Нас свел черт

      Офис агентства «Risus» напоминал опустевшее гнездо — но ненадолго. Хёнджин пришел на работу раньше всех и сидел в кабинете начальника, который по совместительству был его другом.              Месяц и так выдался адским — они занимались организацией мероприятий для людей высокого класса, а под конец года таких мероприятий становилось в десятки раз больше. Хёнджин уже не помнит точно, от чего он так устал: от того, что всю прошлую неделю носился по городу в поисках устриц определенного сорта, или от того, что ткань на стульях последнего мероприятия была недостаточно бархатной.              Хёнджин сходил с ума. Он был смертельно уставшим, а вдобавок ко всему его окружали слепые идиоты. Не все, конечно. Но два конкретных — порядком уже подзаебали. В глубине души он мечтал, чтобы они ебали мозги друг другу (ну или друг друга — тут уж как пойдет), а пока что от их танцев с бубнами страдал исключительно рассудок Хёнджина. Ладно бы дороги их были параллельны и никогда не пересекались. Но нет — они были связаны чуть ли не морским узлом, просто оба отчаянно делали вид, что этого узла не существует и что они сами его выдумали.              А звали этих двух слепых идиотов Минхо — тот самый начальник, и Джисон — специалист по работе с клиентами.              Хёнджин с ними уже сам прошел все стадии принятия, начиная от «Боже, да почему я вообще с ними подружился», до «Нет уж, такие друзья на дороге не валяются, до них рано или поздно дойдет».              И началось это систематическое выклевывание мозга у Хёнджина примерно несколько месяцев назад. Или больше. Он не знал точно, но отчетливо помнил бар и вечер после работы.              Тогда Минхо начал жаловаться. То в кафе неподалеку завезли некачественные продукты, то кофе в офис заказали черти какой. Каждый день он ходил и бубнил, что у него странно сжимается живот. Сначала он обвинил в этом острого осьминога на обед. На следующий день — прокисшие сливки. Потом вспомнил, что пьет слишком много энергетиков. Потом решил, что у него, на почти тридцатом году жизни, внезапно развилась непереносимость лактозы.              Но Хёнджин подметил одну пикантную деталь. Каждый день на небольшой планерке, за обсуждением планов на следующий день, Минхо поджимал губы и осторожно трогал живот во время выступлений только одного человека. Джисона.              Сначала это можно было списать на случайность. Но случайности не имеют привычки повторяться ежедневно. И вот, после очередного собрания, Хёнджин решил задержаться в кабинете начальника на минутку-другую.        — Опять живот, да? — лукаво протянул он, развалившись в кресле напротив.        — Да, блять, опять, — вздохнул Минхо, откидываясь на спинку своего кресла. — Уже почти одними овощами и мясом на пару питаюсь. Вот что ему еще надо?        — Интересно, кстати, что сжимается он у тебя только когда Джисон выступает.        — Это ты к чему? — Минхо нахмурился и резко перевел взгляд с потолка на Хёнджина.        — А к тому, что нихуя у тебя не с животом проблемы. Ты просто влюбился.        — Я?! Ты совсем придурок?        — Ну не я же. Давай прикинем. Ты пялишься на него на планерках, как истукан, — начал загибать он пальцы. — Вы всегда случайно сталкиваетесь в комнате отдыха. Его отчеты ты проверяешь дольше всех — не потому что они плохие, а потому что этот дурак оставляет в них подробные комментарии со своим мнением. А еще ты стал чаще вылезать из кабинета, чтобы лично спросить, как у него дела с клиентами. А ещ…        — Завались, — перебил его Минхо, явно смутившись.        — Ну нет уж, — Хёнджин нагло ухмыльнулся, прищурившись. — А что еще сжимается у нашего Ли Минхо, когда Хан Джисон в радиусе его видимости?        — Хёнджин! — Минхо хлопнул ладонью по столу, но по его скулам уже разливался предательский румянец. — Я все еще твой начальник, не забывай.        — Ну извини! — Хёнджин поднял руки в жесте капитуляции, но ухмылка не сходила с его лица. — Я просто перечислил симптомы твоего больного живота. И, по моему профессиональному мнению, ты влюбился как последняя школота. Поздравляю, кстати. Объект, надо сказать, ничего такой.              