Bernadette

И я пытаюсь приподняться,

Хочу в глаза ей поглядеть,

Взглянуть в глаза и разрыдаться,

И никогда не умереть.

Борис Рыжий, «Эмалированное судно»

«Переплыть океан, но утонуть в луже» Коля никогда не понимал эту идиому так ясно, как сейчас. Надо же было пережить столько обстрелов и атак беспилотников, дефицит продуктов и воды, дожить до эвакуации, а за час до неё получить контузию при прилёте, пришедшемуся на двор их дома.  Он еле как разлепляет глаза и тут же жалеет об этом: глазные яблоки, затылок, да и вообще вся голова моментально вспыхивает невероятной болью от яркого света. Липкое мерзкое чувство тошноты не отпускало его уже часов пять, с того момента, как он пришёл в сознание. Ну, если таковым можно назвать то, в чём он находится сейчас. Соображает он еле-еле, перед глазами всё ужасно плывёт, органы чувств обострились раз в сто, а один только звон в ушах чего стоит! Автобус подскакивает на кочке, а через минуту-две где-то вдалеке слышится отдалённый взрыв. Он пусть и раздаётся минимум в километре, но Коля чувствует его вибрацией, проходящей через тело, он чувствует его кожей, костями и чувством неизбежности, и при этом полного принятия смерти.  Как бы хотелось, чтобы именно сейчас не бомбили. Просто тихо, сука, доехать до какого-то там города, где им с матерью предстоит "переждать" войну.  Но мерзкое чувство растекается по коже волной дрожи, от самого сердца и по конечностям до самых кончиков пальцев.  В моменте хочется закрыть уши. Не слышать происходящее и полностью отрицать.  В моменте хочется просто сдохнуть. Исчезнуть с лица Земли, чтобы ни в каком закоулке бескрайней тьмы не существовало и намёка на его сознание. Настолько мерзко, плохо и беспомощно.  Он сидит в автобусе и едет в эвакуацию, в состоянии, которое едва ли можно назвать осознанным. А его мир, блять, рушится последние пять часов. И продолжает рушиться в данную минуту.  Колю продолжает бить озноб. Как при температуре, когда тело дрожит изнутри, внешний мир кажется до боли холодным и ярким, а воздух в лёгких — разгорячённым и недостаточным, чтобы надышаться Но он и не представлял масштабов этого жара, пока ему на лоб не ложится ладонь. Мягкая и ледяная, она в мгновение будто успокаивает всю бурю боли и дискомфорта. Эти прикосновения он узнал бы из тысячи.  Автобус снова подскакивает на кочке и голова вспыхивает мигренью. Коля не в силах сдерживаться, он тихо и хрипло стонет от боли.  — Коленька, солнце моё, выпей воды, — в ушах всё ещё звенит, а голос слышится словно сквозь толщу воды.  Мама.  Становится легче дышать. Легче и спокойнее. Всегда так на него действовали мамины прикосновения. Успокаивающе и отрезвляюще.  В этот момент полу-бреда на него на какие-то минуты накатило парадоксальное желание не уезжать. Остаться.  Или хоть зацепиться за что-то, что его. Что никуда не денется.  И он пытается приподняться. Отчаянно хочется поглядеть маме в глаза и хоть частичку реальности не потерять. Безрезультатно. Блядская слабость напополам с головокружением в миг выбивают из него эту уверенность в своих силах.  Его тело и сознание окутывает чувство самой смерти. Не столько её присутствия, сколько её самой, пришедшей и засевшей в его душе.  — Мам..  — Тише, тише, — старается она успокоить сына, параллельно поглаживая его по светлым волосам. — Всё нормально. Потерпи, нам ещё немного ехать, и всё хорошо будет.  «...Хорошо...» — эхом повторяет он про себя.  Смысл цельной фразы еле доходит до Коли. Он вообще не может мысли в кучу собрать и выдать хоть что-то членораздельное от иррационального страха.  А мерзкая тошнота всё расползается по организму. Она уже давно проникла вверх по пищеводу и засела в горле, заставляя сглатывать всё выступающую слюну. Коля чувствует себя до ужаса беспомощным. Не в силах сказать, что его, походу, сейчас вырвет, без возможности, сука, даже глаза открыть и посмотреть на маму, на единственное, что у него есть сейчас как опора. Не имея возможности даже умереть, при этом чувствуя, что это вот-вот произойдёт. С новой силой накатило головокружение, и на этот раз он просто позволил себе отключиться от реальности, от сознания и от тела.  Погрузиться в неглубокую дрёму, скорее уж навевающую забвение, чем являющую собой по-настоящему глубокий и так необходимый ему сон.  К сожалению или к счасью, не умирая. 

