golden hour pt 3 (in your fantasy: drabbles edition)

Очень жаль, что вместе со сценическим костюмом нельзя снять с себя кожу. В ней тоже неуютно, липко — на нее столько людей смотрели, что своей она совсем не ощущается. Эта кожа — красивая, блестящая, так и просится в клюв любопытной сороке, вот только она все вокруг летает, а приблизиться стесняется, как ни говори ей, что хочешь быть обворованным. В конце концов, это все Сонхва делает для сороки, лишь бы она была довольна и счастлива. В нем самом тщеславия нет, не перед кем красоваться, но маленькая птичка смотрит на него, рот разинув, и его лицо само разворачивается под софиты, чтобы показать ей еще больше. Сонхва любит эту маленькую птичку, но чужая кожа стягивает ребра, тяжестью лежит на сердце, и никуда ему из нее не деться. Иногда ему достаются взгляды, а иногда — прикосновения. Иногда он злится, а иногда — потешается. Его мир крутится вокруг сороки, но она этого как будто не замечает. Сонхва тянет за собой след из несбывшегося и несделанного, и он уже даже не ощущается грузом. Одно касание губ — и тяжесть станет крыльями, но птичка опаслива, птичка боится, что, если он сможет летать, оставит ее позади; ни себе, ни людям, так ведь гораздо проще. Вот только Сонхва видит, что Хонджуну под его разноцветными перышками тоже несладко. Вечно откусывает больше, чем может съесть, тащит в гнездо не только полезные вещи, но и свои дурные мысли, проекты, не ставшие реальностью, на которые он часы тратит, о которых никто никогда не узнает. Хонджун — весь такой открытый, искренний, расцветающий, когда на него смотрят; Сонхва видит его за пределами этих взглядов. Хочет забрать себе все ненужное, что в его бездонном сердце плещется, но сорока дорожит своими сокровищами, своей болью, и ни с кем не делится. Его шепот звучит издевкой, когда раздается на сцене. Пробегается по коже мурашками, когда Сонхва облепляют чужие руки. Может, будь он на самом деле красивым, птичка бы на него не только смотрела. Может, она чувствует, как ему с самим собой неуютно, сколько бы ни осыпали его комплиментами, видит, что душа его уродлива. У Сонхва нет ответов, потому что птичка ничего ему не рассказывает. Он не может избавиться от кожи, и он не может влезть к Хонджуну в голову, но он пытается. Смотрит на него честно — темно и пронзительно, переставая смягчать себя с ним рядом до полутонов. Говорит с ним открыто — пусть будет обидно, но и о себе подумать надо. Не отстраняется от прикосновений. Забывает про шутки. Перестает ходить рядом, как преданная собака, мир такой большой, что притвориться, что ему в нем нравится, рано или поздно получится. Хонджун обхватывает его палец губами, смотрит снизу вверх, и глаза его от слез влажные. Язык теплый и мокрый, совсем не похож на птичий. Его пальцы скользят по ногам Сонхва, не решаясь вцепиться, и член его он берет в рот с такой готовностью, что непонятно, чего так сдерживался. Сонхва дает ему это, и дает ему больше — царапает под волосами, перехватывая пряди, заставляет забыться, лишает дыхания, пережимая ему шею, когда в его горло кончает. Тащит в постель и помечает каждый сантиметр его кожи своими губами, потому что это — принадлежит ему по праву, и, получив разрешение, он заберет себе все полностью. И расслабленное дыхание, и блестящую от пота спину, и ошалелый взгляд карих глаз, в которых немой вопрос горит — почему не взял раньше? Сонхва будет целовать костяшки его пальцев, прогибать его спину, под себя вылепливая. Каждый выдох, срывающийся с губ, воровать, каждый стон. Он живет в чужой коже, но, значит, такая у него карма, потому что если эта кожа кому-то нужна, то нельзя от нее избавляться. Только возьми. Только не переставай брать.