Нас свел черт

      Декабрь шел своим чередом. Минхо еще несколько раз «случайно» оказался нужным на выездах к тому самому клиенту, когда там работал Джисон. «Просто проконтролировать», — говорил он в офисе перед отъездом. Но за обедом признавался Хёнджину, что ездил ради того ощущения, что они с Джисоном в одной машине, в той самой приятной теплой тишине.              На похвалу он и правда растаял. Если на планерках его максимум останавливался на сухом «нормально», то наедине с Джисоном появлялись и другие, более открытые и искренние слова. Продвижения, несомненно, были. Оба втайне признавались Хёнджину, что хотят чего-то большего, чем украдкой ловить взгляды сквозь стеклянные стены офиса. И оба же замирали на полпути, не решаясь предложить банальный совместный обед. Минхо — из-за статуса начальника. Джисон — из-за статуса подчиненного. И Хёнджин одновременно понимал эту логику, но и находил ее идиотской. Джисон ловил на себе долгие взгляды Минхо, но тут же убеждал себя: «Он же начальник, просто контролирует работу, не надумывай себе ничего». Минхо видел, как робкую, сбитую с толку улыбку Джисон дарит только ему, но тут же отмахивался: «Это просто похвала его работы. Ему приятно слышать ее от руководства. Не надумывай».              А Хёнджин от их вечных качелей сходил с ума. Однажды вечером, доведенный до точки, он дома просто наорал на стены своей квартиры, обвиняя их в слепоте и полном отсутствии сообразительности. Потом, отдышавшись, с горькой иронией подумал, что идеально выбрал себе собеседников. Минхо и Джисон были такими же глухими и непробиваемыми, как эти самые стены.              И вот настал конец декабря. Завтра утром — вручение подарков, а вечером — долгожданный костюмированный корпоратив. Хёнджин, как главный организатор этого странного тимбилдинга, уже заказал в офис алкоголь и закуски. И теперь с наслаждением ждал, когда откроет первую бутылку и насладится своим заслуженным отдыхом.              Утром в день икс он пришел в офис раньше всех. Проверил звук, разложил украшения, нарядил елку. Даже расставил по столам мандарины и имбирные пряники, чтобы в офисе пахло Рождеством, а не упаковками с бумагой. Все было готово.              Он сидел в кабинете Минхо и ждал начала рабочего дня. Когда послышался первый шум лифта, он перевел взгляд на украшенный стол, куда сотрудники будут складывать свои подарки. Уголки его губ дрогнули в предвкушении. Сегодня что-то должно было случиться. Или, блять, он сам что-нибудь устроит.              Через час в офис пришел Джисон. Хёнджин первым делом направился к нему — провести разведку. Тот выглядел немного расстроенным, или сбитым с толку, но Хёнджин списал это на предпраздничные нервы и недосып.              Он бесцеремонно присел на край стола Джисона, заблокировав ему пути к отступлению.        — Ну-у-у, — протянул он, играя бровями. — Раскрывай карты. Что будешь дарить своему подопечному?              Джисон тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.        — Ничего лучше не придумал, — сказал он, и в его голосе прозвучала не дежурная скромность, а настоящая досада. — Коллекционное издание книги по современному искусству. Не могу же я подарить что-то личное. Просто… в конце концов, я всего лишь сотрудник.              Хёнджин нервно хихикнул. «Всего лишь сотрудник». Знал бы этот сотрудник, что за последние несколько месяцев он становился причиной монологов подвыпившего Минхо, так бы не говорил.        — Отличный выбор! — ответил Хёнджин, делая вид, что не заметил последней фразы. — Он обожает такие штуки. Скорее всего, она отправится в их семейную библиотеку, между первым изданием «Так говорил Заратустра» и альбомом по японской гравюре. Ты попал в десятку, поздравляю. Дай посмотреть-то.              Джисон неохотно, будто выставляя на показ что-то сокровенное, достал из сумки упакованный подарок. Это была аккуратная, почти идеальная коробка, обернутая в темно-зеленую матовую бумагу. Она была перевязана атласной лентой цвета старого золота, а сверху, у банта, лежала маленькая открытка. Но самым трогательным Хёнджину показалось то, что бант был дополнительно украшен небольшими засушенными еловыми веточками и ягодами рябины, будто кто-то принес в офис кусочек зимнего леса.              Хёнджин присвистнул, не скрывая искреннего восхищения. Он взял подарок в руки, ощутил его вес, бережность упаковки.        — Охренеть, Джисон, — выдохнул он, и в его голосе не было ничего саркастичного. — Да ты художник. Это не подарок, это — жест. Ему понравится. Гарантирую. Так что расслабься. Хочешь, за энергетиком тебе сбегаю, а то ты выглядишь так, будто тебя на казнь ведут.              Он вернул коробку, поймав взгляд Джисона. Тот смотрел на свой подарок с такой смесью надежды и страха, что Хёнджину снова захотелось взять их обоих за шиворот и стукнуть лбами. Но он лишь хлопнул Джисона по плечу.        — Хватит переживать. Все будет хорошо.              Через полчаса, как по расписанию, пришел Минхо. Хёнджин, не сбавляя темпа, продолжил свою разведку боем и теперь завалился к нему в кабинет.              Если на Джисоне не было лица, то Минхо был его полной противоположностью — собранный до предела, будто наэлектризованный. Он метался между шкафом и столом, раскладывая бумаги с такой концентрацией, будто готовил доклад для инвесторов, а не для утренней пятиминутки.              Хёнджин молча зашел, закрыл за собой дверь и облокотился на косяк. Он ждал, пока тот закончит свой утренний ритуал и наконец рухнет в кресло. И когда Минхо поднял на него взгляд, Хёнджин спросил с наигранной небрежностью:        — Ну, так что будешь дарить Джисону? Или передумал после того, как бренди выветрился?              Минхо откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не сомнение, а скорее сосредоточенная тревога.        — Не передумал. Подарок есть.        — И что там за сокровище такое? — Хёнджин прошел до его стола и сел напротив него.        — Не скажу.        — В смысле, "не скажу"? — фальшиво рассмеялся Хёнджин. — Я же твой друг, соучастник и главный пострадавший твоих душевных терзаний! Имею право знать!        — Потому что я сам не уверен, стоит ли его дарить, — тихо, но четко произнес Минхо, глядя куда-то сквозь стол.              В голове у Хёнджина обезьянка с тарелками не просто забила ими — она сорвалась с цепи, завыла в истерике и начала крушить все вокруг. Он почувствовал, как по вискам пробежала знакомая, разъедающая волна отчаяния.        — Ну, как хочешь, — фыркнул он и встал с кресла, отворачиваясь к двери. — Скоро вручение подарков, не забудь.              