Bernadette

Я оставлю бутылку, не выливай остатки. Всё в порядке, мама, со мной всё в порядке.

Я сейчас полежу и встану. 

Нет, я не пьяный, я просто очень устал.

Тело ужасно трясёт, словно все взрывы этой войны он несёт под собственной кожей.  В первые же секунды после пробуждения лёгкие разрывает от попыток дышать глубже. Хотя, казалось бы, куда ещё глубже, когда Коля и так практически давится блядским воздухом. Сколько не хватает его ртом, надышаться всё не получается. От переизбытка кислорода и так ноющая болью голова ужасно кружится.  Паника рвёт ту оставшуюся ему толику сознания на мелкие куски, заставляя лишь в ней же задыхаться. Она, словно плесень, за последний месяц разрослась от самого сердца по всем внутренним органам и прямо сейчас принялась сдавливать и душить изнутри. Не убивая, но заставляя в эту скорую смерть искренне верить.  Вскочить с кровати поначалу казалось хорошей идеей. Нужно просто успокоиться, пройтись по комнате или что-то вроде того. Но не пройдя и двух шагов, Коля врезается плечом в стенку и чуть ли по ней не сползает, кое-как удержавшись на ногах.  Головная боль достигает таких масштабов, что перед глазами пугающе темнеет. Коля уже не понимает где он, как сюда попал и как выбраться. Но чувствует как на него давят стены, потолок и собственное, сука, тело.  «Нет. Нет. Я так не могу. Я просто хочу домой.» Он заперт с своей сущности и вынужден биться да трепыхаться в панике, а окружение только душит сильнее замкнутостью. Хочется выцарапать себя из собственной оболочки, изчезнуть, просто чтобы это прекратилось наконец.  Коля помнит, как пытался идти, вцепившись ногтями в собственные запястья, но не помнит, куда именно. Ноги заплетались и подкашивались на каждом шагу, чудо уже то, что он вообще дошёл. Сознание немного проясняется только тогда, когда он понимает, что стоит наполовину высунувшись в распахнутое окно и наконец дышит. Всё ещё быстро и так глубоко, что голову кружит, но и то лучше, чем задыхаться в духоте.  В лицо ударяет холодный ветер, моментально отрезвляя. Проясняется и зрение. Коля осматривается вокруг: на кухне темно так, что хоть глаз выколи. Он бы и не понял, что это кухня, если бы не тикание часов и гудение холодильника. Даже за окном светлее благодаря блеклому лунному свету.  Паника отступает, и вместо неё остаётся лишь тягучая тревога и мерзостная тошнота, почти перекрывающая собой головную боль. Не то чтобы это сильно лучше. Очередной порыв ветра бьёт в лицо, наводя беспорядок в мокрых от пота светлых волосах, отчего тело пробирает холодом, а кожа покрывается мурашками.  Вдох.  Выдох.  Дышать стало хоть немного, но как-никак легче.  Он в безопасности. Это то, что по-настоящему важно.  «Жаль только, что не дома.» Накатившая в миг слабость заставляет Колю опуститься на ближайший табурет возле обеденного стола, а уже секунду спустя облокотиться трясущимися руками о сам стол, когда держать собственное тело вертикально становится невмоготу.  Коля прикрывает глаза и вслушивается. Тишина. Ни голосов, ни чаек — просто ничего. А может быть, это он не слышит из-за колотящегося где-то в горле сердца. Вокруг лишь гудение холодильника и то же раздражающее тиканье часов.  Дыхание все никак не восстанавливается, а тошнота не проходит. По хорошему надо бы выпить воды и разбудить маму. Зачем? Коля сам не знает. Таблетки, что она прячет от сына, найти он, в теории, может и сам, да и экстренная помощь не нужна. Но тревога не давала спокойно выдохнуть. А что с этим делать, Коля понятия не имел.  До боли реалистичная сцена из сна уже полностью выветрилась из сознания, и то хорошо. Единственное, что радует в этой ситуации — это то, что Коля никогда не запоминал кошмары.  Нужно просто успокоиться. Перестать трястись, как тряпка, и дышать. Успокоиться, блять.  И снова становится тяжелее дышать. Несмотря на открытое окно, воздух кажется спёртым и словно густеет, не проходя в лёгкие в достаточной мере.  «Сука, ну почему так плохо» — проносится в голове в круговороте мыслей, что подобно снежному кому с каждой секундой только набирает обороты. От головной боли хочется стонать. И опять всё по кругу.  Мысли, боль, воспоминания, сердце колотится. И снова в памяти всплывает тот день. И снова, сука, он кожей и костями чувствует взрыв.  Из этого десятого круга ада ему не выбраться.  — Тише, тише, — Коля почувствовал у себя в волосах тёплые пальцы. Мамины. — Дать лекарство? И говорит она так нежно, так спокойно, что Коле хочется просто разрыдаться.  Ну почему всё так? Когда уже станет лучше?  Пока мама ищет таблетки, Коле невольно вспоминается недавний визит к врачу. Думать о нём ужасно не хочется. Не хочется вспоминать врачей, мерзких мужиков с холодными жирными пальцами. Обследования: КТ, МРТ, осмотр невролога, психолога и педиатра — всё вокруг ещё в первый час ему осточертело, а в той больнице ему пришлось провести буквально весь день.  