Минхо продолжал сидеть молча и смотреть на пустое пространство рабочего стола.        — Нет, этого не может быть, — тише проговорил он, хмуря брови и явно анализируя последние недели.        — Ну, почему же не может. Насколько я помню, у тебя давно никого не было. Да и в принципе, я даже по универу помню, что ты не такой уж и влюбчивый, но если влюбляешься, это становится гиперочевидным. Так что…              С того дня все и началось. Начались эти ежедневные метания: «Я веду себя непрофессионально. Это отвратительно. Главное — чтобы никто не догадался». И Хёнджин, помимо должности правой руки и друга, волей-неволей стал подушкой для этих очень профессиональных слез и метаний.              Но стало еще хуже, когда через неделю ему пришлось ехать с Джисоном на встречу к новому клиенту. Поездка выдалась сразу после утренней планерки, и Джисон, обычно собранный, был каким-то дерганным, нервно теребя папку с образцами на коленях.        — Ли Минхо меня ненавидит, — выпалил он, едва они выехали с парковки.        — О как. И с чего ты это взял, Шерлок?        — Ты не видел, как он на меня смотрел сегодня? Будто я проект в помойку выбросил, а не закрыл! Ни слова похвалы. Только пробубнил «нормально» себе под нос и все!              Хёнджин на секунду прикрыл глаза, выдохнул и вперился взглядом в дорогу, по которой уже лил мелкий, противный дождь.        — Тебя это расстроило? Что начальник не растаял в экстазе, а просто констатировал факт? К твоему сведению, «нормально» из его уст — это высшая похвала.        — Да! Нет! Не знаю. Он странный… Или это я странный. Просто мне так хочется, чтобы он оценил мою работу. Я ведь правда стараюсь.              О нет. Если это идет к тому, о чем я думаю, я прямо за рулем сдохну от смеха, — пронеслось в голове Хёнджина.        — А еще клиенты эти, — продолжал меланхолично Джисон. — Приходят и говорят: «Хочу что-то такое, но не знаю что. И примеров не будет». Я потом до трех ночи не сплю из-за их «такое», потому что хочу найти именно то, чтобы угодить и им, и начальству. А это его «нормально»... Оно будто нихуя не нормально! У меня внутри все сводит от этого «нормально». Мне так хочется, чтобы он увидел. Чтобы в его глазах было… понимание, что я вкладываю всю душу в это.              Пиздец. Вот так парочка. У одного сжимается, у другого сводит. Одни и те же симптомы, ты посмотри. Может, записать их к одному гастроэнтерологу? А что? Встретятся в коридоре, обсудят свои больные животы.        — Я просто надеюсь, что он не разочаруется во мне, — голос Джисона стал тише, почти исповедальным. — Я до сих пор помню, как он фыркал на меня первое время, после того как ты меня переманил. А вдруг он сейчас думает: «Вот, делали на него ставки, а он только на "нормально" тянет». Если он скажет это вслух… я на месте сдохну. Клянусь.              Бля-я-ять. Я попал в херову дораму. Ну, ладно, по крайней мере, должно быть весело. Главное — не ляпнуть им случайно, что проблемы с животами у них взаимные. Будем наблюдать со стороны с попкорном.        — Не сдохнешь, — флегматично ответил Хёнджин, перестраиваясь в другой ряд. — Знаешь, между «боюсь разочаровать начальника» и «сдохну, если он во мне разочаруется» есть разница. Понимаешь?              Джисон замолчал, уставившись в окно, по которому стекали мутные потоки. Разница была. И огромная. Первое — про карьеру. Второе… второе било куда глубже, задевая не его профессиональную оболочку, а что-то глубоко личное.        — Понимаю, — тихо ответил Джисон.        — Ну-у, — протянул Хёнджин, останавливаясь на светофоре. — Не подскажешь, на какой стороне твое понимание оказалось?              Джисон обреченно вздохнул, и в этом вздохе был весь ответ.        — Я влип, Хёнджин.              Блестяще! От ненависти до «я влип», мой любимый троп!        — Влипнешь еще сильнее, если сейчас не соберешься. Мы приехали. Нас ждет клиент, который мечтает о золотых унитазах на своем мероприятии. Так что оставляй свои душевные терзания здесь, в тачке, и пошли сиять, как эти самые сраные унитазы.              