Bernadette

Забываются слова

Ты лишь часть моих историй

Но как от городского мальчика

Так сильно пахнет морем

Так сильно пахнет морем

Морем — АлоэВера

***

Коля никогда не понимал своих сверстников, а если быть точнее — их желание уехать из родного города. Никогда не осуждал, нет, у всех ведь разные цели, мечты, да и он сам понимал, что рано или поздно уедет... Но и чувство это было ему чуждо: чувство, когда ты чужой там, где должен быть родным.  Стоя на берегу родного пустого пляжа, Коля только об одном думать и может: Он дома.  Эта мысль прохладным бризом пробирает до костей. Ворошит светлые пряди и заполняет лёгкие солёным морским воздухом. Истома кружит голову, когда под босыми ногами он чувствует, как холодный мелкий песок впивается в кожу. Нечто до боли родное заполоняет всё его существо. Вытравливает из сознания риторические вопросы и тревожные мысли.  Дома.  Он дома.  Всё хорошо.  Мягкие утренние лучи предрассветного солнца пробиваются сквозь туман, разрывают облака на горизонте, так же, как глубокие вдохи разрывают Коле диафрагму, покрывая лёгкие солёной коркой изнутри.  Он дышит морем. Дышит спокойно и размеренно, а звенящая пустота в голове не кажется ни пугающей, ни чужой.   Где-то на подкорке сознания мелькает мысль, в той его части, что находится в мгновении от пробуждения.  «Это сон» Коля выбирает не думать об этом. Не отрывает взгляда он невесомого розовеющего неба и преломлённых лучей света, почти небольно жгущих роговицу.  Прикрывает глаза. Глохнет от шума прибоя, завывания утреннего ветра и своего размеренного пульса. Глохнет от звенящей пустоты в сознании Он дома и никуда отсюда не денется.  Новая волна хлещет его прохладой по нагретой солнцем коже, доводя своим покоем до дрожи.  Захлёстывает и не отпускает, даже когда внезапный взрыв прямо за спиной швыряет его ударной волной вперёд, но странно — без капли боли. И падает он в воду.  Стремительно идёт ко дну, погружаясь все глубже. Ему и глаза открывать не требуется, чтобы понять, что погружается он в непроглядную темноту, что обволакивает уже не успокаивающим, а тревожным холодом тело.  Коля слышит голос. Где-то одновременно в своей голове и вокруг него самого, он раздаётся, переходя в нежный шёпот.  На коже чувствуются чьи-то руки, и он не слышит больше шум воды, лишь его собственный пульс грохочет в горле.  Перед самим взором мелькают вспышками места и моменты: взорванный к чертям драмтеатр, колонна танков движущихся в сторону фронта, небо, тёмное и словно в копоти... и море. Чистое и светлое, каким он его запомнит навсегда.  — Бежим.  — Сюда, скорее! — Господи боже, сколько трупов... И вдруг — тишина. Её нарушает лишь гул крови в ушах и отдалённый, искренне счастливый детский смех.  И опять всё по новой: крики, боль и грёбанное прошлое.  Коля задыхается, захлёбывается в волнах, в памяти, в старой и новой реальности. В том, что с ним произошло и в том, что никогда уже не произойдёт. И тонет в этом странном умиротворении от своей же непрочувствованной боли.   Внезапный холод на голове вырывает из сна, заставляет дёрнуться и поднять голову, отчего-то лежащую на его собственных коленях.  Открыв глаза, Коля сначала не может придти в себя и сфокусировать взгляд. Приходится проморгаться и прокашляться из-за резкой нехватки воздуха. В нос ударяет запах хлорки и чего-то сырого.  Не сразу, но картинка перед глазами перестаёт плыть. Тогда Коля обнаруживает себя сидящим на полу, подтянувшим колени к груди. Затем видит перед собой знакомый силуэт. Ещё пару секунд уходит на то, чтобы вспомнить где он находится, кто перед ним и как он вообще здесь оказался.  Воздух снова заполняет лёгкие, и на этот раз в нём ни капли запаха соли. Вместо ветра просто холодок на коже, а под ногами — кафель, не песок.  Это был сон. Он сейчас в школе, в сотне километров от дома и в месяце от последнего пережитого момента спокойствия.  Тягучая боль растекается по всему его телу, эта тоска ощущается почти физически.  Сон. Это был сон.  