Ещё меньше хочется вспоминать результат этого всего: "Закрытая черепно-мозговая травма" на справке, хуева куча всевозможных таблеток и рекомендации: никаких физических активностей, экранов... и музыки.  Полный покой, "необходимый для восстановления" со слов врачей, загоняет Колю в беспросветную тоску. Он заперт в четырех стенах своей комнаты, в собственном сознании и воспоминаниях, без способа отвлечься и хоть на минуту забыться в чём-то, кроме таблеток.  — Держи, — Коля и не заметил, как мама успела подойти, но вот она: стоит перед ним, смотрит сочувствующим взглядом и протягивает блистер с успокоительными.  "Первые дни могут появляться незначительная слабость и диссоциация, вы главное не переживайте. Это лишь пока организм не адаптируется" — всплывают в голове слова врачей, пока Коля всухую глотает две таблетки, а потом запивает водой, которую принесла мама.  Ага, конечно, "незначительная слабость". В первый день он и два слова связать не мог из-за этой их "слабости". Хотя точно и не скажешь, была ли причиной этих ебейших тупняков черепно-мозговая или лекарства, делающие его овощем.  Из размышлений о том, какой херовый день его ждёт, Колю выдёргивает прикосновение к голове, заставляющее невольно вздрогнуть. Мама хотела, видимо, потрепать его по голове, но, заметив реакцию, заметно стушевалась.  Коля не смотрит ей в глаза, потому что заранее знает, что там увидит.  Жалость. Печаль. Боль.  Ему не хочется думать, что маме из-за него больно. Не хочется быть объектом жалости. Слабым и не способным даже базовые вещи делать самостоятельно. Но отрицать нельзя — Коля жалок сам по себе.  — Я схожу в душ и начну на работу собираться, а ты попробуй пока поесть, ладно? Коля поднимает глаза и встречается с мамой взглядом. Как он и предполагал, ее серые глаза, такие же как и у самого Коли, полны жалости.  «Жалость. Жалкий. Ты жалкий» — Ага, — невнятно отзывается он и, как только мама уходит, отворачивается к окну.  — Точно сам дойдёшь? Я могу сегодня отпроситься и...  — Не стоит, я в порядке, мам, со мной всё в порядке, — Коля улыбается, стараясь обнадёжить маму. И так знание, что она делает для него все возможное, висит в сознании постоянным чувством вины, не хватало еще больше все усложнять.  Мама улыбается. И на душе хоть на минуту становится спокойнее.  Есть он не планирует. Перекусит, может быть, что-то в столовой на перемене, но сейчас что-либо готовить нет ни сил, ни желания. Да что уж там говорить, сил нет даже чтобы банально собраться с силами и встать.  Минуты две Коля не делает ничего. Не спешит ни встать из-за стола и собраться в школу, ни даже прикрыть распахнутое окно, впускающее в душную комнату прохладный утренний ветер.  За горизонтом начинает светать, небо за считанные минуты заливается красным. И наблюдая за только поднимающимся солнцем, Коля вдруг осознает, что спокоен. Впервые за последний месяц в голове было пусто. Можно списать этот эффект на таблетки, но Коле хочется верить, что просто все налаживается. И с этой надеждой он и собирается на учебу.  Процесс самих сборов у Коли просто вылетел из головы. Он не помнит уже, как чистил зубы, умывался, смотрел в отражение в зеркале, вероятно, вновь думая о своем плачевном состоянии, — все это прошло просто на автомате.  Осознанность действий вернулась в момент, когда он вываливал все свои вещи из рюкзака на кровать. В куче кое-как скомканной и сложенной одежды он находит более-менее приличные футболку и джинсы, благо, школьной формы у них в стране нет. Быстро переодевшись, Коля смотрит на часы, висящие на стене 7:50 утра.  Черт.  Видимо, мама ушла на работу не поторопив, или он сам так задумался, что пропустил момент, когда по-хорошему надо уже выходить Времени прибрать беспорядок нет. Коля закидывает в свой грязный рюкзак купленные мамой на днях тетради и оставляет комнату как есть, а именно — в состоянии лютого срача. Берет свой телефон с зарядки и, чуть не запутавшись в собственных ногах, летит в прихожую.  Обуть ботинки и накинуть толстовку на молнии занимает у Коли больше времени, чем он предполагал, а виной всему блядское головокружение. Спускаться по лестнице со второго этажа приходится почти бегом, дабы сэкономить время. Улица встречает его порывом прохладного ветра.  Новая школа, новая жизь... Неплохо, однако. В прошлой школе Коля с первых же дней зарекомендовал себя как странноватого лузера со странной обсессией, музыкой и не менее странными интересами. Вспоминаются дни, когда в средних классах нормально поговорить получалось лишь с парой неудачников да с людьми в интернете на форумах по сериалам и музыке. В девятом же классе, когда из обычной школы Коля перешёл в лицей, общаться ни с кем из сверстников не получалось от слова совсем. Всё свободное время он тратил на игру на школьном фортепиано да на общение с учителями. А здесь как будет? По мере погружения в мысли у Коли все сильнее плывёт перед глазами.  