golden hour pt 3 (in your fantasy: drabbles edition)

Когда Бог делал Юнхо, то, наверное, что-то напутал — не критично, так, что если не смотреть слишком близко, то ничего и не заметишь. Но так вышло, что Минги смотрит: все огрехи ему известны, и ему голову сносит от всех противоречий, из которых Юнхо соткан. Он так настаивает на скромности и благочестии, что когда выпускает наружу свою натуру, это ощущается, как пощечина. Юнхо очень хорошо притворяется — смущается, где надо, плечи горбит, пытаясь меньше казаться, краснеет так убедительно, что даже мысль о том, что он может быть неприличным кажется ужасающим святотатством. А потом Юнхо вцепляется себе в шею, запрокидывая голову, глаза закатывая, языком по нижней губе ведет, наслаждаясь тем, что смотрят на него сотни людей, если не тысячи, и все, о чем Минги может думать, когда такое видит — грязнее этого человека ему никто не встречался. Об этом думает Минги — Минги, облизывающий на сцене пальцы, привыкший обнажаться, чьи бедра для фантазии ничего не оставляют, когда он дает им волю. Минги, который рядом с Юнхо себя иногда чувствует святым. Конечно, он святой. Он задремывает на диване в гостиной Юнхо, а когда открывает глаза, разбуженный щелчками камеры, впервые видит, как Юнхо делает свои селки, которые, если честно, всегда дурно пахли. Юнхо сидит перед зеркалом, направив на себя свет настольной лампы, лицо под него подставляет, льнет к себе пальцами. Следит за своим отражением неотрывно, даже когда прикусывает губы, чтобы они выглядели припухшими, языком проводит, смачивая, блеска добавляя. Приоткрывает рот, выдыхая, выпрямляет плечи, выделяя торчащую над воротом рубашки шею. Смотрит снизу вверх на себя же своими невозможными черными глазами, чуть прикрыв веки, пальцами ведет по горлу, застревает на подбородке. Юнхо дышит ровно, но его движения напоминают танец, а кончики ушей расцветают красным — люди думают, от смущения, но Минги знает лучше. Юнхо касается губы кончиком пальца, закрывая глаза, поворачивает голову, создавая идеальную композицию из линий, составляющих его лицо. Запускает пальцы внутрь, прижимая язык, не закрывая рта, и не перестает снимать ни на мгновение. Он выглядит, как дьявол, когда выгибает шею и открывает рот шире, подставляя себя под свет, а потом распахивает глаза и встречается с Минги взглядом в зеркале. Минги сглатывает, когда Юнхо медленно вытаскивает пальцы, оттягивая губу, ведет влажными кончиками вниз, расчерчивая слюной свою светящуюся в полумраке кожу. Юнхо ничего не говорит. Минги ничего не говорит тоже. Что тут говорить, если он ни на одно фото Юнхо теперь не может смотреть нормально, не вздрагивая от накатывающего возбуждения? Юнхо делится снимками в групповом чате, просит помочь выбрать, и они все невинные до одури, но Минги видит его взгляд, и Минги видит его розоватые уши, кончики зубов, заметные между приоткрытых губ, и думать может только о том, как Юнхо себя фотографировал. Как объект искусства, как самое грязное порно, наслаждаясь собой до одури, возбуждаясь от себя — и это медленно сводит Минги с ума. Его не трогают больше ничьи тела, ничьи зазывные движения, ничья натянутая на мышцах обнаженная кожа — они кажутся тусклыми и нелепыми на фоне фото Юнхо, оттягивающего ворот своей футболки, показывая ключицу. Конечно, он святой. Ему ничего не хочется так, как упасть перед Юнхо на колени, вцепиться в его бедра и смотреть жадно, как он бесстыдно собой любуется. Но он этого не делает. Но пишет однажды — пришли мне остальные тоже, и Юнхо долго молчит, оставляя его сообщения висеть прочитанными, доводя Минги почти до трясучки, а потом скидывает ему еще десять фото, и святым Минги быть перестает. На одном из снимков даже глаз Юнхо не видно, только губы, изгиб шеи, обнаженные плечи, и он родинок своих касается, и глядя на это фото Минги и кончает, переставая сопротивляться. Он шлет Юнхо ответный снимок, где облизывает свои перепачканные пальцы, а тот в ответ присылает довольные смеющиеся смайлы. Они не говорят об этом. Минги просто сидит рядом с ним на съемке интервью и с трудом не смотрит на его руки, прилипающие к лицу чаще, чем это необходимо, потому что он видел за час до этого, как делали они это совершенно с другим подтекстом. Они не говорят об этом. Юнхо просто уголком губы дергает в ухмылке, замечая, что Минги и половины своего ужина не съел, потому что у него опять расстегнута эта одна блядская пуговица на этой чертовой обтягивающей футболке поло, и это куда важнее, чем еда в его тарелке. Они не говорят об этом. Минги просто приходит к нему однажды сразу после того, как его телефон взрывается уже привычным огромным количеством уведомлений — Юнхо никогда не присылает одно фото, нет, он мучает Минги сразу десятью или больше. Юнхо сидит на краю кровати, слегка раздвинув ноги, Минги садится на полу напротив и даже его не касается, просто смотрит жадно, как Юнхо сам себя трогает, не отрывая от него взгляда. Это красиво до безумия — Юнхо не расстегивает рубашку до конца, просто скользит пальцами под нее, и Минги видит как напрягается его живот, как торчат сквозь белую ткань соски, которые хочется вот так вот через рубашку прикусить, обхватить губами. Юнхо такой чувствительный сейчас, что вздрагивает от малейшей стимуляции, но еще больше — от того, что Минги смотрит. Они не говорят — Юнхо просто кончает, сжимая свой член в ладони, запрокинув голову, подставляясь под тусклый свет потолочной лампы, а Минги жалеет, что этого заснять на пленку он не может. Ему не нужно говорить — Юнхо в каждом его взгляде видит, что Минги никого так, как его, не хочет. Юнхо знает, что хорош, и его это заводит, но не так, как то, как Минги на него смотрит. Как на объект искусства, как на самое грязное порно, наслаждаясь тем, как Юнхо наслаждается собой. Минги точно не святой, и однажды он до него дотронется, и тогда Юнхо тоже сойдет с ума. Но пока ему достаточно видеть его дрожащее тело. Достаточно знать, что от него теперь Юнхо тоже не может оторвать взгляда. Они не говорят — но никого, кроме друг друга, во всем мире не видят.