Он вышел, прикрыв дверь без звука, и остановился у кулера с водой. Его взгляд упал на стол рядом с елкой, заваленный яркими упаковками. И в этот момент что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно.              Если они сами боятся разрушить эту стену, то я буду их бульдозером. Потому что если не сейчас — то когда? Правильно. Никогда. А скоро Рождество. Новый год. Время начинать что-то с чистого листа и закрывать все старые, долбанные, надоевшие вопросы.              Решение созрело мгновенно, ясное и безумное. Он быстрыми шагами вернулся к своему столу, схватил первую попавшуюся ручку и так же стремительно направился обратно к елке. Огляделся по сторонам, никто из сотрудников даже не смотрел на него, все были заняты подготовкой к утренней планерке. Хёнджин выудил из груды подарков нужный, узнаваемый по еловым веточкам. Без лишних сантиментов достал открытку. Его рука не дрогнула. Ниже аккуратных поздравлений Джисона он быстро, размашистым почерком вывел:              P.S.: Настоящий подарок будет ждать в вашем кабинете в десять вечера.              Он резко выдохнул.              Была не была.              Вложил открытку обратно и вернул подарок на прежнее место. Сердце колотилось как после спринта, но на лице застыла легкая, почти безумная улыбка.              Ну, господин Ли, — мысленно обратился он к кабинету начальника, за которым уже шла пятиминутка, — готовься. Твой Санта только что сделал первый шаг.              После короткой планерки все собрались в общем зале, где уже витал дух праздника, смешанный с запахом имбирного печенья. Началось вручение. Хёнджину тайным Сантой досталась их милая бабуля-бухгалтер, которая постоянно называла его сыночком и пыталась накормить. Она связала ему теплый, хоть и колючий шарф, которым тот сразу же обмотался.              Джисону подарили новый кожаный планер взамен того, с которым он проходил круглый год. Он улыбнулся, поблагодарил, но взгляд так и метался от Минхо к столу с оставшимися подарками.              Минхо оказался тайным Сантой для их менеджера по рекламе. Он вручил девушке парфюм, пробник которого уже месяц стоял на ее столе, — и та чуть ли не подпрыгнула от восторга, едва сдержав слезы.              И вот очередь дошла до подарка для Минхо. Джисон искусал нижнюю губу так, что она уже стала цвета спелой вишни.              Минхо поднял узнаваемый по упаковке подарок. На его лице была дежурная, начальственная улыбка. Он развернул открытку и… тут же замер.              Было видно, как его пальцы чуть сжали тонкий картон. Как он тяжело, почти слышно сглотнул. Как его взгляд пробежал по строчкам — один раз, два, будто проверяя, не показалось ли. И как эта дежурная улыбка медленно, но неуклонно начала расползаться в нечто более настоящее, более мягкое, прежде чем он судорожно попытался взять ее под контроль. Он был смущен. Он был в приятном, оглушительном шоке.              Хёнджин, обмотанный своим шарфом, чуть ли не запрыгал на месте от внутреннего торжества.              Да! Да! Вот оно! Оно самое! Наконец-то!              Когда Минхо все же смог оторвать взгляд от открытки, то сразу же, без колебаний, нашел в толпе Джисона. Его взгляд был уже не начальственным, а каким-то приглушенно-теплым.        — Спасибо, — сказал он, и его голос прозвучал тише обычного, на редкость мягко, почти бережно. Даже Хёнджин, знавший все его интонации, едва узнал этот тембр. — Это очень… вдумчиво. Но, с вашего позволения, я открою дома. Не хочется сейчас, впопыхах, неаккуратно вскрывать такую… красоту. Спасибо, мне очень приятно.              Он держал подарок так, будто это хрупкая реликвия, и взглядом возвращался к открытке с поздравлением, и не только. А его новый мягкий голос заставлял восторг в груди Хёнджина биться, как птицу в клетке.              Джисон выдохнул — долгий, сдавленный выдох облегчения. Напряжение с плеч немного спало. Но нервы никуда не делись. Они просто перешли в новую, томительную стадию ожидания. Он кивнул, пытаясь изобразить на лице что-то среднее между «не за что» и «рад, что понравилось», и опустил глаза, чувствуя, как жар растекается по лицу.              Когда обмен подарками закончился, все разошлись по своим рабочим местам.              Минхо зашел в кабинет, все еще с той же странной, сдержанно-счастливой улыбкой, бережно поставил подарок себе на стол, ровно напротив кресла, чтобы видеть его. Затем закрыл стеклянные стены шторами, отсекая внешний мир, и… расслабился. Позволил улыбке разорвать щеки, широко и беззастенчиво. Поднес кулак ко рту и укусил себя за сустав, заглушая смех, который рвался наружу. Хотелось кричать. Хотелось бить кулаком по столу. Хотелось сорваться с места и сделать что-то невообразимо глупое. Он чувствовал себя школьником, который получил свою первую валентинку.              В голове крутилась, металась и звенела карусель мыслей.              Он видел. Видел все эти взгляды, которые я не мог удержать. Может, его улыбка в машине всегда была не просто вежливой? И это поздравление, такое чарующее и искренне, а потом этот дерзкий постскриптум.              «Настоящий подарок будет ждать в вашем кабинете в десять вечера.»              Минхо откинулся в кресле, уставившись в потолок, но видел не белый выкрашенный бетон, а только эти слова, горящие неоновыми буквами в темноте.              Что это может значить? Что он придет? Может, это все же взаимно? Или это какая-то изощренная шутка? Нет. Джисон на такое не способен. Он бы не стал. Это звучит как… приглашение. Или вызов. Но если это вызов, я его принимаю.              Предвкушение ударило по нервам, как ток. Оно было сладким и мучительным одновременно. Он попытался представить: десять вечера, темный, пустой офис, все коллеги на корпоративе на первом этаже. Щелчок замка. И он здесь. Минхо втянул в себя губы и прикрыл глаза, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. Он схватился за волосы.              У меня сорвет крышу. Совершенно точно. Если это будет он, и если это будет то, о чем я думаю, меня сорвет к чертям собачьим.              Надежда на взаимность распускалась в груди диким цветком. Она пугала своей силой. Он боялся ей верить, чтобы не рухнуть потом, если все окажется ошибкой. Но уже не мог не верить. Потому что Джисон подписал свое имя под этими словами. И Минхо поймал его взгляд в общем зале — растерянный, испуганный, но теплый. Искренний.              Страх был. Паника была. Но поверх них — пьянящее, всепоглощающее предвкушение. Все, что ему нужно было сейчас, — дождаться десяти вечера. Ждать. Смотреть в темноту за стеклянной стеной и надеяться, что в ней появится силуэт, который за последние месяцы стал для него важнее любого проекта, любого контракта, любого «нормально» в его безупречной, упорядоченной жизни.              

❆❆❆

Восемь вечера.