Эта школа — второй шанс. Шанс начать все с нуля. Скажи ему кто-нибудь в его тринадцать лет, что такое возможно, что можно заново попробовать завести друзей, создать хорошее впечатление перед учителями и перестать быть просто тихим лохом с третьей парты — он бы до потолка от радости прыгал.  Сейчас же этот шанс Коле не сдался.  Да, раньше друзей у него не было. Зато была семья, счастливые мать с отцом, море, надежды на карьеру в музыке и искренняя страсть к ней.  Музыка... Пальцы сами, почти не автомате тянутся в карман за наушниками. Он прекрасно помнит, насколько мерзким скрежетом и болью мелодии отдаются в черепной коробке. Знает, что мозг после травмы еле обрабатывает звуки. Но идти в столь угнетающей тишине наедине со своими мыслями больше не может.  Пытаясь распутать провода и включить что-то, Коля покидает дворы и доходит до перекрёстка. Помнится, до школы пять минут вдоль по улице. Мать примерно объяснила куда идти ещё вчера, а в случае чего можно использовать навигатор.  Шум вокруг давит. Только выйдя к дороге Коля в полной мере осознаёт, насколько чувствительность к звукам оказалась херовой. За последнюю неделю он бывал на улице всего два раза, и то только чтобы схоить к врачу и купить базовую канцелярию на учёбу.  Хочется заткнуть уши и прекратить этот бесконечный поток: машины, автомобильный клаксон, голоса, детский крик и внезапно зазвучавшая музыка в наушниках.  Он даже не помнит, как вообще ее включил, пока среди всего гула один конкретный звук не ударяет сильнее других.  Звук через еле функционирующие динамики проходит в мозг и мерзкой вибрацией отдается по всей черепной коробке. Подобно импульсу или заряду тока, проходит по каждому нерву тела и ноющей болью расходится по всем, мать его, органам. Дрожь пронзает его от макушки до кончиков пальцев. А звук все продолжает бить по голове. От барабанного ритма стреляет в ушах, дрожь и боль не дают и пошевелиться. И вдруг, подобно завываниям или голосо-подобному скрипу, раздается голос солиста ''So you're on the prowl wondering whether She left already or no...'' Он трясущимися пальцами выдергивает провод из разьема телефона. Песня прерывается, не закончив и первый куплет.  В голове пусто. Ни одну мысль сформулировать нормально не получается. Попроси его кто-то что-нибудь сейчас сказать, Коля, вероятно, даже не то что связно ответить, даже разобрать бы не смог.  Что это, блять, было? Коля всегда любил музыку, в особенности Arctic Monkeys. Они полюбились ему еще в классе седьмом своей яркостью и эмоциональностью. Полюбились яркими образами, чувствами, гармонией голоса с музыкой, бесконечно великолепным инструменталом и универсальностью.  А теперь? А теперь он не воспринимает музыку от слова совсем. Не может отличить инструменты и одна лишь тихая мелодия режет слух.  Страх накатил волной вместе с этим осознанием.  В первые дни после контузии чувствительность он списывал на саму травму и стресс. Все точно пройдет, он был уверен.  Уверенность эта раскололась в миг.  Коля делает глубокий вдох и выдох. Не хватало еще заплакать прямо возле школы, к которой он, кстати,уже почти подошел.  А в каком он вообще классе? С кем учится? Уже плевать, получится ли с кем-то подружиться, лишь бы не неадекваты какие-то попались. А то мало ли, школа ведь не в особо приличном районе находится. Могут и побить, и педиком обозвать, что уже бывало. И прежний опыт повторять не хочется.  Глаза вновь застилает пелена, а мысли резко обрываются, погружая Колю в небытье.  Он уже почти привык даже к подобному. Провалы в памяти, вспышки страха, полная бессознательность моментами — всё это медлено и верно становится привычным.  Но привыкнуть к чувству, что он заперт в собственном теле, полной отсечённости от реальности и моментам, когда собственный пульс — единственное, что слышно, он никак не может. Слишком уж не по себе.  — Привет! Первый учебный день? Рома.  Коле приходится проморгаться, чтобы сфокусировать на нем взгляд.  — Привет.  — Мама говорила, что попробует помочь устроить тебя в нашу школу, но я и не думал, что и вправду получится!  И что на такое отвечать? Да уж, всего пару недель без школы, а все социальные навыки уже утеряны, просто зашибись.  — Ага, да Ну пиздец.  Рома не даёт неловкой паузе зависнуть в воздухе надолго: рукой указывает в сторону входа и предлагает: — Давай я тебя проведу до кабинета нашей классной, а дальше разберёмся уже. А то звонок скоро.  Коля не успевает и слова сказать, как Рома хватает его за руку и слишком быстрым шагом направляется в школу, таща нового друга за собой. 