***

Спортивный зал какой-то школы, куда их всех свезли, заполнен людьми. Такие же мигранты как они с мамой, волонтёры, ученики школы — все суетятся и ходят туда-сюда, кто-то в поисках еды, а кто-то, видимо, просто стараясь хоть чем-то себя занять.  Каждый звук бьёт по барабанным перепонкам, вызывая раз за разом новые волны боли и тошноты.  Когда где-то в толпе начинает радостно визжать какая-то маленькая девочка, Коля думает, что прямо сейчас потеряет сознание. Странно, но именно этого и хотелось: исчезнуть из собственного тела, запирающего его в этом месте. Из восприятия, настолько обострённого, что чувствуется каждый звук, каждый шов на одежде, пот на теле, остатки пыли после взрыва, крики, приглушённые визги и звон в ушах, всё никак не проходящий. И тот недавний взрыв, который будто засел у него под кожей, ощущался и продолжает ощущаться всем телом, каждой его клеточкой.  Он стоит, прислонившись спиной к стене, и надеется, что мама сможет через "знакомых, друзей и друзей тех друзей" найти, где им пожить. Перспектива ночевать в пыльном вонючем спортзале уж точно никак его не привлекает, тем более в таком состоянии.  Ещё шумно и ярко, просто кошмар. Хочется выколоть себе глаза, стереть с кожи ощущение пыли и грязи, тереть и царапать, пока не выберется и не избавится от дрожи. Боли. Чувств.  Из тёмных мыслей и ощущений его выдёргивает голос.  — Привет, — Коля поднимает взгляд на его обладателя, являющего собой парня, на вид его ровесника. Худощавого, достаточно высокого брюнета с кривой чёлкой и обеспокоенным взглядом. — Ты в порядке? Выглядишь не очень.  Он создавал какое-то странное впечатление. Слишком правильное что ли? Нельзя сказать, что парень выглядел офигеть как прилежно: рубашка не особо выгляжена, чёрный галстук не затянут. Но то ли марена поведения, то ли речь давали странный осадок.  — Ну, спасибо за комплимент, — хмыкнул в ответ Коля, понимая, что слишком долго затягивается молчание. Он понимает, что слова парня — чистая правда. Выглядит он, мягко говоря, очень херово. В своё оправдание может сказать только то, что и чувствует себя соответствующе. Будучи и так от природы высоким и стройным, Коля не имеет особой мышечной массы, а за тот месяц, что идёт война, и вовсе похудел от дефицита нормальных продуктов и отсутствия физической нагрузки. Добавьте к этому измотавшую его тревогу и черепно-мозговую травму, которую на фоне эвакуации оставили без внимания, вот и получается, что походит прямо сейчас он то ли на бомжа, то ли на призрака. — Ты точно в порядке? — получив в ответ кивок парень, видимо, бросает идею расспросить и протягивает ладонь для рукопожатия. — Я Рома, кстати.  — Коля, — представляется он в ответ и пожимает ему руку. Рукопожатие получается слабым и коротким. — Ты тут учишься типа? В толпе слышится громкий детский визг, и он снова морщится от головной боли. Господи, да сколько можно? В моменте Коля осознал, что дышать становится тяжеловато, — в помещении ужасно душно.  — Не, мама волонтёрит, вот я и решил с ней в этот раз поехать. А ты... Где-то в центре спортзала раздаётся звонкое: — Рома! Куда ты ушёл опять?  — Ля, опять шо-то надо — разочарованно протянул парень, оглядываясь на толпу. Только сейчас Коля понял, что придаёт образу Ромы контраста: при своём приличном, хоть и малость неопрятном внешнем виде и внешностью с очевидной азиатской примесью, он «шокает» и «гекает». — Как говорится, вспомнишь говно... Ладно, я пойду. Рома исчезает в толпе, будто его здесь и не было, и Коля вновь остается один.  Выдохнув, он снова чувствует нехватку кислорода.  «Надо выйти подышать, или хотя бы окно где-нибудь открыть» — думается ему. Только он не знает, дойдёт ли даже к ближайшему выходу. Отчего-то толпа начинает давить своей громкостью и назойливостью, а когда уши вдруг закладывает, и вовсе начинает ощущаться плотной, словно стена, и наводить страх Чем? Да хрен его знает. Но бешено колотящееся сердце и понимание, что он не знает куда идти и как выбраться, только сильнее загоняют в объятия паники.  «Надо выйти. Выйти и подышать. А потом воды выпить. Всё нормально» — повторяет Коля про себя, не зная, куда деться и деть трясущиеся руки.  Коля отступает от стены лишь на шаг и моментально жалеет об этом, когда то ли колени, то ли пол под ногами прогибается, а перед глазами только сильнее начинает плыть «Нужно дышать глубже. Да, так точно станет легче. А потом маму найти» Безуспешная попытка сделать глубокий вдох даёт осознание масштаба проблемы. Взгляд мечется по лицам в толпе, но даже среди кучи людей никто не замечает, что тут, видимо, необходима помощь. Лица матери в толпе не видно. Да вообще ни одного знакомого человека.  А толпа продолжает гудеть, заставляя ныть уши. Где-то на улице сквозь гул слышится жужжание самолётного мотора, и звук этот будто срывает предохранитель животному страху, резко пронзающему грудную клетку Свет. Люди. Стены. Беспилотник. Голову заполоняют образы, картинками и физическими ощущениями, мысленно возвращая его туда, откуда только получилось выехать: из полуразрушенной взрывом квартиры на первом этаже пятиэтажки с улицы Мира. Из последствий взрыва: облака пыли и осколков, больно режущие лёгкие изнутри. Из самого взрыва, ощущения ударной волны, оглушения, удара головой... «Сука, как же мало тут воздуха» — Эй, ты в норме? Коле приходится проморгаться, чтобы сконцентрировать взгляд на лице вдруг возникшего перед ним Ромы. Пару секунд требуется, чтобы прочитать на его лице тревогу.  — Тебе нехорошо? Воды может? — Рома смотрит прямо в глаза и вдруг будто что-то замечает — Погоди, мне показалось, или у тебя...  Рома берёт Колю за подбородок и разворачивает лицом к свету. Тот шипит от головной боли, но не жмурится. Перед глазами начинает темнеть. Он глотает ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу, и, закашлявшись, пятится назад к стенке. Его под локоть подхватывают и помогают безопасно опуститься на прохладный пол — Ты ударялся головой? — голос слышится будто издалека. Перед собой уже ничего не видно, и Коля только и может, что продолжать задыхаться.  — Меня при взрыве контузило.  — Вот ты ж блять... — бормочет Рома и тут же вскрикивает громче: — Эй, кто-нибудь, позовите врача. Он зовёт на помощь, уже обращаясь в толпу. Но Коля почти ничего не слышит и не замечает, настолько сильно его мутит.  Дальше руки, осмотр, вопросы, что он оставлял без ответа от бессилия, Рома, что-то говорящий поспевшему на помощь врачу о разных зрачках. Что-то о контузии, обмороке, обезвоживании.  А дальше снова были руки, теперь уже мамины.  