Встреча прошла великолепно. Джисон выжал из себя все соки, но клиент остался доволен — а это был главный показатель. Обратно в машину он сел, конечно, уставшим, но с каким-то внутренним задором, тлеющим в глазах.              Хёнджин, окинув его оценивающим взглядом и сложив губы уточкой, быстро набрал СМС.        — Ну все, — выдохнул он, заводя двигатель. — Наш рабочий день официально окончен. С Ли все согласовано. Поехали в бар.        — Чего?        — Ничего. В бар, говорю!              Спустя один час, проведенный в их привычном, полутемном баре, и после нескольких порций виски, состояние Джисона кардинально изменилось. Боевой задор сменился философской задумчивостью, а затем и откровенно тоскливой созерцательностью.              Джисон уткнулся лбом в прохладную стойку.        — Он пахнет, — мрачно сообщил он, не отрываясь от полированной древесины. — Как лес после дождя. Как тишина в пустой церкви. Как… грех.              О, боже, блять, — подумал Хёнджин, медленно приподнимая бровь и отхлебывая виски.        — А еще у него руки такие… — Джисон оторвался от стойки, рассматривая свои собственные пальцы, будто видя их впервые. — Ты когда-нибудь обращал внимание? У него даже подпись идеальная. Я бы часами мог смотреть, как он пишет.        — Это начинает звучать как фетиш, — сухо подметил Хёнджин. — Немного тревожно.              Джисон, опьяненный не только алкоголем, а целой вселенной ощущений, проигнорировал его.        — И голос… — Джисон вздрогнул всем телом, резко выпрямляясь. — Он иногда так бархатно говорит по телефону. У меня потом мурашки по всему телу, и я ничего не соображаю минут пятнадцать.              Так, надо запомнить, Джисон и алкоголь — вещи абсолютно несовместимые. Вот это понесло парнишку…        — Скажу по секрету, — промямлил он, заплетающимся языком. — Я один раз… хотел записать совещание на диктофон. Чтобы потом переслушивать как личное ASMR.              Хёнджин поставил стакан на стойку со звонким стуком.        — А вот это, дружочек, уже попахивает нарушением корпоративной этики, приватности и, блять, статьей уголовки. Завязывай.              Но Джисон уже плыл в своем отчаянии, не видя берегов. Он приблизился к Хёнджину вплотную, и его расфокусированный, поплывший взгляд пытался поймать фокус.        — Хёнджин, — прошептал он с трагической серьезностью завязывающимся в узел языком. — Я — тонущий корабль. А мой единственный маяк — это… Ли Минхо.              Какой пиздец, — мысленно заключил Хёнджин, чувствуя, как его собственный рассудок дает легкую трещину.        — Блять, Хан Джисон! Откуда ты этих метафор набрался? Все, пошли. Такси тебе вызову. С тебя сегодня хватит — и на работе, и в лирике.              Следующий месяц Хёнджин выслушивал с двух сторон одни и те же жалобы, только в разной упаковке. То Минхо мрачно рассуждал о «непрофессиональном интересе» к отчетам Джисона. То Джисон вздыхал о «ледяной стене профессионального уважения». Все их взгляды, жесты, случайные прикосновения — каждому из них казалось, что они их выдумали на почве своего безнадежного чувства.              Пару раз Хёнджин был на волоске от срыва. Ему так и хотелось ткнуть их лбами и проорать: «Да посмотрите вы друг на друга, придурки!». Но сдерживался. Дружба дружбой, а выдавать чужие сердечные тайны — не профессионально. Да и в глубине души он верил (или отчаянно надеялся), что рано или поздно они сами все поймут. В конце концов, они были умными людьми. В теории.              Со временем воздыхания поутихли. Не сошли на нет, но стали сдержаннее. Просто перешли из стадии острого, дергающего бреда — в ровное, почти привычное чувство. Они смирились. Смирились с тем, что влюблены. Смирились с тем, что не могут признаться. И заняли удобные позиции по разные стороны стеклянных стен офиса. Просто наблюдали украдкой, когда взгляд второго был обращен в монитор. Вздыхали. Продолжали неловко сталкиваться у лифта по утрам, а потом чуть ли не наперегонки расходились к разным кулерам за холодной водой. И в этой тихой, взаимной, слегка грустной стагнации их почему-то все устраивало.              Хёнджина, в общем-то, тоже. По крайней мере, перестали доставать с жалобами на сжавшиеся животы и мурашки от голоса. Наступило хрупкое, странное затишье.       