***

В коридорах ярко. Ярко и шумно.  Гул голосов заполняет собой всё пространство, но слышно и его будто сквозь толщу воды.  Идущий впереди Рома что-то эмоционально рассказывает. Про одноклассников? Уроки? Учителей? Да хрен вообще разберёшь что-то в этом бесконечном словесном поносе, ещё и в действующем на нервы шуме.  Коля не оглядывается по сторонам ни в коридоре, ни на лестнице. Но ощущение, что все смотрят на него, не покидает ни на секунду. Оно давит, почти физически сковывает грудную клетку. Перед глазами рябит от света ламп.  Господи, когда это всё закончится? Рома вдруг останавливается как вкопаный перед открытой дверью одного из кабинетов.  — У-у-у, — устало тянет он. Коле не видно его лица, но в голосе явно слышится улыбка. — Опять этот за своё.  Коля входит в кабинет вслед за ним, наконец окидывая взглядом новый класс, не особо понимая, что именно вызвало у нового друга такую реакцию.  Пока не замечает.  На одной из парт стоит худощавый парень и все продолжает эмоционально говорить. Разобрать в этом смысл получается не сразу, но понятно становится что это... стих? — Ебал я в рот весь этот мир, Его ебучие законы. Как будто мир — сплошной сортир,  Где нет людей, лишь только клоны... Оттого, с насколько серьёзным видом да с пафосом парень проговаривает эту полнейшую чепуху, Коля невольно улыбается. От одного лишь взгляда на ситуацию даже дышать становится легче. И вот из-за вот этих вот идиотов он так переживал? Вот их вот непринятия боялся? Да в этом классе видимо все либо до ужаса скучные, как те, кто сидят на своих местах и практически не реагируют, либо долбанутые на всю голову, как этот вот экземпляр.  Какое-то время Коля просто наблюдает. А что ему еще остается? Он пользуется этой возможностью, чтобы разглядеть повнимательнее одноклассника.  Почти анорексично худой, с отросшими тёмными волосами, он продолжает стоять прямо на парте и зачитывает очередную строфу, но Коля уже не вслушивается. Словно завороженный, смотрит на него. На огромную растянутую футболку, оголяющую одно плечо, на потрепаную шапку-ушанку, на расписаные текстом и рисунками чёрные джинсы.  И в светлые глаза смотрит. От столь отрешённого, насмешливого выражения лица просто голову кружит.  — Как заебало всё меня, Где человечность только снится. Ваш мир — полнейшая хуйня, Хуйня у вас в душе тво... блять. Когда с головы парня спадает ушанка, заставляя того наклониться и наебнуться с парты с комичным воскликом «СУКА», Коля, как и все вокруг, уже не пытается сдерживать смех. Смеется и, не скрывая парадоксального восторга, чувствует себя до смешного свободным.  Облегчение импульсом прошибает тело, когда одноклассник с широкой улыбкой поднимается обратно на парту и комично кланяется. Коля выдыхает и не может оторвать от взгляд, да и не хочет. В моменте даже кажется, что у него подскочила температура, иначе вообще хрен объяснишь это странное приятное предобморочное состояние.  Их взгляды пересекаются всего на секунду, но этого Коле хватает, чтобы от пробежавсего по спине холодка поежиться. Глаза у парня словно пустые.  И пустота эта не пугает, а привлекает только своей свободой от эмоций. Чувств. Боли. Да вообще от всего происходящего вокруг.  Не разрывая зрительного контакта, Коля спрашивает у Ромы, так тихо, что удивительно, что тот вообще услышал: — А это кто? — Так это лучший друг мой, знакомься... — Фёдор, етить твою за ногу, Достоевский! — От разъярённого крика словно из неоткуда появившейся за спиной женщины Коля невольно вздрагивает.  — Мария Александровна! Доброго вам денёчка!  Федор, как, видимо, парня зовут, звучит до того комично спокойно и неуместно насмешливо, что Колю все сильнее тянет вновь рассмеяться в голос.  Класс немного притихает, но, что неудивительно, гул не прекращается ровно до тех пор, пока Мария Александровна не ударяет несколько раз ладонью по одной из парт. Что-то говорит классу, призывая то ли к тишине, то ли к более взрослому поведению. Коля не вслушивается.  Он всё смотрит, не отрываясь, на Фёдора, что с почти искренне веселой улыбкой наблюдает за наведённой шумихой. Их взгляды снова пересекаются. Коля на минуту зависает. В голове полная тишина, какой он не чувствовал по ощущениям с самого начала войны.  — А вы двое — за мной. Коля, да? — тот не сразу понимает, что обращаются к нему. — Иван Алексеевич должен будет выдать тебе расписание. Коля не успевает и опомниться, как учительница хватает его за руку и вместе с многострадальным Федором тащит за собой, параллельно бормоча что-то нелестное в его адрес. Нет, серьёзно, его сегодня каждый второй за собой как собачку таскает. — Чтоб еще раз я хоть на минуту оставила ваш десятый «Б» без присмотра, пока ты здесь учишься... Федя, ну серьезно, ты можешь хоть пару дней прожить без этой хе... — женщина, видимо, в моменте вспоминает, что говорит с детьми, и быстро себя же поправляет, — без этой клоунады? Федя, всё так же ухмыляясь, несётся вслед за ней, еле поспевая. — Мария Александровна, ну вы же понимаете, что я, вообще-то, человек искусства!  — Я-то понимаю. Но и ты имей хоть какое-то понимание самоцензуры!  — Цензура ведёт к краху культуры. Я человек свободный, вам ли не знать — — Когда тебя приходилось забирать из ментовки, ты почему-то не таким свободным казался. — Общество очень жестоко и, как во времена великих классиков, стремится лишить нас права голоса! Вспомните хоть Пушкина! — Какой Пушкин, Федя? — раздражение ядом сочится в голосе. —Ты пьяный нарисовал, да простят меня законы педагогики, хуй на заборе перед участком полиции.  — Это была аллегория поро...  Коля не может больше сдерживать вырывающийся смешок.  Мария Александровна резко останавливается и даёт Феде лёгкий подзатыльник. Тот пугается в ногах и, спотыкаясь, врезается во всё также заливающегося смехом Колю.  Да что с этим идиотом не так? — Иван Алексеевич с тобой поговорит, а потом с Колей. Ты ждёшь его и провожаешь до кабинета, — голос строгий и угрожающе тихий. — И чтобы без приколов. Ты меня понял? — Даже Федя, на вид такой непробиваемый, нервно сглатывает, хотя продолжает смотреть ей прямо в глаза с не менее нервной улыбкой на лице. Он отводит взгляд и, не стучась, входит в ближайшую дверь, напоследок лишь отсалютовав Коле двумя пальцами от виска.  Мария Александровна с облегчением выдыхает и, устало улыбнувшись, разворачивается и уходит, оставляя Колю наедине со стремительно тающим чувством истомы.

***

Коля примерно понимал, что Федя очевидно проблемный парень и у директора проведёт немало времени. Но не ожидал, что крики директора, не стихая, будут продолжаться буквально тридцать минут.  В бесконечных причитаниях, жалобах и угрозах вызвать родителей и внести что-то там в досье Коля разобрал не так много, но понятно стало одно: проблемы на свою задницу Федя находит просто мастерски.  Ждать оказалось невыносимо скучно. Со снова раскладывающейся от боли головой и вялости от головокружения время по ощущениям тянулось бесконечно.  Рука рефлекторно тянется в карман штанов за проводными наушниками, и Коле приходится одёрнуть себя.  Музыку-то теперь хрен послушаешь.  Скоротать время он решается путем прокручивания любимых песен в голове. Хоть какой-то плюс абсолютного слуха, чувства ритма и неплохой памяти.  Когда дверь наконец открывается, Коля ожидает увидеть у Феди как минимум подавленное выражение лица, в крайнем случае гнев и лютую ненависть. К спалившей его учительнице, к директору, да ко всему, чёрт возьми, миру! Но тот выглядит... спокойным. Настолько спокойным, что и не скажешь, что буквально минуту назад ему чуть ли не угрожали отчислением.  Коля смотрит ему в глаза. Их взгляды пересекаются.  Пустота. Лишь лёгкая насмешка во взгляде, которая, видимо, с лица Феди не слезает ни на минуту и сменяется разве что скукой.  Коля смотрит ему в глаза и даже не может найти в этом покое подвоха.  Да он на его месте бы пересрался от одного лишь факта попадания в неприятности. А Федя выслушал крики? И полностью спокоен? Где-то в желудке медленно разжигается странная, непривычная зависть. Неприятным кислотным теплом растекающаяся по всему телу.  Хотя чему вообще тут вообще завидовать? Они же не знакомы. Ни разу даже не говорили.  Но каждый миг тишины он всё сильнее сгорает в его холодных глазах. Сгорает в ненависти к собственной чувствительности и жажде той свободы от чувств, что в человеческом обличии стоит перед ним.  — Твоя очередь. Советую не зачитывать матерную поэзию, походу Алексеичу это не заходит.  С атеистичной мыслью "ну, с богом" Коля заходит в кабинет директора и закрывает за собой дверь.  Тишина здесь ещё более оглушающая, чем в пустующем коридоре. Не менее оглушает нарушающее её внезапно начавшееся щелкание шариковой ручки.  На директора, сидящего за столом, смотреть ужасно не хочется. Не хочется пропускать через себя сожаление в его взгляде, выслушивать предложения о помощи, показушное беспокойство...  — Здравствуй... Коля, да?  Да чёрт с ним — чем быстрее начнёт, тем быстрее закончит.  — Да, здравствуйте.  Директор крутит ручку между пальцев, наконец прекращая надоедливый звук. Хоть что-то.  — Во первых: с первым учебным днём. Я понимаю, насколько тяжело наверное уезжать, еще и в таких обстоятельствах.  "Понимаю"... Да что он там понимает.  — Не переживай, учителей о твоем состоянии здоровья мы оповестили, от физкультуры ты будешь освобождён.  — Ага... Да, спасибо.  Ужасная неловкость на какие-то там секунды заполняет пространство вокруг. Пространство неуютного серого кабинета. Такого же серого и неуютного как весь этот грёбаный город.  Директор снова спрашивает: — Не могу не поинтересоваться, как проходит адаптация? — Коля в моменте теряется, не зная что ответить. — Не в школе, а в городе в целом. Вам удалось найти жильё? — Да, живём тут неподалёку. Мама даже работу найти успела, так что с документами проблем не будет.  Собственный голос кажется Коле ненастоящим, а интонации неестественными. Да даже фразы звучат странно. Связать в голове идеи не получается, понять, чего от него вообще хотят, ещё сложнее.  Для чего вообще Ивану Алексеевичу было вызывать его к себе? Тот, будто прочитав Колины мысли, спохватился: — Так, не хочу тебя задерживать, так что давай перейдём к главному. Я должен выдать тебе расписание... — Мужчина роется в разложенных на столе стопках бумаг, довольно быстро находит нужный лист и протягивает Коле.  — Спасибо.  Коле неловко просто до жути. Он головой понимает, что наверняка выглядит зашуганно и скованно, но ничего не может с этим поделать от слова совсем.   Остаётся просто дождаться фразы типа "можешь идти" и вернуться на урок, а по хорошему — вообще сбежать в туалет. Когда директор открывает рот, чтобы что-то сказать, на это "можешь идти" Коля и надеется.  — И, самое главное. Я слышал, что ты увлекаешься музыкой, — на это Коля усмехнулся. "Увлекается" не то слово. И увлечению этому посвятил бы всю жизнь, если бы не всё это. — Музыкальных школ в городе нет, зато а местном доме культуры есть фортепиано, — у Коли внутри что-то оборвалось. — Не знаю, насколько оно в хорошем состоянии, но уж получше того, что есть у нас в кабинете музыки.  Сознание затуманивается. Коля в каком-то подобии транса на автомате тянется за вторым листом бумаги, когда его протягивает директор. Не помнит как прощается и выходит, но в относительную норму приходит уже стоя за дверью.  В коридоре гораздо прохладнее, может поэтому сознание возвращается быстрее.  Перед ним стоит всё такой же спокойный Федя.    — Подслушивал?  — Конечно, — Федя даже не отрицает.  Коля устало выдыхает.  День ещё толком и не начался, а он уже в край заебался.  Смысла расспрашивать Федю он не видит, так что решает, что проще сейчас сделать то, что говорила Мария Александровна — Какой у нас урок? — Алгебра. Но звонок через пару минут, так что я тебя сразу в кабинет английского поведу.  — Как скажешь.  Федя принимает это как согласие и направляется вдоль по коридору.  У Коли не сразу выходит опомниться, так что Федю приходится догонять. Мигрень усложняет эту задачу в разы: каждый шаг отдаёт в голову, шею и глаза резкой болью.  Федя оказывается на удивление шустрым. Нагнать его получается только когда они поднялись на один этаж по лестничному пролёту. Потерять из виду единственного человека, знающего куда идти, уж больно не хочется.  От быстрого шага появляется отдышка. Коля уж было тянется окликнуть его или дернуть за рукав, чтобы привлечь внимание и попросить идти медленнее, но тут раздаётся звонок.  Блять.  Коля всем телом вздрагивает. Мозг на секунду отключается и он пугаясь в собственных ногах падает на пол.  Ну просто зашибись.  Коля слышит над собой голос — Лежит безжизненное тело на нашем жизненном пути... — Возгласает он, видимо, со всей трагичностью, на которую только способен, заставляя Колю морщиться теперь уже не столько от боли, сколько от раздражения.  Ответ возникает в голове моментально.  — Ну а тебе какое дело? Как нахуй шёл, так и иди.  Хотелось бы сказать это со злобой, но на это даже нет сил.  Коля поднимается, отряхивает брюки от пыли и, мысленно проклиная всё на чём мир стоит, шагает дальше по коридору как ни в чём не бывало.  Отсутствие Феди он замечает довольно быстро по странной тишине. Ни вопросов, ни шуток, ни шагов вблизи. Настолько тихо, что решение обернуться само собой будто воплощается телом.  Коля понимает, что пару метров прошёл один.  А Феди стоит и как завороженный смотрит ему вслед. И улыбается. Так искренне, что в груди что-то странно тянет.  — Что? — не выдерживает Коля и спрашивает.  — Нет... нет, ничего.  Секунда — и взгляд Феди с непонятного восторга вновь сменяется пустой насмешкой.  Это уже начинает подбешивать.