Но Коля не успевает даже погрузиться полноценно в свою боль — лишь чувствует, как ноет сердце, а потом тут же слышит насмешливое: — Ха, да ты и вправду белоснежка.  Федя.  Желание ответить что-то колкое оседает глубоко внутри вместе с клокочущими в груди остатками телесной паники, когда на шею с волос вдруг капает что-то холодное.  На то, чтобы до Коли дошло, как и почему, требуется пара секунд и один взгляд на Федю, держащего в руке полупустую бутылку.  — Ты меня водой облил, чтобы разбудить? — Коля не совсем узнаёт свой непривычно приглушённый голос.  — Ага! — отвечают ему с уже подбешивающей улыбкой. Коля слишком устал. Сердце до сих пор колотится явно быстрее, чем нужно, все тело, в особенности голова, ужасно болит, видимо, обезболивающее перестало действовать, а к горлу медленно поднимается то ли раздражение, то ли тошнота, но сил как-то с этим справляться просто напросто нет.  Федя поднимается с колен на ноги, придерживаясь о ближайшую раковину, и протягивает руку, чтобы помочь встать и Коле.  Тот принимает помощь и поднимается вслед за ним. Не лучшим решением было, конечно, делать это так резко: чтобы не упасть, когда в глазах темнеет, приходиться опереться спиной о холодную кафельную стену, ещё и несильно ударяясь затылком. Коля поёживается от пронзивших и так травмированную голову боли и холода, тогда и понимает, что мокрые у него не только волосы и лицо, но и ворот рубашки.  Просто, блять, прекрасно.  Но сил злиться нет.  Слова выходят будто на автомате: — Без обид, но «Белоснежек» так не будят.  А осознание двусмысленности сказанного приходит слишком поздно. Их взгляды пересекаются. Коля на момент залипает на то, как в пустоте чужих серых радужек расширяются зрачки, а на лице, на минуту ставшим расслабленным, снова появляется улыбка. — Фи, какие мы нежные, — фыркает Федя. Впервые удаётся рассмотреть его вблизи, и, из чистого любопытства, Коля пользуется этой возможностью: угловатая фигура, худоба, бледность и синяки под глазами. Ничего примечательного. Зато от пустоты и насмешки во взгляде нехило корёжит. Но он уже начинает к этому привыкать.  В воздухе между ними повисает тишина. Неловкая и оглушающая до усиления и так мучавшей мигрени. Коля только сейчас задумывается о том, почему в коридоре так тихо. Вроде только что выла сирена и суетились люди. Теперь же только где-то в далеке слышатся шаги и спокойные голоса.  Сколько времени вообще прошло? В какой момент он отключился? Как давно здесь Фёдор, и сколько он успел увидеть? Неприятная тревога снова холодом разгорается где-то в грудной клетке и по венам растекается к конечностям, заставляя потупить взгляд.   И снова сознание душит чувство несвободы. Из мыслей вырывает вопрос, и неуверенность в голосе заставляет перевести взгляд обратно на Федю: — Ты... как вообще? Он стоит, опираясь рукой на одну из раковин и по всей его позе видна осторожность, которую достаточно умело скрывает.  Коля смотрит Феде в глаза, и уже привычную пустоту в них туманом застилает тьма. Глубокая, но ни капли не печальная и не похожая даже на злобу. Прежде чем выдавить из себя хоть слово, приходится сглотнуть внезапно образовавшийся ком в горле.  Потому что в тьме этой даже относительно эмпатичный Коля не может ничего разобрать.  — В порядке.  — Пиздит, как дышит, — драматично вздыхая, заключает Достоевский. От тьмы и осторожности не остаётся ни следа.  Коля смотрит, как Федя разворачивается на каблуках, подкидывая и ловя полупустую бутылку, и уже направляется к выходу из туалета. Он захотел было остаться ещё ненадолго, чтобы окончательно придти в себя, но как только он останется один, его накрывает растерянностью.  А что дальше? Какие уроки? Куда вообще идти?  Он же понятия не имеет.  Который сейчас час?  Чёрт, надо бы матери написать, она наверняка переживает. Вопросы без ответов комом встают поперёк горла, но Коле не даёт в них застрять вдруг заглянувший обратно в туалет Федя. — Кстати, из-за обстрела сегодня с уроков отпускают. Мы с Ромой гулять идём. Хочешь с нами? Вряд ли это хорошая идея, в его-то состоянии, но... а почему бы и нет?