      Офис погружался в предпраздничную полутьму, освещенный только гирляндами. Одни разбежались по домам переодеваться, другие копошились у стола с закусками. Офис был полупуст, замершим в ожидании.              Джисон все еще сидел за своим столом, с видом крайней сосредоточенности заполняя какой-то отчет, который явно можно было перенести на январь. К нему подошел Хёнджин, уже полностью перевоплощенный. Красная леопардовая рубашка, заправленная в джинсы и расстегнутая на три верхних пуговицы. Серые скинни-джинсы с цепями на поясе, и главный аксессуар — ободок с маленькими, но недвусмысленными рожками чертика на голове.        — Ты… чертом вырядился? — не удержался Джисон, отрывая взгляд от бумаги. — Почему?              Потому что если сегодняшний вечер пойдет не по плану, ты, милый Джисон, назовешь меня тем еще чертилой, — молнией пронеслось в голове Хёнджина, но он лишь хмыкнул. — Потом как-нибудь расскажу. Интересная история.              Его взгляд скользнул к кабинету Минхо. Там было темно и пусто.        — О, господин Ли переодеваться поехал, — с одобрением констатировал он. — Это хорошо. Значит, готовится.              Джисон, услышав про «господина Ли», лишь тихо выдохнул и сказал, глядя куда-то в сторону его кабинета:        — Я, кстати, так и не понял его реакцию на подарок. Вроде бы улыбался искренне, даже как-то… не знаю, мягко что ли? Но это было странно. Он сказал, что подарок «вдумчивый», но он же не видел, что за книга. О чем он тогда думал? Или это мне надо о чем-то думать? У меня мозги уже скрипят. Я даже начал составлять план на январь, чтобы хоть как-то думать о другом.              Хёнджин, все еще в роли дьявола-наблюдателя, внутренне закатил глаза.              Эх, Джисон, Джисон. Знал бы ты, что я там кое-что подправил в открытке… Поверь, твой господин Ли тоже с ума сходит.              Вслух же он флегматично отмахнулся:        — Может, ему понравилась упаковка? Веточки, рябина, сам дизайн. Он же эстет. Не забивай голову. Я же говорил тебе, не пытайся разгадать этот древний манускрипт. Улыбка была — значит, понравилось.        — Да он же только записку прочитал, — настойчиво продолжал Джисон, нахмурившись. — Я же видел, специально смотрел на его глаза. Он ее несколько раз перечитал. А там же ничего особенного. Стандартное поздравление и пара слов о том, что он замечательный руководитель. Разве это то, что перечитывают несколько раз? Да и почерк у меня красивый, вариант с тем, что не разобрал написанное — не принимается!              Мой дорогой, там не только поздравление твоей каллиграфией. Это как раз то, что перечитывают, когда внизу есть еще и постскриптум.        — Может, он просто тронут, что кто-то так постарался, — сказал Хёнджин, склоняя голову набок. — Расслабься. Подарок отличный.              Джисон вздохнул, и этот вздох показался Хёнджину странным, потому что он был не от беспокойства, а словно от того, что Джисона что-то переполняло изнутри.        — Знаешь, — начал Джисон еще тише, так, что Хёнджину пришлось наклониться к нему, — я сегодня весь день ловил его взгляд на себе. И это был не начальственный взгляд. Не оценивающий. Он был… другим. Каким-то теплым. Максимально приятным. Такое чувство, что я после этого взгляда в диснеевскую принцессу превращался и у меня на фоне птички пели, — он замялся, словно не решаясь говорить дальше. — Если он продолжит так смотреть, клянусь, я сорвусь. Меня надолго не хватит. Скажу ему прямо в лицо, что влюбился как последний подросток, а дальше… пусть что хочет делает. Пусть хоть увольняет.              Хёнджин завис, стараясь максимально расслабить все мышцы, чтобы улыбка не поползла по лицу.        — Но знаешь, что еще стремно, — добавил Джисон, — все эти гляделки. Мы смотрим друг на друга дольше положенного, или я уже накрутил себе, но я все равно отвожу взгляд. Потому что если задержу еще дольше, то у меня на лбу просто бегущая строка появится. Это пиздец, Хёнджин.              Внутри Хёнджина в этот момент взорвался салют. Триумф, облегчение и дикое, неподдельное веселье затопили его.              Ура! Давай, Джисон, срывайся! Тот тоже уже на грани! Сорвитесь сегодня в кабинете оба и признайтесь уже наконец! Это же будет просто идеально! Как раз вовремя! Я словно режиссер в дебильной дораме. Давайте, мои хорошие, срывайтесь, поговорите и все мы будем жить счастливо.              Внешне он лишь сдержанно улыбнулся и положил руку на плечо.        — Слушай, — сказал он с непривычной серьезностью для себя. — Если он сегодня смотрел на тебя не как начальник, то, может, и тебе не надо смотреть на него как на начальника, м? Хотя бы сегодня. Хотя бы на этом корпоративе. А там… посмотрим, что из этого выйдет.              Джисон замолчал, уставившись взглядом куда-то внутрь себя и поджимая губы.              Хёнджин же, после этой короткой, но важной паузы, снова окинул взглядом скучную, хоть и красивую, серую рубашку Джисона, и решил перевести тему.        — А ты кем будешь? Ты же приготовил что-то, да?              Джисон закатил глаза, залез в сумку и достал оттуда один-единственный аксессуар: ободок с мягкими оленьими рожками.        — Возьму у кого-нибудь из девушек красную помаду и накрашу нос… буду Рудольфом, или теми оленями, которых мы отвоевали у того ебанутого, — пробормотал он. — Извини, но это все, на что хватило моей фантазии после проектов и подарка для Минхо.              Олень. Олень, блять. Рудольф. Пиздец, Джисон, тебе категорически нельзя быть оленем, особенно сегодня!        — Нет, — твердо заявил Хёнджин вслух. — Так дело не пойдет. Какой из тебя олень вообще? Ты себя недооцениваешь, что ли? Иди сюда.              Он взял Джисона за руку и, не слушая возражений, потянул за собой в кладовку, уже ставшую магической. Внутри пахло пылью и фантазией Хёнджина. Рысью обыскав свой личный шкафчик, Хёнджин достал оттуда тонкую, просторную рубашку.        — На, переодевайся, — бросил он ее Джисону. — Все, что делает тебя сотрудником — оставляй здесь. Брюки оставь только, они тебе талию подчеркивают… и не только.        — Поэтому я их и ношу, — пробубнил Джисон, переодеваясь.              Хёнджин нырнул в коробки с образцами. Его руки, словно по памяти, нашли то, что искали: катушки шелковых лент густого, сочного алого цвета.        — Стой смирно, — скомандовал он, и в его голове зазвучали нотки настоящего художника.              Он взял ленту и начал работать быстрыми, точными движениями, будто создавая живую инсталляцию. Лента то опускалась ниже груди, мягко очерчивая линию, то стягивалась на талии упругим поясом. Он отрезал, скреплял, переходил к плечам. От плеч к запястьям спиралью спустились еще две, более узкие, полосы, оплетая руки, как виноградная лоза. Завершив образ мягким чокером на шее, он собрал все свободные концы в центре груди и ловко превратил их в изящный бант — финальный аккорд его нового образа.        — Готово. Смотри, — Хёнджин отступил, дав Джисону доступ к зеркалу, прислоненному к стене.              Джисон покрутился перед зеркалом, изучая отражение. Рубашка сидела как влитая, расстегнутая на первые пуговицы. Особенно ему понравилось решение с бантом, по которым он провел пальцами. Уголки губ дрогнули.        — Ты… ты мне шелковую портупею сделал? — сказал он, сдерживая удивление. Он повернулся спиной к зеркалу, чтобы лучше видеть линии лент на плечах. Ему явно нравилось.              Хёнджин довольно улыбался.        — Образ готов. Ты — подарочек. Идеально вписываешься в тематику праздника. Надеюсь, не стесняешься такого образа?              Джисон медленно повернулся к нему. Его взгляд был до неприличия спокойным, и легкая улыбка тронула его губы.        — Стесняюсь? — мягко повторил он. — Нет, Хёнджин. Я просто привык, что на работе нужно выглядеть более сдержанно, а в таких рубашках я обычно в клуб с друзьями выбираюсь, — его рука снова легла на бант. — Но образ… красивый, смелый. Мне нравится. Просто нужно немного привыкнуть.              Хёнджин, наблюдая за ним, почувствовал, как его собственная ухмылка становится только шире.        — Смелый — это хорошо, — кивнул он. — Сегодня вечером мы как раз не офисные работники, так что можно расслабиться и показать другое свое амплуа.              Джисон последний раз посмотрел в зеркало, поправил одну из лент на запястье.        — Ладно, — сказал он обычным, будничным тоном. — Пойдем. А то ты по всему офису печеньки разложил, я от них весь день слюной истекаю, но так и не попробовал. Сожрут же все. Пошли уже.              Они вышли обратно в мерцающий огнями офис, где Джисон в своем новом обличии чувствовал каждое движение шелка на коже. Только в голове так и продолжали крутиться слова Хёнджина. «Не смотреть на него как на начальника». Это должно было быть просто, учитывая все чувства, но одновременно страшно и тяжело. Но возможно, сегодня он и правда попробует.              Медленно, но верно, работники приезжали обратно в офис. Джисон с Хёнджином стояли у стола с закусками, получали комплименты о своих образах и тихо хихикали, что та самая бухгалтерша, которая подарила Хёнджину шарф, уже трижды успела поправить съезжающие рожки Хёнджина.              Общий зал тонул в свете гирлянд, мягкой музыке и разговорах коллег, но все еще не было одного гостя, которого Джисон ждал как никого другого. Но когда дверь открылась, в нее зашел Минхо. К нему тут же, как железные опилки к магниту, прилип какой-то сотрудник с вопросом. Но Джисон уже ничего не слышал. Он только что отправил в рот дольку мандарина и… поперхнулся. Потому что дыхание перехватило от вида.              