❆❆❆

      Но в ноябре случилась жеребьевка на традиционного тайного Санту. И уже на следующее утро Джисон, изливая душу в тихой, но отчаянной панике, затащил Хёнджина в кладовку, пахнущую пылью и старой бумагой.        — Я влип, Хёнджин! — Джисон захлопнул дверь, погрузив их в полумрак.        — Где-то я это уже слышал, — выдохнул тот, опираясь спиной на ближайший стеллаж, с которого на него осуждающе смотрели архивные папки. — Валяй, что случилось? Кто-то умер?        — Моя психика, блять, — цокнул Джисон и тяжело опустился на ближайшую коробку напротив, отчего та угрожающе хрустнула. — Мне в Санте попался Ли Минхо.              В тесном пространстве кладовки на секунду воцарилась гробовая тишина.        — О… — протянул он наконец, и в его голосе смешались восхищение, ужас и чистое, неподдельное предвкушение. — Так мне тебя поздравлять или искренне посочувствовать? Потому что он, друг мой, одновременно самый легкий и самый сложный вариант.        — Вот именно! Сумма не позволяет купить что-то действительно стоящее. Я готов выйти за рамки, но тогда это будет выглядеть откровенным подлизыванием начальству. А я не хочу, чтобы он так подумал.        — Джисон, милый, это корпоративный Тайный Санта. Это священный ритуал обмена бесполезными, но обязательными безделушками. Уровень ожиданий здесь — «ой, кружка с котиком, спасибо». Все привыкли. Расслабься, купи ему набор карамелек. Или брелок. Или… не знаю, степлер, блять.        — Да я не хочу хрень дарить! — Джисон сделал свое самое упрямое лицо. — Я хочу, чтобы он правда обрадовался. Чтобы подарок был… нужным.              Хёнджин смерил его долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: «Господи, дай мне сил и бутылку виски». Он вздохнул, как мудрец, объясняющий коту квантовую физику.        — Слушай сюда. Материально у нашего господина Ли все есть. Если даже он внезапно откроет в себе экстрасенсорные способности и ему понадобится хрустальный шар — он его купит сам. У него вкус, как у музейного куратора, — специфичный и безжалостный. Легко промахнуться и подарить что-то, за что он вежливо поблагодарит, а потом сдаст в секонд-хенд для богатых. Поэтому самый ценный подарок для такого человека — не вещь.        — Не вещь? — Джисон нахмурился, его мозг явно начал скрипеть, перебирая варианты. — А что тогда? Опыт? Эмоции?        — Бинго! — Хёнджин щелкнул пальцами, делая вид, что Джисон только что совершил великое открытие. — Что-то, что запомнится. Вызовет искреннюю реакцию. Может быть… даже сильно удивит.              Он пристально смотрел на Джисона, мысленно подталкивая к очевидному выводу:              Ну же! Признание! Самое время! Романтика, блять! Давай же!              Джисон же задумчиво почесал подбородок, и его лицо озарилось догадкой.        — Эмоции… Понял. Значит, нужно что-то связанное с искусством. Билеты. В театр? На новую оперу? Или… о, я слышал, будет гастрольный концерт того камерного оркестра из Австрии! Как ты думаешь, он оценит?              Хёнджин хотел проломить лбом ближайшую полку.              Он оценит, если ты будешь сидеть рядом и держать его за руку, а не если ты вручишь ему два клочка бумаги, один из которых полетит в мусорку!        — Ммм… возможно, — процедил он, чувствуя, как его блестящий план намека разбивается о бетонную стену логики Джисона. — Но тут нюанс. Два билета. Один же не подаришь, скучно. Один он использует. Второй… пойдет кому?       — Ну не мне же, — замялся Джисон, покраснев даже в полумраке кладовки. — Это было бы слишком… странно.              Это, сука, было бы идеально! — закричало все внутри Хёнджина.        — Джисон. Дорогой мой. Ты слишком усложняешь. Забей. Просто подари что-то от души. Что-то, что тебе кажется правильным для него. И все. Не пытайся разгадать его личность как древний манускрипт.              Джисон посмотрел на него с немым укором, словно Хёнджин только что отнял у него спасательный круг.        — Это не помогает. Ты как будто говоришь загадками. Что вообще значит «от души»?        — Это значит, — Хёнджин оттолкнулся от стеллажа, стряхивая с рукава невидимую пыль, — что я тебе не Википедия по Ли Минхо. У меня нет тайного файла с его предпочтениями. И даже если бы был — выложить его было бы нечестно. И по отношению к нему, и к священному, блять, духу Санты.              Он дошел до двери и обернулся, уже с привычной легкой ухмылкой, играющей на губах.        — Так что думай сам, гений. И вообще, вручение подарков — это цветочки. Самое главное будет после, а именно традиционный костюмированный корпоратив.        — Какой еще корпоратив? — Джисон моргнул, будто его выдернули из глубокой медитации. — Костюмированный? Ты о чем?        — Традиция! Тимбилдинг! — ликовал Хёнджин, и его глаза загорелись азартом. — Каждый год, за пару дней до Рождества: утром — вручение подарков от Санты, вечером — небольшая вечеринка на первом этаже офиса. Костюмы не театральные, а… вайбовые. Просто передать образ. Рубашка, аксессуар, шляпа.        — Можно… не приходить? — слабо попробовал Джисон.        — Нет! Нельзя! — Хёнджин погрозил ему пальцем. — Я этого корпоратива уже жду как Святого Грааля, так что готовься!              С этими словами он распахнул дверь, впустив в кладовку резкую полосу яркого света и гул офисной жизни. Не оглядываясь, Хёнджин шагнул наружу, оставив Джисона в одиночестве среди коробок и с двумя новыми, одинаково пугающими задачами: выбрать идеальный подарок и придумать костюм.              Едва Хёнджин вышел из кладовки, как ему сразу же передали, что Ли Минхо просил его зайти к нему. По дороге, наступая на пятки собственному предчувствию, Хёнджин думал лишь одно: они точно соулмейты. Нельзя же так синхронно ебать мозги одному человеку.              В кабинете царила звенящая тишина. Минхо сидел за столом, спокойный и собранный, как швейцарские часы. Взгляд его был направлен в монитор, но внимание было где-то между экраном и поверхностью стола.        — Мне нужен совет, — сказал он, не глядя.              Квантовые близнецы, блять. Если и он про подарки, я кого-нибудь уничтожу.        — Как думаешь, — начал Минхо, наконец отрывая взгляд от экрана и переводя его на Хёнджина, — если я, как начальник, подарю Джисону что-то на Новый год… это не будет выглядеть слишком? Жаль, он мне в Санте не попался, так хоть повод был бы, но… чисто как жест признания его работы?              У Хёнджина дернулось нижнее веко, а внутри что-то щелкнуло. Тихим, тонким звуком лопнувшего терпения.        — Ахуительная идея! — его голос прозвучал неестественно высоко. — Конечно! Подари обязательно! Может, абонемент в спа, где вы вместе будете париться? Как тебе? Или подари ему поездку на картинг, блять! О, нет, лучше закажи гравировку на хрустальной табличке с надписью «Спасибо за твои отчеты, которые сводят меня с ума!»              Минхо медленно поднял бровь. Но Хёнджина уже понесло. Он вскочил с кресла и зашагал по кабинету, активно жестикулируя.        — Вы все меня заебали уже, серьезно! Я сам еще нихера не придумал, что кому дарить, а ко мне уже выстроилась очередь за сакральным знанием! Я, блять, волшебник что ли? Мне уже снится, как я в последний вечер бегаю по магазинам с горящей жопой и ору: «Что подарить человеку, у которого все есть, кроме ебанной смелости признаться в чувствах?!»              Он остановился, переводя загнанное дыхание. В кабинете стало слишком тихо, так что эта тишина давила на виски. Минхо не двигался и продолжал смотреть на Хёнджина.        — Хёнджин, — голос был ровным и острым, как лезвие. — Мы с тобой давние друзья. Я это ценю и за многое благодарен. Но прямо сейчас мы на работе. Я твой начальник, а ты в моем кабинете. Я не спрашивал «Что дарить?», а спросил «Стоит ли?». Но ответ я услышал.              Это не был крик. Это был даже не выговор. Это была констатация. Весь разъяренный пыл Хёнджина тут же охладился, словно на него вылили ушат ледяной воды.        — Извини, — хрипло выдохнул Хёнджин, снова опускаясь на кресло. — Просто… устал. Сорвался. Нервы уже ни к черту с этим концом года. Надеюсь, никто не слышал моих воплей. Ладно, извини еще раз, я пойду лучше проветрюсь. Нам как раз с Джисоном еще на встречу к клиенту с новогодним банкетом.        — Нет, — мягко возразил Минхо. — Ты никуда не поедешь. Езжай домой, отдохни лучше. Если нервы сдают, им нужна перезагрузка. А мне мой коллектив нужен адекватным. С Джисоном съезжу я.              Хёнджин уставился на него.        — Уверен?        — Ага, — Минхо уже достал телефон и начал что-то набирать. — Я все равно хотел уточнить несколько моментов по поводу этого банкета, клиент там какой-то…        — Ебнутый, — закончил за него Хёнджин.        — Именно. Так что езжай домой.              В голове Хёнджина, еще минуту назад кипящей от ярости, вдруг воцарилась тишина. Он взвесил все: свое измученное состояние, их вечную игру в молчанку, возможность разрядить обстановку.              