***

Пообещав Феде догнать их с Ромой на выходе со школы, Коля, выходя из туалета, направился в кабинет, где остались его вещи. Дошёл по памяти, чуть не свернув не туда, а потом ещё с минуту пытался вспомнить, за какой партой вообще сидел и где оставил свой рюкзак.  Руки сами, почти на автомате, тянутся в боковой карман за телефоном, стоило поднять портфель.  Видя пропущенный и одно единственное сообщение от мамы: «Ты как? Пишут, что неподалёку от вашей школы прилетело», Коля чувствует как тошнотворная тревога снова подступает к горлу. Сглотнув, он направляется к выходу из кабинета и пишет всё так же подрагивающими пальцами ответ.  Не хотелось посвящать её в подробности: расскажи он про обморок, это обернётся ему только жалостливым взглядом, от которого сердце щемит, и новой дозой обезбола.  «Я в порядке» Потому что он и вправду в порядке. Настолько, насколько это возможно в его ситуации.  «Нас с уроков отпустили, я с одноклассниками прогуляюсь и домой» В ожидании ответа он проверяет новостные каналы. Когда-нибудь эта привычка не спасёт, а доведёт его до нервного срыва, он уверен. А сейчас просто читает очередное сообщение о ракете, что прилетела в дом неподалёку.  Такое не должно уже пугать. Как-никак второй месяц войны, он видал и похуже, когда проходил мимо завалов драмтеатра, из-под которых доставали трупы детей, когда танки ехали по улицам, когда на них с одноклассниками направляли ствол автомата... Но его до сих пор начинает колотить, когда под фотографиями разрушеных домов видит число жертв. Просто цифра, так холодно обозначающаяя людей, погибших в одну секунду просто потому, что вот так работает война.  Коля не может вечно утешать себя тем, что выехал из того ада, каким была его жизнь в последний месяц. Потому что война повсюду и достанет его буквально везде.  Напряжение во всём теле, особенно в голове и шее, усиливается и усиливает только отпустившие его головокружение и боль.  Коля так погряз в мыслях, что понимает, что дошёл почти до самого выхода из школы, только когда по коридору эхом раздаётся голос, скорее всего принадлежащий одному из учеников. Разобрать в точности слова у него не получается из-за искаженного коридорами звука, ударяющего по барабанным перепонкам неприятной болью, но по паре матов и не самой дружелюбной интонации быстро становится понятно, что ничего хоть немного хорошего сказано не было.  Завернув за угол, Коля замечает знакомые силуеты.  Он нагоняет Федю с Ромой и вклинивается между ними. На подоконнике, мимо которого ребята только что прошли, сидит, видимо, отпускавший нелестные комментарии парень, на вид их ровестник или старше, но по комплекции будет посильнее. Коля пересекается с ним взглядом, и от приторной улыбки становится противно. Кажется, он видел уже его в толпе в коридоре, но точно сказать, с каким классом, не может.  Чтобы больше его не видеть, Коля поворачивает голову налево, смотрит на рассабленный профиль Феди, и в груди в очередной раз колет завистью к этой отрешённости и наплевательскому отношению. В голове каша. Неоднородно смешались непонимание этого его спокойствия, раздражение и страх пересечься с Ромой взглядом, потому что Федя уж точно рассказал, что видел Колю в грёбанном обмороке. Ко всему этому добавляется с каждым шагом вспыхивающая все ярче в затылке боль.  — А чего у тебя волосы мокрые?  Так. Стоп. Он не знает? — Жарко было, решил умыться.  Коля поворачивает голову в сторону Ромы, неловко пытается выдавить из себя улыбку и, смотря прямо в глаза ищет, в вопросе подвох. Опять смотрит налево, ожидая, что Федя выдаст какую-нибудь неуместную шутку или поймает на лжи, но и этого не происходит.  Коля вообще больше ничего не понимает. Казалось бы, за те от силы пару часов, что он знает Достоевского, он если что-то и понял, так это то, что возможностии подколоть и вывести кого-то на эмоции он не упускает. Но теперь и это единственное под небольшим сомнением.  Молчание не держится и десяти секунд, Коля не выдерживает и озвучивает вопрос, что так и напрашивается каждую секунду, а взгляд Достоевского остаётся неизменным. — Ты... даже не скажешь ничего ему? Спрашивает ли Коля про идиота, что что-то нелестное говорил, или про Рому? Знал бы он сам.  Федя в моменте будто зависает. Может, Коле просто кажется, но на какую-то долю секунды взгляд загорается, пускай почти незаметно и быстро потухая, но всё равно заставляя чему-то непонятному ёкнуть в груди.  — Всему тебя учить, Николя. Выживание в школе, урок первый, он же последний: «дурака учить — как мёртвому дрочить», — замечая полный непонимания с примесью ахуя взгляд, Федя с ухмылкой поясняет: — Ты подобных идиотов переубедить даже не пытайся, особенно в первые же дни учёбы и особенно вот этого. А то он и до тебя доёбываться на-...  — Эй, Роман, а ты видимо бросил попытки затащить друга в постель и нашёл нового парня? Ну всё, я больше не верю в любовь... — перебивает Федю голос, раздающийся откуда-то сзади. Рома даже не оборачивается, просто делает вид, что не слышал. Коля замечает только то, как взгляд, направленный в пол, делается странно обиженым и усталым.  Зато Федя молчать не собирается. С прошептанным на выдохе многострадальным «да бля», он разворачивается и с натянутой широкой улыбкой показывает средний палец. — Пошёл нахуй, пиздолиз, — и тут же разворачивается обратно и направляется в сторону выхода.  — Чё ты там сказанул? Пидорасов не спрашивали.  — Вот и не вякай, — бросает он напоследок, поспешно ретируясь на улицу. Рома, посмеиваясь, следует за ним, так что и Коле приходится прибавить шагу, чтобы не отстать.  Ладно, возможно и хорошо, что он решил остаться с этими двумя.  Но неужели Федя и вправду не рассказал Роме о том, что видел? Сложно поверить в подобное. Может, не успел просто? Коля отвлекается на завибрировавший в кармане мобильник. Надеясь на ответ от мамы, он проверяет телефон.  Так и оказалось.  «Хорошо, только недолго» И следом за этим уже привычное:  «И будь осторожнее» На лицо словно сама лезет тёплая улыбка. Ему правда тепло от маминой заботы, но одновременно тошно вспоминать о том, после какого дня она взяла за привычку добавлять эти слова.  В нос ударяет резкий запах соли, заставляя сердце проспустить удар. Голову туманом заволакивает белый шум.  Его отпускает так же резко и внезапно, как накрыло, стоило пройти пару шагов, поймать лицо порыв прохладного ветра и мысленно обматерить Федю, который пару минут назад облил его водой. Коля медленно выдыхает и вслушивается в беседу новых друзей, только сейчас понимая, что немного отстал.  — Когда он отстанет уже, не понимаю? Серьезно, его не достало про одно и то же шутить?  Он продолжает плестись позади, со спины наблюдая за возмущёнными жестикуляциями Ромы и переодически уворачивающимся во избежание случайного получения по ебалу Федю.  — И типа ладно, если бы я повод давал, но из-за музыки и эмоциональности так доёбываться? Бля, да ты одними своими шутками в разы больше поводов даёшь считать тебя геем, чем я всем своим существованием! — Что есть, того не отнять, — расслабленно пожимает плечами Федя, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на затянутое облаками небо.  После этих слов никто из них ничего не говорит. Коля, если честно, немного рад даже: хоть отдышаться сможет после быстрой ходьбы. Но всё же решается подать голос, когда молчание затягивается уже до странной неловкости.  — А ты какую музыку слушаешь? Рома тут же сбавляет шаг и оборачивается с неловкой улыбкой на лице и взглядом, в котором уже почти потухло раздражение. Коле всё более явным становится неловкость и жалость, которые Рома рядом с ним старается скрывать.  — Я Земфиру очень люблю и Алёну Швец. Ну ещё у Тату много классных треков... Но договорить ему не даёт Федя, с улыбкой перебивая: — Я как человек, терпящий его плейлист с две тысячи восемнадцатого, сейчас срезюмирую: лезбийский рок и музыка про пиздатых женщин.  Коля невольно прыскает от смеха и с улыбкой смотрит на Рому, что вскидывает руки в оборонительном жесте — Простите, но самое гетеросексуальное, на что я способен, — это любовь к женщинам и музыке про любовь к женщинам.  На самом деле логично, Коле даже добавить нечего.  Выйдя на широкую незнакомую Коле улицу, ребята останавливаются.  — Ну что, куда дальше пойдём? — спрашивает Рома, очевидно обращаясь к Феде. — Предлагаю в парк или в магаз.  Коля понимает, что кошелёк с собой не брал ни в школу, ни на эвакуацию в общем и мысленно даёт себе затрещину за так грубо просранные деньги. Не то чтобы о таких мелочах нужно переживать среди войны, но всё равно обидно не меньше, чем за все остальные оставленные вещи. Да, теперь в нем убита сентиментальность и привязываться к чему-либо он не планирует, но этого, увы, не объяснить мозгу и памяти.  