Минхо был в черных атласных брюках, облегающих бедра так, что подчеркивался каждый мускул при ходьбе. Черная рубашка с глубоким вырезом лишь немного открывала вид на линию ключиц и шеи, а вот рукава, засученые до локтей, обнажали и подчеркивали предплечья с выступающими венами. На груди поблескивала широкая цепочка, обвитая вокруг шеи несколько раз, с висячим замком посередине груди. Но главным акцентом его образа стал головной убор: широкая, бархатная черная ковбойская шляпа, надвинутая на лоб так, что тень скрывала верхнюю часть лица, оставляя видимыми только скулы, линию губ и подбородок.              Хёнджин, увидев, как Джисон закашлялся, повернулся посмотреть.              И присвистнул. Длинно и с нескрываемым восхищением.        — Ну хорош, — прошептал он. — А вот и наш господин Ли прибыл. В образе «Я все еще ваш босс, но сегодня вечером я также и причина вашего коллективного инфаркта». Ну как тебе видок? Сдается мне, что переодевался он не дома, а в каком-нибудь андеграундном ателье.              Джисон, прочистив горло, хрипло пробормотал:        — Мне нужно выпить. Что-то крепкое. Прямо сейчас.              Хёнджин хлопнул его по плечу, солидарно кивнув.        — Понимаю, дружище. Поддерживаю твою блестящую идею. Пошли к барной стойке, пока твой рассудок окончательно не пошатнулся от этого… бархатного великолепия.              Он подхватил под локоть Джисона и поволок к спасительному алкоголю, бросив на прощание многозначительный взгляд в сторону Минхо. Тот, как будто почувствовал его, на секунду оторвался от разговора, и его взгляд из-под полей шляпы метнулся к удаляющейся паре, задержавшись на фигуре в белой рубашке, перевязанной алыми лентами. Он тяжело сглотнул и, чтобы не выдать улыбку на лице, закусил щеку изнутри.              Оставшиеся часы до десяти вечера текли как густой мед — медленно приближая к чему-то неизбежному.              Корпоратив набрал обороты. Гирлянды мерцали, музыка становилась громче, на импровизированном танцполе толпились люди, а смех звенел в воздухе. Некоторые так и продолжали стоять группками и общаться на свои темы в стороне.              Хёнджин носился где-то между танцполом, барной стойкой и группой дизайнеров, жестикулируя и смеясь, но внутренний радар был настроен только на двоих.              Он видел, как Джисон, даже если общался с кем-то другим, ловил на себе взгляды Минхо. Каждый раз, когда их взгляды пересекались, оба замирали, смотрели чуть дольше положенных трех секунд и отводили глаза обратно к собеседникам. Хёнджин был уверен, что у него в голове крутится только одна мысль: «Не смотреть как на начальника». И судя по тому, как жар медленно сползал с щек на шею и дальше, под расстегнутый ворот, — у него это получалось. Или это был алкоголь. Но Хёнджин старался следить, чтобы в бокале Джисона был не только виски, но и хотя бы какой-нибудь сок или газировка, потому что он прекрасно помнит, на какую лирику его пробивает, если перепьет. Поэтому он был в приятном, но разумном подпитии.              Минхо, со своей стороны, был сдержан, но прикован. Он стоял у высокого столика, кивая на что-то менеджеру, но, судя по взгляду, мысли его были далеко не в работе. Его взгляд раз за разом возвращался к шелковым лентам на белой рубашке. Он слышал, как сотрудники хвалили Джисона за смелый образ, называя его «настоящим подарком для агентства». И с каждой такой фразой Минхо внутренне кивал, убеждаясь в том, в чем и так был уверен уже много недель: они были абсолютно правы.              Время шло. Хёнджин все чаще поглядывал на часы. И вот, когда стрелки показали без пяти десять, он заметил, что Минхо бесследно испарился из общего зала. Заметил это не только он.        — Хёнджин, — Джисон подошел к нему, слегка нахмурив брови. — Минхо уже ушел? Что-то он испарился как-то. Или уже все по домам собираемся? — Нет, Минхо уходит последним, он всех провожает, — Хёнджин пожал плечами, делая вид, что тоже ищет его глазами. — Может, на балкон с курильщиками вышел, не знаю. Уходит пока только бухгалтерша, она попросила меня ей такси вызвать, а то у нее телефон разрядился.              Хёнджин похлопал себя по карманам и цокнул. — Блин, я телефон, похоже, у Минхо в кабинете забыл, — с максимально выжатой досадой произнес он. — Можешь сходить?              Джисон вздернул бровью и сложил руки на груди.        — И с каких пор я твой ассистент?        — Ну, Джисон, — начал умоляюще Хёнджин, пытаясь сделать более жалостливые глаза. — Я уже выпил, а если я выпивший на лифте еду, то меня тошнит потом. Ты же не хочешь остаток корпоратива со мной в туалете сидеть, потому что мне плохо будет? Пожалуйста… — он выпятил нижнюю губу и уже был готов сложить руки в молитвенном жесте, для большей убедительности.              Джисон медленно моргнул и выдохнул.        — Ладно, — резко сказал он, — и правда как чертенок сегодня, даже убеждаешь так же. Где он там лежит?        — Да на столе забыл, по-любому.              Джисон молча кивнул, допил остатки виски из бокала и развернулся к лифтам.              Как только двери лифта за ним закрылись, Хёнджин достал свой телефон из заднего кармана. На экране горело 21:59. Он убрал его обратно, и на его лице появилась смесь надежды и легкой усталости.              Ну вот, — подумал он, глядя на закрытые двери лифта. — Ровно в десять. Все в ваших руках, дурачки. Хоть что-нибудь сделайте правильно.              Джисон прошел по темному, пустому офису. Где-то внизу был слышен шум музыки, но тут же была полнейшая тишина и темнота. И он заметил: за закрытыми шторами кабинета Минхо тлел легкий, приглушенный свет — единственный во всей темноте.              Он что… там?! — сердце екнуло тревожным предчувствием. — Вот же блять! Если Хёнджин об этом знал, убью его.              Он постучал. Пауза показалась вечностью, пока он не услышал тихий голос из-за двери.              Зайдя в кабинет, в нос тут же ударил теплый воздух с древесными нотами. Минхо стоял у окна, спиной к двери и с бокалом в руке, его силуэт вырисовывался на фоне ночного города. Он обернулся медленно, будто боясь спугнуть момент. Увидев Джисона на пороге — в белой рубашке и красном шелке, с разгоряченным от алкоголя и волнения лицом, — он тихо выдохнул. Улыбка, появившаяся на его губах, была сдержанной, но до краев наполненной таким теплым, личным смыслом, что Джисону стало не по себе.        — Так вот какой подарок меня ждал, — произнес Минхо, и его голос звучал бархатисто, почти интимно. — Ровно в десять. Как всегда пунктуальны. Я рад, что… мои надежды оправдались.              Джисон замер в дверях. Мозг лихорадочно пытался расшифровать этот код. Какие надежды? Какой подарок? Паника, холодная и ясная, сковала горло. — Прошу прощения, — его собственный голос прозвучал чересчур громко в тишине, — я не совсем понимаю, о чем вы. Я просто хотел забрать телефон Хёнджина.              Минхо мягко покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на умиление. Он решил, что это просто кокетливая игра. Продолжение строчек на записке.        — Записка была достаточно ясной, — сказал он тише, подходя к столу.              Его движения были плавными, уверенными, полными скрытой радости. Он взял со стола ту самую открытку и приблизился почти вплотную. Ближе, чем когда-либо. Запах его парфюма смешался с ароматом виски. Он протянул открытку, и его пальцы, передавая ее в ладонь Джисона, уже не случайно скользнули по шелковой ленте на запястье. Прикосновение было легким, как дуновение, но от него по коже пробежали мурашки.              Джисон взял открытку механическим движением. Прочел знакомые строчки своего поздравления и увидел постскриптум. Дыхание перехватило. Глаза, не веря, пробежались по размашистому, знакомому почерку. Пазл в голове собрался и тут же с грохотом разрушился, не оставляя места сомнениям.              Он поднял на Минхо широко распахнутые глаза, полные чистого шока. Его лицо было как никогда близко, что он даже ощущал его дыхание на себе, но все же сказал:        — Извините, — голос сорвался на хрип. — Это не мой почерк. Это почерк Хёнджина.              Эффект оказался мгновенным. Все теплое, уверенное выражение на лице Минхо умерло в одно мгновение. Он словно уменьшился в размерах. Резко отпрянул, и дистанция между ними, которую он только что разрушил, возникла снова.        — Прошу прощения, — его голос стал резким и холодным, как на собраниях, — я не сразу понял, — он прочистил горло и добавил: — Вы хотели забрать телефон, да? Не помните, где он его оставил?              Минхо тут же подошел к столу, встал спиной к Джисону и начал лихорадочно перебирать бумаги. Каждое движение было отчаянной попыткой схватиться за знакомый ритуал, за роль начальника, за что угодно, лишь бы не видеть ту смесь эмоций на лице Джисона.              Хёнджин. Это просто розыгрыш. Жестокий. Просто взял и ткнул меня лицом в мои же чувства. Показав, насколько все глубоко зашло. Чтобы я увидел, как повелся, как надеялся. Только теперь это видел и Джисон. А он видел, блять. Видел, как я тянулся к нему, как коснулся его. И теперь видит меня таким. Я убью тебя, Хван Хёнджин. Закопаю под клумбой, будешь удобрением. Нет. Сначала я просто умру тут, на месте.        — Не ищите, — так же хрипло проговорил Джисон. — Хёнджин наверняка разыграл меня. Его телефона тут нет.              Минхо коротко, почти горько ухмыльнулся, все еще глядя на стол.        — Да уж… любит же он розыгрыши.       