***

Коля думал, что худшей частью дня будет разговор с директором.  Как же он ошибался.  Худшим оказалась необходимость знакомиться с новыми одноклассниками.  Федя отошёл поговорить с учительницей английского. Не лучший ли это момент, чтобы попробовать социализироваться с кем-то, кроме угашенных недо-поэтов? Он взглядом окидывает класс. В ожидании звонка с перемены, ученики в кабинете не сидят: пара ребят за своими партами, Федя, на удивление хорошо говорящий на английском с учительницей, и столпившаяся группа девочек, что-то обсуждающих между собой.  Коля же стоит один и просто понятия не имеет, куда идти и что делать. Давно уже необходимости знакомиться с кем-то у него не было. Да откуда ей взяться в маленьком районе у моря, где все друг друга знают? Ему знакомиться с совершенно новыми людьми в новом коллективе в последний раз приходилось классе в седьмом после перехода в новую школу.  Коля устало выдыхает.  Взгляд непроизвольно падает на вид из окна. На затянутое облаками небо и серый город.  — Эй, привет. Ты новенький? Как тебя зовут? От неожидоннасти он вздрагивает.  — Привет. Я Коля.  Между ними повисает пауза. Коля просто смотрит ей в глаза.  — Я Ира.  И типа... что дальше? Ира молчит. Отводит взгляд, а потом и вовсе оборачивается на ту группу девочек на заднем ряду. Те смотрят на них, а одна что-то жестами показывает Ире.  Коля с каждой секундой всё меньше понимает, что делать.  Его спасает внезапно прозвеневший звонок. Ира тут же уходит обратно к своим подругам, снова оставляя Колю одного.  Только сейчас до него доходит. Она ж наверное познакомиться хотела.  Коля идёт к ближайшей парте у окна, садится за неё, ложится головой на сложенные на парте руки и шумно выдыхает.  Вот пиздец. Неудивительно, что у него нет друзей.  — Бонжур, белоснежка, — Коля слышит рядом уже знакомый голос, но не откликается. Только шумно выдыхает.  — А я слышал, как ты с Ирой знакомился, — по голосу понятно, что говорит он это с улыбкой.  Нет, он точно издевается.  Коля глухо стонет, на что Федя прыскает от смеха и выкрикивает подошедшему к ним, видимо, Роме: — Иди к Алине своей. Я сяду с пиздострадальным Николаем.  А сам падает на стул рядом с Колей и вытаскивает из рюкзака тетрадь и потрёпаный пенал.  Коля не понимает, зачем. С чего вдруг Федя так к нему прицепился? Насколько он успел понять, Достоевского тут не особо жалуют. Да и его самого теперь, видимо, тоже.  — Ты там живой?  — Твои одноклассники тупые идиоты, — не поднимая головы бубнит Коля, на что Федя усмехаясь отвечает: — Я знаю. — А я ассоциальный идиот.  — Без обид, но это заметно, — видно, что он еле сдерживает смех и Коля не знает, чего хочет сильнее: сбежать с уроков или сдохнуть нахуй от стыда.   Коля поворачивает голову на бок и, не отрываясь, смотрит на качающегося на стуле Федю.  Вопросов слишком много, да и в принципе хуже сделать уже не получится. Не стараясь пересилить любопытство, он задает вопрос, которым задавался последний час: — Ты сам тот стих написал? У Феди тут же от воодушевления загораются глаза.  — Конечно! Этот — моя главная гордость.  — У тебя все стихи... такие? — Нет, но из всего того, что я пишу, матерные и шуточные — единственные, за которые меня не закроют в СИЗО или дурке. Хотя... была вроде парочка адекватных, но они на английском. Даже показать могу, сейчас... Он тянется в карман своего рюкзака выуживает оттуда потрёпаный изрисованый красный блокнот. С таким же воодушевлённым взглядом листает исписаные черной пастой страницы.  Класс тем временем расселся по своим местам и приготовился к началу урока. Коля и не заметил, когда. — Okay, Let's get started with our lesson. Good morning, class.  А Коля все смотрит на Федин сосредоточенный профиль, подпирая подбородок кулаком.  — Ха, смотри что нашёл! «Ебучье общество баранов» называется... Вдруг из динамика по громкой связи раздаётся голос.  — Внимание. Предупреждение о ракетной тревоге. Без паники. Всем учителям вывести учеников в помещение без окон. У Коли внутри в миг всё похолодело.  — Бля-я-я, — устало тянет Федя — Нет, ну они издеваются?