Коля бросает взгляд на Федю — тот переписывается с кем-то в телефоне, не обращая внимания на слова Ромы. Но через где-то полминуты всё же отвечает: — Не-а, мы идём успокаивать пересравшуюся от взрывов Настеньку. — Бля-я, — с осознанием тянет Рома. — Она в том доме, возле которого прилетело, да? — Уже нет. Я неправильно выразился даже. Это не мы идём к Настеньке, а Настенька к нам.  Коля понятия не имеет кто такая эта "Настенька", откуда и куда она идёт, пока со спины с минуту спустя не доносится нервный голос: — Прогуляла школу, блять, называется. Сука, чтоб ещё раз я заснула в наушниках, зная, что может начаться злоебучая сирена. ФЕДЯ, НУ ЦЕ ПИЗДЕЦ!  Все трое оборачиваются, а Федя с Ромой широко улыбаются глядя на приближающуюся девушку. Федя — с привычной уже насмешкой, Рома — обеспокоенно.  Коля мельком осматривает "Настеньку" с ног до головы, пока она подходит ближе: достаточно высокая, ростом чуть больше, чем на полголовы ниже него самого, бледная шатенка с то ли перепугаными, то ли раздражёнными карими глазами.  Поток бранной речи обрывается на сдавленном «ой», когда её взгляд падает на Колю. Видимо, подобное она при незнакомцах обычно себе не позволяет.  Федя в явным усилием сдерживает смех и обращается к ней с настолько очевидной издёвкой, что Коля удивлён, что его за это не пнули: — Настён, ты же сама говорила, что хочешь меньше материться. Ну там... заменять «пиздец» на «я поражена». — Я, сука, нахуй поражена, — такая реакция даже лучше. Коля не сдерживает улыбку.  Федя хохочет и кладет ладонь ей на макушку, то ли в шутку гладя, то ли как маленькому ребёнку вороша волосы, а потом поворачивается к Коле.  — Коля, это Настя. Настя, Это Коля, новенький в нашем классе.  Уже подуспокоившаяся к этому моменту Настя смотрит на него с приветливой улыбкой. Коля немного заторможенно пытается отзеркалить это выражение лица, но судя по тому, как Настя переглядывается с Федей секунду спустя, получилось не очень.  Настя и Федя смотрят друг на друга ещё пару секунд, и Федя кивает в ответ на её немой вопрос.  Да блин.  Коля понятия не имеет, что они обсуждают в этой своей прекрасной невербальной беседе, но чувствует себя явно не в своей тарелке.  — Я зачем пришла вообще... Ты купил сигареты? — Спрашиваешь ещё... — фыркает Федя и, сняв рюкзак с плеча, вытаскивает из него три пачки. Те быстро оказываются распиханы по карманам толстовок и джинс.  — Ты... как себя чувствуешь вообще? — нарушает тишину Рома обращаясь к Насте. — Жить буду.  — ...В отличии от жителей соседнего дома, — бормочет Федя, на что получает нервный смешок от Ромы и заслуженный, как для себя отметил Коля, подзатыльник от Насти.  Та тем временем делает несколько глубоких вдохов и, окончательно успокоившись, говорит: — Ладно, у меня смена через полчаса начинается, я пойду. Сука, ни голову не помыла, ни одеться нормально не смогла... Отвергнув предложение обеспокоенного Ромы проводить до работы, где бы она не работала, и попрощавшись со всеми разом, она ретировалась куда-то в своём направлении.  — Итак, как вам план: мы прогуляемся, покурим и по домам, а то скоро будет дождь, а я ужасно ненавижу мокнуть, — спустя минуту предлагает Федя И правда: серые тучи только сильнее затянули и так непривычно тусклое для конца марта небо. Коля смотрит на него, тут же жалея об этом действии: небо хоть и серое, но слишком для него яркое, так что глаза прожигает болью, и, зажмурившись, он чувствует на лице первые капли дождя.  Дорогу, куда бы они не собирались пойти, Коля не знает, так что когда Федя разворачивается и идёт в сторону какого-то переулка, он без раздумий следует за ним.  Как объясняет Рома, до ближайшей остановки идти минуты три, не больше, на это и расчитывает Коля, ведь по его ощущениям больше трёх минут он идти не сможет.  Снова каждый шаг отдает вспышкой кислой боли в затылке и приливом несильной тошноты.  А воздух вокруг за считанные минуты пропитывает духотой и петрикором.  Коля мысленно ставит на то, что тишина не продержится и первой минуты пути, и интуиция его не подводит: Рома быстро возвращает их беседу в прежнее русло и начинает рассказывать про странноватый класс, про в основном нормальных учителей, в нормальную часть которых, по словам Феди, уж точно не входит бесячий ОБЖшник... Коля правда пытается вклиниться в беседу, слушать и запоминать важное, задавать уточняющие вопросы, но уж больно часто теряет нить повествования или не может разобрать слов из-за нелучшего самочувствия.  