Хм… лишний выходной и эти двое наедине. Сплошные плюсы. Даже если ничего не случится — атмосфера может сдвинуться.        — Ладно, — согласился он, — но если этот придурок снова попросит живых оленей на банкете, то передай Джисону, что я уже нашел мужика на ферме, который готов дать нам парочку оленей для фотосессии.              Минхо шумно выдохнул, и его лицо растянулось в улыбке.        — Нет уж, животных мучить мы не будем. Отвоюю оленей словами. Иди уже. И выспись, ради всего святого, если оно в тебе еще осталось.              Хёнджин дошел до двери кабинета и обернулся.        — Нет, знаешь, господин Ли, ты слишком хороший и мягкий начальник. Удачи с оленями… и с подарком для одного сотрудника. Спасибо.              Как только дверь кабинета закрылась, Минхо еще секунду смотрел на эту дверь в тишине, но потом снова перевел взгляд на телефон. На экране горела карточка контакта «Хан Джисон — спец по клиентам». Он нажал на кнопку вызова, прислушиваясь к гудкам и к странному, тихому трепету под ребрами.       

❆❆❆

      Встреча с клиентом, желающим устроить новогодний банкет «в духе зимней сказки, но без пафоса», длилась бесконечных четыре часа. Клиент уточнял каждый сантиметр плана, возвращался к обсуждению цвета салфеток и скатертей и с маниакальным упорством возвращался к теме живых оленей «для атмосферы».              Сначала Минхо давал слово Джисону, наблюдая, как тот парирует абсурдные запросы дипломатическими формулировками. Но вскоре заметил едва уловимую дрожь в пальцах Джисона, когда тот перекладывал образцы тканей для обивки стульев, и то, как он чуть сильнее прикусил губу после очередного «а может, все же оленчика с колокольчиками на рогах?». Мысль о том, что Джисон может воспринять его молчание как начальственную проверку, кольнула Минхо острее, чем он ожидал. Он тут же включился в разговор, подхватывая каждое слово Джисона, развивая его аргументы, выстраивая перед клиентом единый, непробиваемый фронт. Вместе они отвоевали оленям спокойную жизнь на ферме, а себе — относительное душевное спокойствие.              Когда они наконец вышли на ночную парковку, холодный воздух ударил в лицо, смывая остатки напряженности. Джисон шел чуть позади, его плечи были опущены, а тени под глазами казались глубже в жестком свете уличных фонарей. Минхо увидел это и среагировал быстрее, чем внутренний голос успел прошептать что-то о «непрофессиональном сближении».        — Давайте я вас подвезу, уже поздно, — сказал он, останавливаясь у своей машины. — Просто назовите адрес.        — О, нет-нет, не стоит беспокоиться, — заспешил Джисон, пряча замерзшие руки в карманы. — Я вызову такси, это не проблема.        — Хан Джисон, — Минхо произнес его имя, и это прозвучало не как упрек, а как мягкая, но не оставляющая пространства для спора констатация. Он нажал на кнопку, открыл дверь пассажирского сиденья и лишь слегка кивнул в ее сторону.              Джисон уже набрал воздух в легкие, чтобы ответить, но взгляд скользнул в теплый, заманчивый салон, потом — на пустынную улицу и на свой телефон с умирающим аккумулятором. Подумал: «А к черту. В такси точно уснул бы». И молча, с тихим выдохом сдался, садясь на кожаное сиденье.              Дорога была тихой. Город за окном проплывал мельканием неоновых вывесок и редких фонарей. Минхо сосредоточенно вел машину, изредка боковым зрением отмечая, как Джисон постепенно расслабляется, его голова все больше клонится к стеклу. В салоне пахло кожей с кресел, холодом с улицы и легким, едва уловимым запахом их смешанных парфюмов. Иногда, на светофорах, их взгляды пересекались, но они тут же смущенно отводили глаза — будто поймали друг друга на чем-то слишком личном.              Когда машина остановилась у указанного дома, Джисон встрепенулся, будто вынырнув из легкой дремоты.        — Спасибо, что подвезли, — начал он, уже положив руку на ручку двери.        — Вы отлично справились, — вдруг, чуть громче, чем нужно, произнес Минхо, не глядя на него. Он смотрел прямо перед собой в темное стекло лобового окна, держа одну руку на руле. — Клиент очень непростой и требовательный. Но вы всю встречу держались безупречно. Это было… впечатляюще.              Слова повисли в теплом воздухе салона. Джисон замер, почувствовав, как дыхание остановилось, а сердце сделало нелепый, восторженный кульбит прямо в горле. Ему захотелось засмеяться, выкрикнуть что-то глупое, но все, что он смог выдавить из себя, было тихим, немного хриплым:        — Спасибо. Я… я просто стараюсь не подвести агентство.              