная хватка на его волосах ослабла. Голова Флинса упала вперед под мертвым весом, щека с глухим стуком откинулась назад на предплечья в грязи. Кратковременное, резкое снятие напряжения в шее тут же сменилось новым, еще более ужасающим ощущением давления. Другая рука Рерира оторвалась от бедра и присоединилась к первой, обе массивные, когтистые руки теперь обхватили его талию, почти полностью обхватив ее, впиваясь с властной, жестокой силой. Он был готов. Он был зафиксирован. И это разрушение, которое и без того было жестоким, вступило в новую, ужасающую фазу. Речь шла уже не о ритме, а об уничтожении. Темп превратился в неистовый, отчаянный, сокрушительно безумный. Рерир трахал его с грубым, бездумным отчаянием, каждый удар был жестоким, глубоким шоком, грозившим разорвать его на части. Флинс больше не был участником, по своей воле или нет. Он был объектом, секс-игрушкой, используемой с дикой, целенаправленной интенсивностью. Мир растворился в размытом пятне карающих ударов, укусов когтей, влажного, шлепающего звука плоти и рева в его собственных ушах. Его вбивали в землю, били снова и снова, его тело было беспомощным сосудом для нарастающего оргазма Грешника. Его организм, уже перегруженный и истощенный, больше не мог выдержать. Непрекращающиеся, жестокие удары по его израненной, чрезмерно чувствительной простате в сочетании с мучительным, невыносимым наполнением вызвали окончательный, катастрофический сбой. Не было ни нарастания, ни экстатического прилива. Это был просто спазм всего тела, разрушенный оргазм, больше похожий на припадок. Его спина резко выгнулась, из горла вырвался сдавленный, прерывистый крик, когда его тело содрогалось вокруг чудовищного члена, все еще вбивавшегося в него. Последний, жалкий выброс спермы, тонкой и водянистой, вырвался из его измученного члена, последнее, унизительное свидетельство его полного истощения. Беспомощный, сжимающий спазм внутренних стенок вокруг члена Рерира стал последним толчком. Из горла Грешника вырвался совершенно нечеловеческий звук, глубокий, гортанный рев чистого, животного освобождения. Он в последний раз вонзился в Флинса, нанеся последний, жестокий удар, который пронзил его до самого основания и прижал к земле. А потом он кончил. Это была не разрядка; это был потоп. Из него хлынул бурный, расплавленный поток жидкости, затопив внутренности Флинса резким, обжигающим жаром. Казалось, это было бесконечно. Он чувствовал мощные, ритмичные сокращения члена Рерира, который продолжал вливать в него порцию за порцией, наполняя его до предела, словно неисчерпаемый запас семени. Это было ощущение переполненности, горячая, всеобъемлющая тяжесть, осевшая глубоко в его животе, кощунственное таинство, клеймящее его изнутри. С последним, содрогающимся стоном монстр рухнул. Его огромная тяжесть обрушилась на гораздо меньшее тело Флинса, удушающее, сокрушительное покрывало из горячей, пропитанной потом плоти и бинтов. Флинс был прижат к земле, зажат под Грешником, его лицо было вдавлено в грязь, единственным звуком было прерывистое, хриплое дыхание зверя в изгибе его шеи. Долгое молчаливое мгновение они оставались в таком положении, две фигуры, сцепленные в руинах, одна победоносная и измученная, другая просто… уничтоженная. Постепенно безумие начало утихать. Хриплое дыхание Рерира сменилось глубоким прерывистым вздохом. Когти на его бедрах втянулись, оставив после себя глубокие, ярко-красные полумесяцы, которые наверняка оставят синяки. Затем, с мучительной медлительностью, Рерир начал выходить. Ощущение было настоящим адом. Извлечение было медленным, мучительным скрежетом, толстый, ребристый стержень волочился по его израненным, распухшим внутренностям. Флинс, погруженный в бредовое, послеоргазменное состояние, почувствовал потерю этой невероятной, мучительной полноты, и из него вырвался жалкий, инстинктивный стон. Его бедра слабо, непроизвольно оттолкнулись назад, его тело, теперь совершенно изуродованное и униженное, гналось за тем самым, что его разрушило. Но его уже не было. Весь чудовищный член выскользнул наружу, головка выскочила с влажным, последним хлюпающим звуком. Внезапная, шокирующая пустота стала физическим ударом, холодной, зияющей пустотой там, где раньше была всепоглощающая, мучительная полнота. Его захлестнули волна тошноты и глубокое, проникающее в душу чувство утраты. Он рухнул, превратившись в безжизненную, брошенную кучу на земле, его ноги дрожали так сильно, что он даже не пытался свести их вместе. Он был в ужасном состоянии, в руинах из рваной одежды и грязи, его бледная кожа резко выделялась на фоне темной земли, испещренная остывающими жидкостями и начинающимися темными синяками. Сквозь дымку он услышал движение. Скрежет тяжелых ботинок по камню. Шорох толстой ткани и слабый, сухой звук завязываемых бинтов. Рерир удалялся, приводя себя в порядок, собирая себя по кусочкам, как будто ничего не произошло. Как будто он только что не разорвал Флинс на части, телом и душой. Шаги становились все тише. Он уходил. Волна стыда, настолько глубокая, что превратилась в физическую агонию, захлестнула его. Это было жгучее, обжигающее чувство, которое жгло глаза и сдавливало горло. Его использовали, сломали, и теперь его оставляют здесь, на земле, грязным секретом, который забудут в