Когда тема переходит на их общих знакомых, снова упоминается Настя, и Коля решается поддержить хоть какой-то диалог — А Настя твоя девушка? — Господи, не дай боже, — весело отвечает за него Рома, будто его смешит даже гипотетическое предположение подобного Федя тут же поясняет: — Подруга детства, как сестра мне уже. К тому же, она встречается с одним идиотом. Но я с ним не лажу, так что вряд ли познакомлю. А вообще, я надеюсь, что он на фронте сдо-... — не успевает он договорить, как ему прилетает лёгкий щелбан от Ромы. — Ай, за что? — Мне Настя назначила давать тебе пизды каждый раз, когда ты начинаешь выделываться, без обид.  Всё-таки забавно за ними наблюдать: не фильтрующий базар долбанутый Федя и... Рома.  — А почему ты ей сигареты покупал?  Этот момент Коля не понимал больше всего. Если Настя старше на два года, то она совершеннолетняя, ещё и с работой, как выяснилось. С чего бы школьник покупал ей сигареты? Только вот, по-хорошему, нужно было отделить вопрос от предыдущего и довести мысль до конца. И понимает это Коля только тогда, когда Федя на пару секунд останавливается как вкопанный и отвечает вопросом на вопрос: — А что, у нас теперь сигареты — это священный символ вечной любви? Коле на полном серьёзе кажется, что он сейчас провалится сквозь землю. Или как минимум сгорит от стыда. — Нет, я имел в виду... Типа... — Он в поиске поддержки вскидывает взгляд на Достоевского, но тот и не пытается облегчить Коле задачу. По полной наслаждения чужой реакцией улыбке видно, что Федя понимает, что Коля имел в виду, но не может упустить возможность подъебать. — Ой, да иди ты нахуй.  Рома, всё это время молча наблюдавший за ситуацией, не выдерживает и срывается в смех.  А с неба вдруг сильнее начинает капать холодная вода.  Это, блять, какое-то издевательство.  — Да ла-а-адно, расслабся, — заметив раздражение и усталость на лице Коли, говорит Федя, а затем продолжает со всей трагичностью и красноречием, на какие способен: — Изволю продолжить нашу интелектуальную беседу, что так беспардонно была прерванна злоебучими ракетами.  Внезапные переходы на ужасно официальную или литературную речь уже перестают казаться такими странными из его уст, но всё ещё вызывают желание улыбнуться.  — А о чём мы говорили?  Федя, словно только этого вопроса и ожидая, достаёт из кармана штанов потрепаный блокнот и прокашлявшись громко и уверенно заявляет: — Итак, «Ебучье Общество Баранов», читает автор.  — О боже, только не это! — не скрывая смеха наигранно возмущается Рома, но Федя не обращает внимания и резко разворачивается, не переставая идти, теперь уже спиной вперёд. Понимая, что за этим последует очередной шедевр литературы, Коля только мысленно радуется, что на улице никого кроме них нет.   — Чем охуенней будет стих, Тем больше будут хуесосить...  Но на хую вертел я их, Кто любит ртом своим поносить. Достоевский — мастер своего дела и, очевидно, понимает это. Выразительность и переигранная эмоциональность добивают даже привыкшего к подобному Рому, что уж говорить о Коле, который впервые видит... такое. Такого человека в этом ужасном мире.  — Им всё, блять, в общем-то не так, Очко горит, играет зависть. Да и вообще, я, блять, мудак, Мне, мол, стихи пора оставить. Федя жестикулирует до невозможного артистично, держа блокнот перед лицом скорее для вида и еще большего пафоса. В словах, в действиях, в самом своем существовании.  — Пойти работать на завод, А не хуйнёю заниматься. Ты просто ёбаный урод,  К чему ещё бы доебаться... Улыбается. Не искренне, это очевидно, но так отрешённо от произошедшего буквально с четверть часа назад, так далеко от чувства страха, с которым все жители страны уже на «ты». И Коля чувствует, как в груди разливается странное тепло. Не жар в горящих от смеха лёгких, а покой.  Свобода.  — Пиздец. Не люди, — упыри, Гнилые души уебанов. У вас говно кипит внутри, Ебучье общество баранов. Федя в своём репертуаре комично кланяется на ходу, вновь путаясь в ногах, как тогда, в классе, и влетает спиной в бетонную стену автобусной остановки, а если судить по приглушенному выкрикнутому мату — ещё и нехило прикладываясь головой. От смеха и слишком глубокого дыхания все сильнее кружит голову, но Коля не перестаёт смеяться. Искренне не хочет. И не менее сильно кружит от смеха Феди — такого лёгкого и свободного, будто всё на самом деле хорошо.  