[Sound: Mos Elian — All on You]

      И, наблюдая за этой мгновенной катастрофой — как надежда на его лице сменилась паническим стыдом, — Джисона настигло то самое, медленное озарение.              Записка, которую он перечитывал. «Вдумчиво»... Он говорил не про подарок. И не про упаковку. Он говорил про этот намек. Его взгляды весь день. И этот жест, едва коснувшись ленты… он был не случайным. Он был вопросом.              Джисон посмотрел на спину Минхо. На напряженные плечи под тонкой тканью рубашки. На то, как тот сжал бокал в руке и выпил остаток виски в нем. Это был не разгневанный на дерзость начальник. Это был человек, который только что позволил себе надеяться — и тут же ужаснулся этой надежде, решив, что над ним жестоко подшутили.              И самое главное — он надеялся на него. Он ждал его.              В груди у Джисона что-то екнуло. Все эти месяцы, вся эта тоска, все эти взгляды с украдкой… они были не его личным безумием. Они были общими. И Хёнджин не подшутил. Слишком грубо, дерзко, рискованно, но он дал им шанс.              А к черту, — подумал Джисон. — Была не была. Если сейчас ничего не прояснится — мы так и будем кругами ходить. Я так больше не могу.              Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как шелк лент натягивается на его грудную клетку. — Не знал, что господин Ли так быстро отказывается от своих подарков, — начал он, и голос прозвучал тише, но тверже, чем он сам ожидал.              Минхо слегка вздрогнул, выпрямился, но не обернулся.              Джисон сделал шаг вперед, затем еще один, снова сокращая расстояние между ними.        — Даже не посмотрите? — он позволил в голосе звучать легкой, почти дерзкой ноте, которую обычно приберегал для самых капризных клиентов, когда нужно было склонить чашу весов в свою сторону. — Это как-то… невежливо. После того, как подарок так старался понравиться.              Он остановился от него на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы почувствовать исходящее от Минхо напряжение, но не настолько, чтобы можно было услышать его дыхание. Минхо медленно повернул голову, и в его взгляде, мелькнувшем из-под бархатных полей шляпы, уже не было ледяной стены — только настороженность, смешанная с интересом.              И тогда Джисон поднял руку. Медленно, давая тому заметить каждый миллиметр движения, он провел кончиками пальцев по шелку лент на своей груди, от банта до открытых ключиц. Жест был намеренным, демонстративным. Вызовом и приглашением в одном движении.        — Вот же он. Ждал не только этот вечер, а последние несколько месяцев. Уверены, что хотите отказаться?              Он не улыбался. Его лицо было серьезным, почти строгим. Но в глазах горел тот самый азарт, который Минхо когда-то назвал «впечатляющим» — смесь смелости, ума и готовности пойти на риск, когда ставки уже не просто высоки, а равны всему.              Минхо повернулся к нему. Он отставил бокал на стол, снял шляпу и отложил ее за свою спину. Теперь его лицо было видно лучше, в свете небольшой подсветки для шкафов. Ничего не скрывая.              Он провел взглядом по Джисону. Словно впервые позволил себе по-настоящему посмотреть на него.        — Несколько месяцев? — его голос был чуть хриплым от сдерживаемых эмоций. — А я… несколько месяцев на этот подарок из-за стеклянной ширмы любовался. Думал, он не для меня.              Он оторвался от стола и сделал шаг навстречу. Расстояние между ними сократилось до дыхания. Минхо поднял руку. Его пальцы уверенно коснулись нижнего края шелковой ленты на талии Джисона. Минхо медленно провел снизу вверх, по всей длине ленты, пересекая изгиб тела, скользя по грудной клетке, пока не остановился у основания банта, рядом с бешено стучащим сердцем. Прикосновение было легким, почти неосязаемым, но оно прожгло ткань, оставив за собой незримую красную полосу на коже, как от огня.              Джисон молчал, боялся даже дышать, чтобы не спугнуть этот момент. — Такой настойчивый, — почти неслышно прошептал Минхо. Его взгляд был прикован к тому месту, где палец касался банта. — Такой… красивый.              Джисон почувствовал, как по загривку пробежал ток после этих слов. Минхо медленно провел взглядом линию от его ключиц до глаз. Их взгляды пересеклись, и в нем уже не было настороженности.              Он наклонился ближе, его рука поднялась выше по лентам, легла на шею, очерчивая большим пальцем линию челюсти. Его лицо было так близко, что Джисон почувствовал на своей коже его дыхание, смешанное с запахом виски.        — Как же я могу отказаться от такого подарка? — выдохнул Минхо, и эти слова прозвучали не как вопрос, а как низкое, сокровенное признание, предназначенное только для одного человека. — Пожалуй, этот подарок я распакую прямо сейчас.              Минхо лишь слегка нажал на его шею, и Джисон, словно пружина, сорвался с места навстречу. Их губы столкнулись с такой силой, что зубы стукнулись, а носы задели друг друга — неловко, по-юношески жадно, без всякого изящества. Но в этой неуклюжести не было стыда, был только голод. Месяцы украденных взглядов, подавленных вздохов, воображаемых прикосновений — это все вырвалось наружу в этом первом, жадном поцелуе.              Джисон вцепился пальцами в рубашку Минхо на спине, сминая дорогую ткань, пытаясь притянуть его еще ближе, хотя места между их телами уже не осталось. Минхо отвечал ему с той же силой, его рука соскользнула с челюсти в волосы на затылке, прижимая, не позволяя оторваться.              Они дышали друг в друга, смешивая запах виски, шелка и собственного безумия. Когда они на секунду оторвались, чтобы глотнуть воздуха, между их ртами протянулась тонкая, серебристая нить. Их лбы соприкоснулись, дыхание было прерывистым, грубым.              Минхо приоткрыл глаза — его взгляд был затуманенным, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Он снова прижался губами к его губам, но теперь уже не стремясь поглотить, а пробуя, изучая форму его губ, вкус, отдаваясь этому ощущению.              Их первый поцелуй был неидеальный, сбитый с толку, влажный от слюны и отчаянный в своей искренности. И от этого он был в тысячу раз реальнее, в тысячу раз дороже.              В поцелуе Минхо рывком поменял их местами, и теперь уже Джисон вжимался поясницей в край стола. Руки Джисона продолжали скользить по спине Минхо, поднимаясь по лопаткам и опускаясь вниз, к пояснице, царапая ногтями тонкую ткань, будто пытаясь добраться до самой кожи.              Минхо отрывался от его губ и переходил поцелуями на его шею. Его губы были горячими, но они тут же сменялись зубами в остром укусе, от которого Джисон шипел сквозь зубы. Они вдавливались друг в друга телами, чувствуя, как оба одновременно теряют остатки контроля.              Джисон, ощущая, как внутри все сводит от этих поцелуев, рук на своем теле, не сдержался. Из груди вырвался сдавленный полустон. Звук был настолько неожиданным и откровенным, что Минхо тут же оторвался от оголенных ключиц и вернулся к его лицу.              Джисон, заметив его взгляд, выдохнул с хриплым вызовом:        — Ну же, господин Ли… Не томите. Я же чувствую, как сильно вы хотите меня.              