***

Пару минут безмолвного стояния у стены спустя они слышат сирену. Ракетная тревога.  В и так ужасно шумном коридоре становится просто невыносимо: если раньше все просто переговаривались, то теперь суетятся и учителя, что принялись пересчитывать своих подопечных и орать на любого, кто подходит к окнам.  Коля к такому уже привык. Пускай за тот месяц, что идёт война, школу он посещал всего около недели, подобные моменты уже перестали удивлять.  Время идёт, и всеобщая паника уже даже не раздражает. От завываний сирен голову просто разрывает от мигрени так сильно, что зрение становится замыленным, а дышать от усталости и боли моментами бывает тяжело.  Нет, ему не страшно. Смысл бояться? Он уже давно привык. Страха как эмоции Коля не чувствует ни секунды.  По крайней мере в этом он отчаянно себя пытается убедить. Но угомонить колотящееся сердце всё же не выходит, сколько не дыши глубоко и медленно. Так Коля и сидит между своими новыми друзьями, опираясь спиной о холодную стену.  Первым из их "компашки" нарушает молчание, что ни капли не удивительно, Федя.  —  Кажется, сама вселенная не хочет, чтобы ты учился, — обращается он к Коле. — Ну ничего. Как говорил один великий, «и не такие метели в ебала летели» Ладно, смешно, попытка разрядить атмосферу засчитана. Но не спросить Коля не может, хотя уже догадывается об ответе: — Кто вообще так говорил?  — Я, — улыбаясь, отвечает Федя тоном а-ля "ну очевидно же" Где-то в далеке слышится взрыв. Сбитая ракета что ли?  Это не страшно.  Ничего страшного.  Всё хорошо.  Правда, всё же в порядке — У-у-у, — протягивает Федя — Опять ты корчишь этот хлебальник а-ля "я щас помру" — Коля не понимает, что обращаются не к нему, пока слева обиженым голосом не отзывается Рома. — Неправда.  — Правда-правда. В зеркало посмотри на своё страдальческое бледное ебало.  Никто из них не говорит, пока не раздаётся второй взрыв.  Грудную клетку в моменте пронзает ужасом. Физически ощутимым ужасом на миг сковывающим колотящееся сердце ребрами.  — Тебе, что, совсем не страшно? Глубокий вдох.  — Я из приграничья, мой город был километрах в пятидесяти от фронта, — натыкаясь на сострадающий взгляд Ромы, Коля понимает, что основной посыл не понятен, так что заключает простым: — Мне похуй.  — Пиздит как дышит, — с улыбкой врывается в диалог Федя, а потом обращается к Роме. — Он мне нравится, можно мы его оставим?  — Я подумаю над твоим предложением, если поможешь мне в субботу попасть на свидание к Алине.  Какая нахуй Алина?  — Договорились.  Они с серьёзными лицами пожимают друг другу руки.  — Ребят, я вообще-то всё ещё тут.  Коля в моменте начинает жалеть о том, что предпочёл нормальному общению с нормальными одноклассниками этих двух.  Федю и Рому подзывает к себе кто-то из учителей.  Теперь он сидит один.  Сирены всё не стихают. Завывают по ощущениям с каждой секундой всё громче и громче. Они давят на барабанные перепонки, до звёздочек перед глазами и сбившегося дыхания больно.  Нет, так продолжаться больше не может. Нужно выйти.  Коля не удосуживается даже закрыть за собой дверь. Кто в здравом уме помимо него вообще сбежит в туалет во время ракетной тревоги?  Хотя у него, к сожалению никаким здравием и не пахнет. Не сбеги Коля сейчас, его точно бы вывернуло прямо в коридоре.  Коля открывает воду в раковине и смотрит не отрываясь на струю и на то, как всё вокруг расплывается и рябит.  Мне не страшно. Это пройдёт. Коля дышит. По крайней мере пытается дышать и угомонить вязкий ужас заполняющий лёгкие изнутри.   С каждым быстрым и уже нездорово глубоким вдохом, у него всё смльнее звенит в ушах. Звон почти перекрывает даже сирену.  Поверх завывающих сирен слышится взрыв. Нет, ему точно кажется.  Вдох.  Выдох.  Мне не страшно.  Коля дышит, отчаянно хватаясь за раковину, и поднимает взгляд на своё отражение в зеркале.  Мир вокруг бешено шатает. Или это его самого так трясёт, что по ощущениям это сам мир уходит из-под ног? Перед глазами всё расплывается от застеливших их пеленой слёз, но это не мешает разобрать свой собственный взгляд.  Взгляд, полный дикой, почти животной паники. Коля не узнает себя. Не может осознать, что это он, что это он смотрит с этой паникой и что эта паника ему принадлежит.  И снова взрыв.  Коля слышит в коридоре шаги. Слышит как скрипит дверь туалета.  Страшно.  Он чувствует на своём плече чужую ладонь.  Страшно.  Мне страшно, блять.  Желудок скручивает жгучей тошнотой. Коля всё так же быстро хватает воздух ртом и просто не может надышаться.  Перед глазами пугающе резко темнеет.