Минхо улыбнулся одной стороной губ — быстрый, почти невидимый жест, который Джисон не увидел, потому что созерцал только его профиль, освещенный приборной панелью.        — Хан Джисон, — начал Минхо, и его голос прозвучал мягче, чем планировалось, — вы можете не беспокоиться о таком. Все ваши проекты всегда выполнены на высшем уровне. Доброй ночи.        — Доброй… доброй ночи, — пробормотал Джисон и, наконец, выскочил на холод.              Джисон вышел, не оглядываясь. Он шагнул в подъезд, и только когда дверь закрылась за его спиной, он прислонился к прохладной стене и закрыл лицо ладонями. Щеки пылали, как в лихорадке.              Боже, он меня похвалил. Не «нормально». А «безупречно и впечатляюще».              Поднимаясь на лифте, он думал только об этих словах, о том, как после них сон рукой сняло, а сердце бешено билось. И совсем немного — о том, каким нереально собранным выглядел Ли Минхо за рулем в полумраке ночного города, и еще меньше о том, как красиво его руки лежали на руле машины.

___

      Машина Минхо еще несколько минут простояла у темного подъезда, прежде чем тронуться с места и плавно раствориться в потоке ночных огней. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя.              В голове же этого шума не было, там штормом накатывали мысли. Он думал о том, что этот парень вызывал в нем слишком много чего-то, и это что-то было слишком сильное. Слишком настоящее. Минхо пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал нечто подобное — наверное, в университете, после него были лишь короткие интрижки. Но даже в студенчестве он не помнил, чтобы это настолько тревожило душу. Возможно, это потому что он повзрослел, и любые чувства воспринимаются как ответственность перед собой и перед тем, к кому они направлены.              Он думал о встрече. Не как начальник, а как свидетель. Думал о том, как видел, что у Джисона от напряжения подрагивала нога под столом, когда клиент начинал требовать невозможного. И о том, как в тот момент у него возникло дикое, неконтролируемое желание — просто положить руку ему на колено. Чтобы успокоить, поддержать. Остановить эту дрожь.              Он вспомнил лицо Джисона в свете уличного фонаря, когда тот выходил из машины. Легкую, сбитую с толку, но по-детски счастливую улыбку, мелькнувшую в ответ на его слова. И в этот момент Минхо сделал себе мысленную заметку: расширить профессиональный словарный запас. Хвалить его чаще.              А еще думал о теплой тишине салона, о редких взглядах в зеркало, о том, как это было правильно.              Час спустя, в полумраке своей стерильно чистой, но до тошноты пустой квартиры, Минхо стоял у панорамного окна с бокалом бренди в руке. Город внизу мерцал холодными огнями, а внутри мерцало, наоборот, что-то теплое.              И в этой тишине на него нахлынуло — не мысль, а чистое нефильтрованное ощущение. Оно пришло не как вспышка, а как тягучая волна жара, пробежавшая от основания черепа вниз по позвоночнику, разлившись по нервным окончаниям и оставив после себя легкую, приятную дрожь в кончиках пальцев.              Это было осознание.              За ним пришло желание. Желание снова оказаться с ним за одним столом в ресторане, но теперь уже без клиента. Желание оказаться так же поздно вечером в одной машине и просто побыть в той самой теплой тишине, которая не была неловкой.              За этим желанием, как тень, шло нечто другое. Не тревога даже — а острая, режущая нежность. Та, от которой спирает горло. Нежность к тому, как он старался. К тому, как смутился от похвалы. К его упрямству и убеждению на встрече. Минхо вдруг болезненно осознал, что все это — эти старания, его смущение, его тихий восторг — все это резко стало для него драгоценным. И эта мысль была одновременно самой прекрасной и самой опасной за последние годы.              Минхо сделал еще один глоток, алкоголь теплотой обжигал горло. Он уперся лбом в холодное стекло и закрыл глаза, позволив тому коктейлю из чувств снова пробежаться по спине и сбить дыхание.              Вот черт, — выдохнул он в отражение.              Та ложь, что это просто профессиональный интерес и забота о ценном кадре, — больше не принималась. Ни телом, ни разумом. Правда же была сложной, яркой и пугающей. Он больше не хотел быть просто начальником. Он хотел быть причиной этой смущенной улыбки.       