Слова стали спусковым крючком. Минхо тут же подхватил его за бедра и посадил на стол. Шляпа, папки с документами и пустой бокал тут же полетели вниз, но им было уже плевать. В следующее мгновение Минхо встал меж его разведенных ног, прижимаясь к нему еще плотнее, чтобы через тонкую атласную ткань его брюк Джисон почувствовал еще больше.              Пальцы Минхо тут же принялись расстегивать перламутр на рубашке Джисона. Снять полностью мешающую ткань не давал только алый шелк, который стал только сильнее контрастировать на обнаженной, медовой коже. Джисон только потянулся к узлу на груди, но Минхо остановил его одним властным движением.        — Ленты оставим, — хрипло прошептал он ему в губы. — Они нам еще понадобятся.              Джисон не успел что-либо ответить, как Минхо накрыл его губы своими. Пока Минхо в поцелуе ласкал кожу Джисона своими руками, сминая оголенные бока, Джисон вцепился в черную ткань на нем и, чуть ли не отрывая пуговицы, разделался с ней. Минхо помог ему снять ее с себя и отбросить в сторону, в темноту кабинета.              Теперь, когда между ними осталась только кожа, атлас брюк и жгучий шелк, Джисон обвил его талию ногами и притянул к себе еще ближе. Он оторвался от губ и начал спускаться ниже. Он засасывал кожу на груди, оставляя на ней темно-розовые пятна. Языком водил по твердым мышцам груди, обводя контур соска, прежде чем прикусить чувствительную кожу.              Его руки опустились на пояс брюк, в миг расстегнули пряжку ремня и мешающую молнию. Стянул ткань вниз так, чтобы оголились тазовые косточки и он свободно мог коснуться его.              Минхо резко вдохнул, его тело напряглось как струна. Когда пальцы Джисона обхватили его, провели от основания к головке и скользнули по капле влаги на кончике, — он откинул голову назад, закусывая губу и прикрывая глаза.              Джисон не спешил, он медленно двигал рукой, намеренно задевая чувствительные места, чтобы еще больше насладиться реакцией Минхо. Свободной рукой он продолжал водить по его груди, слабо сминая кожу под своей ладонью.              Минхо не мешал ему, не останавливал. Только отдавался каждому его движению, позволяя тому делать с собой все, что ему захочется.              Но когда дыхание стало срываться от умелых движений, он поймал его запястье.        — Стой, — хрипло выдохнул он.              Он открыл глаза, и перевел затуманенный взгляд на Джисона. В нем не осталось ни «господина Ли», ни начальника. Только чистое, шокирующее осознание, что это происходит, и это лучше, чем он представлял ночами с бренди в обнимку. Заметив этот взгляд на себе, у Джисона что-то задрожало внутри.        — Слишком хорошо. Я не хочу, чтобы это закончилось быстро.              Он заметил, как Джисон отреагировал на его слова. Он видел, как у того затуманился взгляд на секунду, как чуть прикрыл веки, а губы разомкнулись в тихом, почти незаметном вздохе. Не стона от удовольствия, а именно от слов. И Минхо решил проверить свою догадку. Он положил ладонь на челюсть Джисона, провел большим пальцем по нижней губе и, почти в губы, попробовал снова.        — Ты чертовски хорош.              И снова — Джисон сглотнул, а ресницы дрогнули.              Минхо улыбнулся одной стороной губ, запоминая такую реакцию на похвалу и обещая себе использовать ее чаще.        — Не двигайся.              Он опустился перед ними на колени. Пальцы быстро расправились с молнией на брюках Джисона, стянули их вместе с боксерами и откинули их куда-то в сторону, куда ранее упала его рубашка.              Джисон сидел перед ним полностью обнаженный, если не считать яркие ленты, которые стягивали его тело при глубоких вздохах. Минхо смотрел на него снизу вверх и подмечал каждый слабо освещенный участок тела, каждое движение взволнованного дыхания, блеск пота на коже и приоткрытые губы. В этом взгляде не было ни капли оценки. Было чистое восхищение.        — Невыносимо красивый.              И он наблюдал. Наблюдал, как при этих словах дыхание Джисона перехватило, как его живот втянулся под лентами, пальцы слабо сжимали край стола, а член немного дернулся. И ему нравился этот отклик его тела.        — Именно такой, каким я тебя и представлял, — продолжал Минхо, уже осознанно вкладывая в голос всю ту теплую, давящую тяжесть искреннего восхищения, которую копил месяцами. — Только в тысячу раз лучше. Совершенный.              Его язык и губы проложили влажный, горячий путь вверх по внутренней стороне бедра, прямо к цели. Большой палец провел по влажному кончику его члена, собрал каплю, чувствительной подушечкой скользнул по уздечке. Джисон дернулся всем телом, сдавленно вскрикнув.              В следующее мгновение Минхо поднял его, развернул спиной к себе. Скинул с себя мешающие остатки одежды и прижал к своей груди. Одной рукой он обвил его за талию, ладонь легла на низ живота и пальцы снова коснулись возбужденной плоти, на этот раз нежно погладив снизу вверх. Затем рука поползла выше, скользя по животу, задевая кончиками пальцев тугие ленты, скользнув по соскам, вызывая еще одну судорожную дрожь, пока ладонь не оказалась на его шее. Минхо мягко, но настойчиво наклонил его голову назад к своему плечу.        — Такой отзывчивый на комплименты, — прошептал он ему прямо в ухо, низко и намеренно похвально, чувствуя, как спина Джисона выгнулась в объятиях. — Надеюсь, мой подарок готов продолжать?              Он провел своим членом между ягодиц, дразняще скользнув по коже, обозначая свое намерение и готовность. И прежде чем Джисон успел что-то выговорить, Минхо отстранился. Подошел к ближайшему шкафу и достал с полки небольшую бутылочку смазки и презерватив.              Джисон, все еще тяжело дыша, обернулся и увидел это. Его взгляд, полный удивления и жгучего возбуждения, встретился с взглядом Минхо. Тот, заметив его реакцию, вернулся за его спину. Обнимая его, коснулся губами его уха и тихо, с довольной усмешкой прошептал.        — Вообще-то, я не только переодеваться ездил, — кончиком языка он облизал его ушную раковину и тут же поцеловал в мочку. — Я готовился встречать подарок.              Минхо быстро выдавил смазку и растер ее на пальцах, согревая. Следующим прикосновением он уже коснулся Джисона. Движения рук были медленными, но уверенными — сначала легкое скольжение, затем нежное, терпеливое проникновение.              Тело Джисона отзывалось на удивление легко. Минхо ощутил это, и довольная усмешка тронула его губы. Он работал пальцами аккуратно, но настойчиво, растягивая, прислушиваясь к каждому сдавленному вдоху и полустону. Целуя напряженную спину, поглаживая свободной рукой ягодицы, иногда намеренно их сжимая, чтобы позже опуститься к ним с легким поцелуем.              Когда он решил, что достаточно, то мягко развернул Джисона лицом к себе, притягивая его к своей груди. Губы коснулись влажной кожи его шеи, а голос прозвучал низко, с оттенком восхищенного любопытства:        — Надеюсь, потом расскажешь свой секрет, почему твое тело было так… отзывчиво.              Джисон, тяжело дыша, ухмыльнулся ему в плечо. Его голос был хриплым, но в нем звенела та же, почти дерзкая нота, что и раньше:        — Слишком давно ждал этого. Мечтал.              