Коля медленно начинает приходить в сознание и видит маму, сидящую возле него на корточках и держащую его за руку. Ей что-то продолжает говорить врач. Рука у мамы холодная, как и у самого Коли. Семейное, видимо, от стресса мёрзнуть.  Вокруг всё ещё много людей, но ближе к вечеру все уже уставшие: кто спит где-то у стенки, кто ест, кто ищет жилье через знакомых в городе. Шум всё так же причиняет боль и утомляет, но хотя бы прошло ощущение, что это доведёт его до обморока.  Справа слышится знакомый голос. Коля поворачивает голову и видит, что с другой стороны стоит Рома и разговаривает с какой-то женщиной.  — Благодаря Наташиной помощи нам теперь есть, где ночевать.  В голове все быстро сложилось в пазл, хоть и понадобилось какое-то время, чтобы провести очевидную связь между волонтёрящей мамой Ромы, женщиной, что стоит сейчас справа него и какой-то там Наташей, которая помогла маме.  Видимо, Наташа смотрит на них таким искренне сочувствующим взглядом, что Коля чувствует себя откровенно жалко. Ужасно противно от собственной беспомощности и уязвимости. Он бы разозлился, на себя, на Наташу, на весь ебучий мир. Но слишком устал, чтобы чувствовать хоть что-то ярче тоски.  — Спасибо, — только и получается вымолвить хриплым голосом. — Ой, да за шо тут благодарить, — Коле сразу становится понятно, что Рома манерой общения пошёл в мать. Внешне похожи они были разве что бледностью и формой носа, в то время как говор один и тот же. Странно, но звучало это у них не колхозно, а напротив, благородно. — Тебе стало полегче? Тогда можем ехать.  Коля не сразу понял что это значит, что их подвезут, но потом быстро скоординировался: нашёл взглядом выход и вспомнил, что сумки их лежат где-то неподалёку у стены. Нести вещи ему не дали, мол, «ты и так еле идёшь, куда тебе еще и груз тащить».  Когда они вчетвером выходят из школьного спортзала к машине на парковке, не особо греющее даже в марте солнце уже начинает садиться, а небо, затянутое облаками, розовеет. Прохладный воздух бьёт в лицо нежными порывами и в моменте отрезвляет.  Усевшись в машину, Коля осознал вдруг накатившее умиротворение и усталось. Пристегнувшись, он облокотился лбом о прохладное окно и прикрыл глаза. А потом почувствовал, как мама положила руку на его плечо.  Сейчас бы без разговоров и расспросов доехать и лечь спать...  Увы, надеждам на то, что дорога пройдёт в тишине, суждено было разбиться о жестокую реальность: мама, конечно же, не упустит возможности поговорить с кем-либо. Особенно с Наташей, с которой они, как оказалось, выросли в одном городе и быстро поладили за те полчаса, что заняла дорога.  Коля бы расценил это как предательство со стороны мамы, если бы не взглянул на то, как радостно она смеётся с какой-то шутки. Ну не может он на неё злиться, понимая, насколько ей было страшно всё это время и как хорошо сейчас.  Он решает молча отвернуться и оставшуюся дорогу наблюдать за видом из окна.  Один за другим мимо проносятся дома, магазины с яркими вывесками, матерные граффити и снова дома... Всё это освещено кроваво-красным закатом. Они крутятся бесконечной чередой перед глазами, доводя до тошноты.  Сука, снова начало мутить.  Коля и не замечает, в какой момент его начинает клонить в сон, но в какой-то момент просто отрубается. В спокойной полудрёме и проходит оставшееся время пути. 