Утро следующего дня.

      Хёнджин проснулся и первым делом увидел на телефоне настоящий, тихий апокалипсис: кучу уведомлений от Минхо и Джисона. В голове тропическим ливнем смыло всю заспанность.              Что, блять, произошло вчера на той встрече?!              Посмотрев, что от Джисона сообщений было меньше, Хёнджин, пораскинув мозгами, решил начать с него.              Джисон, 21:40:              Он. Меня. Похвалил.              Я в ахуе.              Я, блять, все.              Может, я умру послезавтра и судьба решила меня порадовать?              Я не знаю, как удержался, чтобы не обнять его, серьезно. Я теперь не могу больше ни о чем думать.              Боже, я теперь буду работать еще больше, лишь бы услышать это еще раз.              Перечитав сообщения несколько раз, Хёнджин уже мысленно подготовился к тому, что сегодня будет на работе. Подумав о том, что встреча прошла отлично, судя по реакции Джисона, он решился зайти в диалог с Минхо.              Минхо, 23:00:              Он самый прекрасный человек, которого я видел.              Не в обиду, конечно.              Это просто пиздец, Джини.              Я никогда в жизни столько не чувствовал.              Он так улыбнулся, когда я сказал, что он хорошо поработал… у меня до сих пор эта улыбка в памяти.              Минхо, 00:23:              Нужно признаться ему.              Минхо, 00:35:              Признаюсь, и сразу дам контакты наших конкурентов, на случай, если он решит уволиться.              Минхо, 00:50:              А потом куплю это ебучее агентство и снова буду его начальником. ХА!              Минхо, 01:00:              Ну нет, это уже какой-то сталкинг.              Минхо, 01:45:              Бренди закончился. На работу приеду позже и буду надеяться, что не пересекусь с ним, потому что ощущаю острую потребность поцеловать его. Это ужас. Я и правда как школота.              Минхо, 02:00:              Нет, не признаюсь, боюсь, что потеряю.              Хёнджин глубоко вздохнул. Такого Минхо он еще не видел. Даже в студенчестве, даже в самых своих запутанных интрижках тот всегда был собран, как штык. Последний раз он слышал от него такие сомнения лишь однажды — когда Минхо получал агентство от деда в наследство и боялся все развалить.              Он видел, как эти двое, будто акробаты на невидимой проволоке, балансируют над пропастью собственных страхов, но все еще надеялся, что кто-то из них сделает тот самый отчаянный шаг вперед. Им просто нужно остаться наедине. Без работы, без клиентов, без спешки. И хоть Хёнджин клялся себе не ввязываться в их отношения глубже, чем уже ввязался, он мысленно быстро пообещал: если такого момента не случится до Рождества, он сам им этот момент организует. Как? Он не знал. Но если все будет совсем плохо — просто закроет их в той же проклятой кладовке и скажет, что выпустит только тогда, когда они наконец поговорят. По-человечески.              Он отложил телефон, потер лицо ладонями и посмотрел в потолок. День только начинался, а он уже чувствовал себя личным терапевтом, свахой и кризис-менеджером.              «Сплошные плюсы», — саркастически напомнил он себе о вчерашней мысли.