Минхо слабо укусил его за плечо и потянулся к презервативу. Он снова посадил Джисона на край стола, но тут же уложил его на спину, сбрасывая со стола все лишнее и мешающее. Холодная лакированная поверхность заставила кожу покрыться мурашками, даже сквозь тонкую, влажную от пота ткань рубашки.              Потянувшись к упавшим ножницам, он аккуратно срезал одну из лент, обвивающих предплечье Джисона. Затем Минхо взял его запястья, перекрестил их и быстрыми, уверенными движениями обмотал освободившейся лентой, связывая их вместе. Он не затягивал слишком туго, достаточно, чтобы удержать, но не причинить сильную боль.              Минхо поднял скованные руки Джисона над его головой, уложив их так, чтобы тот лежал полностью открытый и беззащитный.              Он вновь встал меж его разведенных ног, его взгляд скользнул от переплетенных рук к лицу Джисона, по которому пробежала смесь смущения и пожирающего возбуждения. — Видишь, — тихо произнес он, целуя его чуть выше пупка. — Говорил же, ленты нам понадобятся. Ты прекрасен.              Минхо положил одну ладонь на внутреннюю сторону его бедра, отводя его еще шире, а вторую — сбоку на талию, чувствуя, как под тонкой кожей и шелком лент бьется бешеный пульс.              Он вошел медленно, с нарочитой неспешностью, и мир сузился до этого невыносимо тесного соединения. Воздух стал густым от их спутанного дыхания, от запаха перегретой кожи, сладковатой смазки и пота, впитавшегося в шелк лент.              Минхо запрокинул голову, и стон, вырвавшийся из его сжатого горла, был низким и утробным. Это был стон человека, который наконец получил то, о чем даже думать боялся.              Движение началось не как действие, а как потребность. Сначала это были лишь короткие, глубокие толчки, будто он поверял реальность происходящего. Джисон отвечал ему хриплыми, оборванными всхлипами.              А потом Минхо сдался.              Ритм стал жадным, отчаянным, сумасшедшим. Каждый шлепок о кожу выбивал из них новые стоны — то звонкие, то отчаянные, то хриплые и мычащие.              Когда Джисон, захлебываясь ощущениями, инстинктивно пытался сомкнуть бедра, Минхо лишь глубже впивался пальцами в его кожу, удерживая, не давая спрятаться. Он ласкал его тело, шлепал по бедрам, сжимал, щипал, вытягивая из него очередные волны дрожи и протяжных звуков.              Тело Джисона было спектаклем красоты и отчаяния: спина выгибалась дугой, отрывая лопатки от деревянной поверхности. На шее выступали напряженные, пульсирующие жилы. Губы были распухшими от поцелуев и укусов, разомкнутые в беззвучном крике. И Минхо видел не его тело, а всего его — и не мог, не хотел останавливаться.              Видя и чувствуя, как они оба подходят к пределу, он закинул одну его ногу себе на плечо, а вторую подхватил под колено и прижал к его груди. Поза была интимной до неприличия, открывающей и уязвимой, и Минхо смотрел. Он видел, как сливаются их тела. Видел его собственное движение внутри, как напрягается и расслабляется кожа, и от этого зрелища, одновременно непристойного и захватывающе красивого, у него перехватывало дыхание. Это сводило с ума — видеть, владеть, быть принятым с такой жадной отдачей.              Каждый звук, срывающийся с губ Джисона, был уже не стоном, а судорожным выдохом. Каждый толчок заставлял его выгибаться в отчаянном рывке. Он был на самой грани. И Минхо, чувствуя, как его собственное напряжение нарастает до боли, намеренно не касался его члена. Рука, крепко державшая его за бедро, лишь сильнее впивалась пальцами в кожу.              Он хотел, чтобы Джисон сорвался с ним именно так — от одного этого движения внутри. Он хотел, чтобы их первый раз закончился именно так. Он вел их обоих к обрыву, глядя в закрытые глаза Джисона.              И это случилось. Внезапно, как обвал. Тело Джисона выгнулось в последнем, немом крике, мышцы сомкнулись вокруг Минхо судорожными, обжигающими волнами, а на живот Джисона разлилось тепло.              Когда его тело обмякло, Минхо позволил себе нехотя выйти. Его собственное напряжение все еще было болезненным и острым. Он смотрел на Джисона — на закрытые глаза, на расслабленные, влажные от пота черты, на грудь, все еще быстро вздымающуюся под алыми лентами, — и его рука сама потянулась вниз. Он снял презерватив. Несколько резких, жадных движений, и под хриплый собственный стон он кончил ему на живот, поверх еще теплых следов.              Он стоял так, тяжело дыша, глядя на их общий беспорядок, на разбитого и прекрасного человека перед ним, и в тишине кабинета слышал только их общие, постепенно затихающие сердца.              Минхо потянул его к себе за связанные запястья, усадил на краю стола, мягко придерживая за спину. Его пальцы быстро развязали тугой шелковый узел.              Освободившись, руки Джисона просто бессильно опустились, а он тут же уронил голову ему на плечо, будто все кости в нем растворились. Он был полностью расслаблен, тяжелый и податливый, несмотря на липкую близость, все еще связывающую их.              Минхо обнял его, давая им обоим отдышаться. Его ладонь медленно гладила влажную от пота спину, а потом пальцы вплелись в растрепанные волосы. Губы касались виска. Он тихо шептал ему на ухо что-то приятное, чувствуя, как тот сильнее зарывается ему носом в шею.              Как только их сердца перестали колотиться как перепуганные птицы, Минхо потянулся к ящику стола и достал упаковку влажных салфеток. Без лишних слов, с особой нежностью, он принялся приводить Джисона в порядок. Теплые салфетки мягко скользили по его животу, смывая следы, осторожно очищали внутреннюю сторону бедер от разлившейся смазки. Каждое прикосновение было бережным, без намека на брезгливость. Лишь забота.              Джисон, словно придя в себя, слабо заерзал.        — Не надо, — смущенно пробормотал он, — я могу сам.              Минхо мягко приподнял его за подбородок, заставив встретиться взглядом. В его глазах не было командной власти, только теплая, спокойная убежденность.        — Мне приятно о тебе заботиться, — тихо ответил он. — Для меня это не сложность. Это… продолжение.              И, как будто ставя точку в этом утверждении, он наклонился и аккуратно, без малейшего намека на страсть или требование, прикоснулся губами к его губам. Это был не поцелуй даже. Подтверждение. Тихий знак того, что все, что было до этого, и все, что происходит сейчас — часть одного целого.              Его пальцы, еще минуту назад властные и требовательные, теперь ласково коснулись спутанного шелка на теле, помогая развязать все узелки и освободить его от этих мягких оков.        — Рубашку лучше сменить, — констатировал он, бросив взгляд на белую ткань, безнадежно смятую и испачканную, лежавшую теперь под столом.              Он подошел к своему шкафу, где обычно висела верхняя одежда. Достал с полки сложенную черную водолазку из тончайшего кашемира, мягкую и немаркую.        — Держи, в ней не замерзнешь, — протянул он ее Джисону, уже помогая тому натянуть ткань через голову, поправляя спутавшиеся от его же рук волосы.              