руинах. Но под стыдом что-то еще, что-то еще более жалкое и ужасное, сжималось в его животе. Одиночество. Внезапное, полное отсутствие этого чудовищного, всепоглощающего присутствия было новым видом боли, безмолвной, кричащей пустотой там, где раньше бушевал адский огонь. Его тело, столь тщательно захваченное, жаждало возвращения своего победителя. Он крепко зажмурил глаза, и одна горячая слеза скользнула по грязи на его щеке. Он будет лежать здесь, пока не сможет пошевелиться, а потом найдёт свою одежду и сделает вид, что этого никогда не было. Шаги остановились. На мгновение воцарилась тишина. Затем они снова двинулись. Не удаляясь, а возвращаясь. Медленные, размеренные, неторопливые шаги. Сердце Флинса, которое начало замедляться, превращаясь в глухой, измученный стук, снова заколотилось в ребрах. Новый всплеск ужаса, холодный и резкий, пронзил его измученную пелену. Он вернулся. Для еще одного раунда? Закончить начатое? Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, слишком слаб, чтобы даже отползти. Массивные темные сапоги остановились прямо у его головы. Флинс не двигался, не дышал, его щека все еще была прижата к земле. Он чувствовал запах озона и необузданной силы, исходившей от Грешника, запах, теперь неразрывно связанный с его собственным унижением. Рерир медленно опустился на колени. Движение было сдержанным, даже грациозным, резко контрастирующим с неистовым, животным существом, каким он был всего несколько мгновений назад. Безумие снова было сдержано, взято под контроль, что каким-то образом еще больше пугало. Краем глаза Флинс увидел большую, перевязанную руку. Флинс резко вздрогнул, дрожа всем телом, готовясь к удару, к чему угодно. Вместо этого он почувствовал прикосновение. Крупные, перевязанные бинтами пальцы, на удивление нежные, схватили его челюсть. Этот жест был настолько пугающе нежным, настолько совершенно несовместимым с жестоким миром, который он только что пережил, что заставило его вздрогнуть сильнее, чем от удара. Медленно, неумолимо, Рерир поднял голову, заставляя его посмотреть. Зрение было затуманено непролитыми слезами и извращенностью, но он увидел его. Рерир стоял перед ним на коленях, словно гора. Его единственный пурпурный глаз светился нечитаемым спокойствием. А другой рукой, плавно сжимая, он держал копье самого Флинса. Кровь застыла у него в жилах. Это был конец. Последнее унижение. Быть убитым собственным оружием, символом долга и положения. Он посмотрел на знакомую серебряную филигрань, на холодный острый кончик копья, и закрыл глаза, ожидая. Но решающего удара так и не последовало. — Ты всё ещё мой хранитель, — голос Рерира был тихим, низким рокотом, лишённым прежней ярости и насмешки. Это был простая констатация факта. — Долг, к которому ты, кажется, относишься так серьезно. Глаза Флинса резко распахнулись. Он завороженно наблюдал, как другая рука Рерира потянулась к концу копья. Осторожным, почти благоговейным прикосновением его перевязанные пальцы расстегнули застежку, отстегнув богато украшенную серебряную лампу. Мягкое внутреннее свечение сердца нежно пульсировало в сгущающейся темноте. Освободив лампу, Рерир крепче сжал копье. Он поднял его и одним мощным движением вонзил глубоко в земляной пол рядом с головой Флинса. Копье стояло там, суровый, пустой памятник. Оружие было отброшено. Долг оставался. Затем Рерир протянул ему лампу. Она свисала с цепочки, ее мягкий свет мерцал на грязном, залитом слезами лице Флинса. — Возьми, — тихо приказал Рерир. Рука Флинса была невероятно тяжелой, но он заставил себя двигаться. Его дрожащие, грязные пальцы неуклюже сжимали прохладное, гладкое стекло лампы. Ее тяжесть была одновременно привычным утешением и при этом новой, захватывающей ношей. Рука Рерира все еще обхватывала его челюсть, большой палец нежно поглаживал скулу, изображая гротескную пародию на привязанность. Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщического, интимного шепота. — Подержи. Почувствуй моё сердце. Почувствуй, что ты только что со мной сделал. Глаза Флинса расширились, когда он сосредоточил взгляд на лампе. Твердый, мягкий пульс, который он знал десятилетиями, исчез. На его месте раздался бешеный, стучащий ритм, дикий, хаотичный, отражающий бешеное биение его собственного сердца всего несколько мгновений назад. Это был звук зверя, все еще пульсирующего от предвкушения охоты, сердце, все еще бешено колотящееся от напряжения и экстаза. Это было доказательство. Неоспоримое, физическое доказательство потери контроля Грешником, потери контроля, которую он, Флинс, спровоцировал, а затем поддался ему. Рерир держал его там долгое время, заставляя почувствовать это, впитать в себя всю правду. Затем его рука отдернулась. Он поднялся одним плавным движением, возвышаясь над израненным телом своего хранителя. Он поправил последние бинты, совершив последний, успокаивающий жест. Он повернулся, чтобы уйти, его массивная фигура выделялась силуэтом на фоне потемневших сумерек. Перед тем как раствориться в тени, он остановился, в последний раз оглянувшись через плечо. Его единственный пурпурный глаз сверкнул в темноте, словно последний, жгучий след на душе Флинса. — Береги его, маленький хранитель, — крикнул он, даже не потрудившись оглянуться. — Теперь оно бьется только для тебя.