***

Комната практически пустá. В ней только мебель: незастеленная пыльная кровать в углу, слева от нее — тумбочка, у стены — комод для одежды. Нельзя сказать, что всё настолько плачевно, но выглядит и в правду пусто и скучно, если сравнивать с его комнатой дома.  Когда он успел проснуться? А выйти из машины? Как вообще дошёл до комнаты? Коля не помнит.  Лямка рюкзака сползает с плеча, и вместо того, чтобы вновь ее поправить, Коля просто снимает его и закидывает на кровать.  Вещей там по минимуму, на первое время: немного одежды, документы, которые, вероятно, уже забрала мама, вода и те редкие личные вещи, которые он закинул в состоянии аффекта. Телефон с зарядкой, виноградовая электронка, семейное фото в рамке, один единственный помятый нотный лист и православный крестик. Это всё, что осталось.  Сразу вспоминается большая этажерка с кучей в основном маминых книг, постеры с любимыми современыми музыкантами, мягкий ковёр, стопки листов с напечатанными нотами, собственное фортепиано... Да уж, за это, наверное, обиднее всего. Инструмент вряд ли останется целым.  Когда у него вообще ещё выпадет возможность заняться музыкой? Вряд ли в ближайшее время. Голова раскалывается даже от обычных окружающих его звуков, да и руки еле слушаются. Из тела всё никак не уйдёт блядское напряжение, что засело внутри с момента взрыва.  В комнате ужасно душно, решение открыть окно приходит будто само собой. Изначально казалось, что хватит просто проветривания, но желание покурить перебило желание спать.  Выудив из кармана рюкзака, брошенного на кровать, подик, он выглянул в окно.  Вид выходит на такие же серые дома, как тот, в котором они живут, и пустые дворы с детскими площадками.  Ужасно хочется вновь сесть за инструмент и взяться за яркую композицию. Поторопиться и играть, читая прямо с листа, как чувствуется. Считывать в моменте, заставляя шестерёнки в мозгу крутиться с невероятной для обычного человека скоростью, одновременно контролировать посадку, постановку рук, ритмический рисунок, сами ноты и нюансы игры. Отдаться этой музыке целиком и полностью. Перестать существовать и раствориться в ней.  До Коли только сейчас в полной мере доходит осознание: никакое это не "переждать", и как раньше уже не будет.  Он глубоко затягивается и чуть не кашляет. Приторный ягодный дым противно царапает горло, а то ли от недавней контузии, то ли от слишком сильной тяги вновь кружится голова.  К Колиному счастью, он сидит на подоконнике, так что не падает, когда колени подкашиваются, а по телу расползается дрожь. Как он туда уселся? В какой момент? Не помнит.  И снова затяжка.  Мысли на мгновение затуманиваются никотиновым дымом, но уже через секунду его отрезвляет порыв прохладного ветра из открытой форточки. Ему ужасно не хочется думать. Но он думает. И понимает, что его надежды на жизнь вне старого города не оправдались.  Переезд теперь уже не кажется таким захватывающим и долгожданным, как ещё пару месяцев назад.  Коля знает, что всё равно бы уехал, только сделал бы это, чтобы поступить в консерваторию, получить образование и после школы начать новую жизнь. Месяц назад к этому набору добавилось желание жить без войны и страха.  Но он уж точно не планировал оказаться в абсолютно чужом городе в случайный вторник с контузией и желанием то ли сдохнуть, то ли жить вечно.  Хотел, блять, быть свободным — получите и распишитесь. Теперь он не в приграничье. Свободный. Свободный, сука. Но продолжает чувствовать себя пленником блядской тошноты и беспросветной тоски.  Тоски по дому, по музыке, по могиле отца, оставленной там, в прошлой, несвободной жизни. По оставшимся там одноклассникам. По чувству дома. По отсутствию физической боли и этой грёбаной войны.  И этой тоски он полон каждой клеточкой своего полуживого тела. Странно ли, выехав из города, где тебя душила жажда свободы, продолжать чувствовать себя самым несвободным человеком в мире? Кажется, у него едет крыша. Коля мысленно делает заметку загуглить на днях, не является ли постоянная, почти патологическая жажда свободы одной из побочек черепно-мозговой. А потом мысли просто затихают. И оставляют его в этой пустоте.  Пустым в душе, в пустой комнате, где окна выходят на пустые дворы, по которым, вероятно, утром будут ходить такие же пустые люди.  Глаза непонятно отчего вдруг заполоняют слёзы. Усталость ли это, боль или что-то ещё — разбираться сил всё равно нет — Такая она, новая жизнь? — спрашивает он в никуда хриплым и дрожащим голосом. Слова он неосознанно раз за разом прокручивает у себя в голове и с этой же мыслью закрывает форточку и прячет подик под матрас. Мало ли, мама спалит, что он от стресса начал курить. Тогда подзатыльник и лекция ему обеспечены.  Дни предстоят тяжёлые.  Да какие дни? Недели, месяцы даже. Да в принципе и хуй с ним. Переживёт.