Он одевал его с той же неторопливой уверенностью, с какой до этого раздевал. Каждое движение было осознанным, почти ритуальным. Поправил воротник, провел ладонью по спине, сглаживая складки. Потом принялся за себя, натягивая собственную отброшенную ранее рубашку, но уже почти полностью ее застегивая, чтобы скрыть следы на груди.              Когда они оба были более-менее приведены в человеческий вид, Минхо взял его за руку. Он повернул ее ладонью вверх, и его взгляд зацепился за то место, где были ленты. На одном запястье сбоку была тонкая розовая полоса.              Он на секунду нахмурился и свел брови. Он не хотел причинять ему боль.              Не говоря ни слова, Минхо поднес запястье к губам. На этот раз это был четкий, тихий поцелуй — прямо в середину покрасневшей полоски, словно пытаясь стереть ее своими губами. Затем он отпустил руку, развернулся и открыл ящик стола, достав из него небольшую аптечку. Вытащил оттуда маленькую тубу с охлаждающей мазью.        — Все в порядке, — тихо усмехнулся Джисон, наблюдая за ним. Его голос был хрипловатым, но мягким. — Ничего страшного, я даже не почувствовал. Завтра и следа не будет.              Минхо не стал спорить. Просто выдавил немного прохладного геля на палец и аккуратно, втирающими движениями, нанес его на запястье. Его прикосновения были бережными, но не суетливыми.        — В следующий раз буду аккуратнее, — сказал он, глядя на его руки, а не в глаза. Голос был ровным, но в нем слышалось легкое, почти неотличимое напряжение.              Они оба замолчали. Фраза «в следующий раз» повисла в воздухе между ними, плотная и многослойная. Она звучала и как обещание, и как вопрос, и как шаткий мостик в неясное будущее.              Джисон опустил глаза на свою руку, на пальцы Минхо, все еще лежавшие на его запястье. Минхо смотрел на него, ожидая. Его глаза были темные, серьезные, без тени той начальственной отстраненности. Он сглотнул, и было слышно, как у него пересохло в горле.        — Вообще-то, — начал он, и его голос слегка охрип, но оставался уверенным, — у меня для тебя есть подарок. Еще утром был. Просто не стал тогда, потому что не знал, как бы ты на него отреагировал.              Он сделал паузу, давая словам осесть. Джисон слушал, не моргая, лишь на лбу легла легкая складка непонимания.        — А прочитав твою записку, точнее, постскриптум, — губы Минхо дрогнули в намеке на улыбку, быструю и беззащитную, которую он тут же поймал, — я решил отложить. До вечера. До десяти. Чтобы… чтобы контекст был правильным.        — Какой еще подарок? — тихо выдохнул Джисон, не понимая, о чем речь.        — От меня, лично. Для тебя. Не как для сотрудника.              Он выпрямился, отбросил тюбик с гелем на стол и посмотрел на Джисона прямо, не пряча больше ничего.        — Я забронировал столик в одном ресторане после Рождества. Ресторан с видом на горы, ты его знаешь. Я как-то случайно услышал, что ты говорил, что там готовят лучшую рыбу в городе. Столик на вечернее время. На двоих.              Он не отводил взгляда, в его глазах было лишь спокойствие.        — Я хотел бы провести там вечер с тобой. Если, конечно, — он сделал едва заметную паузу, но голос не дрогнул, — если для тебя все это не было просто… одноразовым сексом.              Он сказал это без заискивания, но и без вызова. Просто, как факт. Как человек, который выкладывает карты на стол и готов принять любую ставку, но надеется на свою.              Джисон смотрел на него, и по его лицу медленно, как рассвет, разливалась улыбка. Широкая, немного смущенная, невероятно теплая. Та же, что была тогда в машине.        — Я бы согласился на этот столик еще утром. Даже если бы сегодня ничего этого, — он кивнул в сторону рубашки и салфеток в ведре под столом, — не было. Я на секс сегодня даже не рассчитывал. Это просто… все, что копилось в нас обоих, вот и… сорвались. Но я ни о чем не жалею. Ни секунды.        — Я тоже, — Минхо слабо улыбнулся.              И в этих двух словах была все та же твердость и уверенность, что и в прикосновениях, и в его взгляде. Он не сомневался. Ни в них, ни в этом.              Они просидели еще немного в полумраке кабинета, в тишине, нарушаемой лишь их шепотом и случайным скрипом кресла. Но возвращаться было нужно — хоть и не хотелось.              Им пришлось специально спуститься по лестнице, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. В общем зале гирлянды все еще мерцали, музыка звучала приглушенно, а воздух был густым от смеси духов, хвои и алкоголя. Народа стало меньше, как и алкоголя на столах. Царила та благодушная ночная истома, когда никто уже не замечает ничего вокруг, а просто разговаривает обо всем. Но их все же заметил один человек.              Хёнджин, стоя у барной стойки с почти пустым бокалом какого-то цветного коктейля, первым поднял на них взгляд. Его глаза, острые и все понимающие, скользнули по ним — по слегка растрепанным волосам, по темной водолазке Джисона, которая была не его, по тому, как их плечи почти касались, выдавая новую, интимную географию. Уголки его губ дрогнули. Когда их взгляды пересеклись, он молча поднял свой бокал в их сторону. Жест был ясен. Наконец-то.              Через несколько минут в телефоне Минхо вспыхнуло уведомление.              Хёнджин, 23:50:              Я так понимаю, вы наконец-то поговорили. Твоя водолазка Джисону идет больше, советую ему ее подарить.              Ах, кстати, с тебя отпуск, господин Ли.              С любовью, ваш Купидон… точнее, черт.              Минхо, стоя рядом с Джисоном, почувствовал, как по его лицу расползается широкая, непривычно легкая улыбка. Та, что не требовала контроля. Он тут же набрал ему ответ.              Минхо, 23:52:              Выбирай любую дату. И ты не черт, Хёнджин. Ты самый настоящий чертила.              Спасибо. От нас обоих.              Он опустил телефон в карман и посмотрел на Джисона. Тот, заметив его улыбку, удивленно приподнял бровь.              — Что? — тихо спросил он.              — Ничего, — Минхо покачал головой, ничего не объясняя. Потом незаметно для остальных положил руку ему на поясницу, чувствуя под пальцами мягкую, знакомую шерсть своей водолазки.              Хёнджин иногда бросал на них взгляд. Он видел, как они тихо переговариваются, уже о чем-то своем. Как их взгляды не отрываются друг от друга, а каждое прикосновение заставляет оглядываться по сторонам, чтобы остаться незамеченными.              И он никогда не признается им. Не скажет, как все это время прибавлял громкость музыки и устраивал караоке, до боли в собственном горле. Как не давал сотрудникам выходить курить на террасу под окнами Минхо. Как лично провожал самых вредных к главному выходу, сочиняя на ходу анекдоты. И как отвлекал того злоебучего, выпившего и внезапно вдохновленного менеджера, который рвался показать свой гениальный отчет, оставленный на столе в офисе наверху.              Он сидел в мерцании гирлянд, продолжая медленно потягивать сладкий коктейль, и его собственная довольная ухмылка никуда не пряталась. Потому что иногда, чтобы два идиота обрели счастье, нужен не ангел, а кто-то пошустрее. Кто-то, кто не боится рискнуть и написать одну лишь строчку. Сегодня этот черт мог по праву считать свою миссию выполненной.