Коле совсем не хочется, чтобы это заканчивалось. Он желает слышать смех Достоевского, а не гул прилётов, хочет чувствовать боль от радости, а не бесконечную пожирающую тревогу. Коля усаживается на скамейку и скидывает рюкзак с плеч, оставляя его у себя на коленях. Наконец-то опирается спиной о прохладную бетонную стену.  Рядом почти бесшумно садится Федя, потирая ушибленный затылок морщась от боли, а Рома становится под навесом, скрываясь от капель дождя. Достоевский шуршит по карманам, после чего достаёт пачку сигарет. Бледные пальцы достают одну и кидают Роме, а вторую втыкают в зубы. Затем он задумывается и протягивает пачку в сторону Коли, вопросительно выгнув бровь. — Будешь? — Давай. Коля берёт сигарету и ждет, пока Федя прикурит и даст прикурить Роме. После этого протягивает зажигалку Коле, и кончик его сигареты начинает тлеть, а в нос бьет не самый приятный сильный аромат. Коля никогда не курил ничего сильнее вейпов, но сейчас с присущей ему уверенностью, глубоко затягивается. И тут же давится дымом и от невооброзимой горечи и едкости заходится в жутком кашле, отдающемся отвратительной болью в затылке и заставляющем согнуться пополам. — Прошу, скажи мне, что ты не впервые куришь. — Я... электронки пробовал.. Чудом разобрав эти несколько слов в бреду и кашле, Федя начинает смеяться, как ненормальный. Он и есть ненормальный, но Коле приходится убедиться в этом в очередной раз, видя, как Федя хватается за живот и утирает слёзы стоило хоть немного вдохнуть и подняться — Господи, ну ты и идиот! — Иди нахуй... — выдавливает он сквозь зубы, когда лёгкие наконец впускают в себя кислород, стоило кому-то нехило приложить его ладонью между лопаток. Судя по тому, сколько облегчения это принесло, давился Коля не только табачным дымом, но и слюной. Сколько уже раз Коля послал Федю сегодня в пешее эротическое? Он уже сбился со счета. Впрочем, неважно, ведь каждый раз он делал это вполне заслуженно. Сигарета валялась на полу, почти потухшая, а легкие медленно, но верно прочищались от неприятного горького дыма. Боль в затылке утихала, уступая место неконтролируемому смеху: только сейчас Коля понял, как смешно выглядит со стороны. — Вы оба — конченные. Причём неисправимо, — Рома, почти шатающийся от смеха, вынес свой вердикт, и никто не стал с ним спорить, ведь на правду не обижаются. — Кстати, а как у вас эвакуация проходила? — будто невзначай вставляет Федя и, видимо за "неуместность" спрошенного, получает от Ромы возмущенный взгляд Вопрос застаёт Колю врасплох.  Не то чтобы он не хотел рассказывать, нет. Он бы с удовольствием поделился, потому что информация и вправду важная. Он не испытывает страха от одной только мысли о прошлом, как это часто показывают в фильмах. Не стесняется как минимум потому, что Рома видел его в тот день неделю назад, видел его, как и остальных эвакуированных. Хотя, кого он обманывает, за свое состояние тогда ему все еще не по себе. Дело в том, что... — Я не помню ничего. Вообще. Пара моментов из автобуса и спортзала только.  Стыдно. Ужасно стыдно сидеть вот с таким уязвимым видом и говорить на самую обычную тему.  Коля в упор смотрит на свои кеды из желания оттянуть хоть немного необходимость пересечься взглядом с кем-то из новых знакомых, пока со стороны Ромы не слышится шелест бумаги и недовольное ворчание, когда Федя протягивает ладонь, в которой тут же оказывается мелкая купюра. — Вы на это поспорили? — И я, как всегда, оказался прав, — Федя счастливо лыбится Роме, а тот закатывает глаза. Коля недоуменно вскинул брови, скептически оглядывая двух друзей с явными диагнозами. Они серьёзно поспорили на его воспоминания? На его реакцию? Когда и зачем? Но они не жалели его. В их взглядах определённо не было презрения, жалости или брезгливости. И Федя, и Рома были спокойны. Их не смешила растерянность и неловкость Коли (ну разве что Федю), его провалы в памяти. Они просто приняли все это без попыток высмеять или пожалеть. Колю отвлекает от размышлений еле различимый из-за шума слабого дождя звук вибрации смартфона, только не его, а Фединого. Тот тянется в задний карман и, посмотрев, кто звонит, передал Роме.  — Тебе мама звонит.  Или не Фединого.  — Сколько можно пиздить мой телефон? — раздражённо тараторит Рома. — Ты же предупредил её, что идешь гулять? — Предупредил бы, если бы кое-то не спиздил мой телефон, — недовольное бормотание выводит Колю на тёплую улыбку. Ему странно, но по-семейному смешно.  — Рома сейчас как миленький побежит к маме получать пиздюлей, провести тебя до дома? — Было бы неплохо.  Рома, как и ожидалось, извиняется и быстро ретируется домой, матеря весь мир себе под нос. — Неплохо, да, но вот куда тебя проводить-то? Адрес какой? Тут Коля замирает, хмуря брови. После слова «адрес» в голове появляется лишь номер квартиры в родном городе, но никак не нышнее место жительства. Коля просто не знает, где сейчас живет. — Я не знаю... Или не помню. Сейчас спрошу у мамы... Под смешок и федин пристальный взгляд Коля достает телефон и пишет матери сообщение с вопрос об адресе. Через пару минут прилетает ответ: «улица Стахановская 5» Коля улыбается, печатая маме короткое «спасибо», а потом вслух зачитывает номер улицы и дома. Достоевский со знанием дела кивает и поднимается с тихим скрипом. — Нам по пути, кстати. Я неподалёку живу. Возрадуйся, я ещё и ориентируюсь неплохо. Коле не остается ничего, кроме как кивнуть и двинуться вслед за Федей. Холодный воздух даже немного освежает, а так и не разошедшийся ливень продолжает лёгкой моросью холодить кожу. И вдруг посещает мимолетное чувство, что все хорошо. Все закончилось. Больше не будет взрывов, войны, бедствий и смертей. Коля больше не увидит этого всего. Он будет гулять с Ромой и Федей, смеяться до слёз и стараться быть счастливым. Он будет. Но не сейчас. Вдалеке в небе вдруг гремит внезапный взрыв, сотрясая собой пространство вокруг и каждую клеточку в человеческом теле. Звук будто проходит сквозь каждого миллиметра нервной системы и заседает томной вибрацией в груди и черепной коробке, скручивая внутренности в тошноте и полностью выбивая из реальности и самоощущения.  Коля слышит только гул и собственное тяжелое, но быстрое дыхание.  — Бля, без предупреждений, без сирен, без нихуя... Ты как вообще? Сквозь пелену сдавливающей горло тошноты и болезненный звон в ушах, он слышит голос. Звон тут же утихает и, даже если тошнота не сходит на нет, теперь он хотя бы воспринимает происходящее. — В этот раз, я надеюсь, ты не планируешь в обморок падать, — говорит Федя всё так же невозмутимо и спокойно, как недавно рассказывал об учителях и одноклассниках, — а то у меня вода закончилась. Коля нервно и неловко улыбается, и тут приходит понимание, что его отпустило, и он теперь может нормально дышать.  — Я в порядке. Он чувствует себя ужасно глупо. Так по-идиотски со своей паникой на фоне Достоевского, пускай тот и относится с "пониманием", если так можно назвать его склонность подъебывать на неприятные темы только наедине, а не при других.  — Раз уж так, может перестанешь использовать меня как поручень? Я не железный, а у тебя, оказывается, неплохая хватка при таком-то телосложении.  Коля не может понять о чём он говорит, пока взгляд не падает на собственную трясущуюся ладонь, сжимающую федино запястье.  Блять.  Он тут же убирает руку и засовывает в карман, не зная, куда себя деть. Неловко до жути теперь, так ещё и тревога после взрыва хоть и перестала создавать иллюзию нехватки воздуха, но продолжает стискивать когтями органы изнутри. Хорошо ещё, что Федя относится к этому со свойственным ему похуизмом.  — Прости.  Коле бы хотелось провести остаток дороги в тишине, но Федя не затыкается и продолжает рассказывать про школу, одноклассников и учителей. Коля не помнит ничего из его рассказов от слова совсем, да и вообще следующие минуты проходят как в тумане. К счастью или к сожалению — он и сам не знает. 

***

— Погоди, — Федя хватает его за рукав толстовки, заставляя обернуться. — Слушай, в последнее время и вправду чаще прилетает, но ты не переживай. У нас в городе ничего стратегически важного нет, кроме нефтебазы. Ты здесь в относительной безопасности.  Не ожидавший такой спокойной честности Коля смотрит ему прямо в глаза. Смотрит и пытается найти в них серьёзность, что ясно как день слышится в его словах. Но взгяд такой же холодно-насмешливый.  — Ты будешь в порядке.  По хорошему не стоит отвечать, тем более что-то спрашивать. Это чужой ему человек, чужой город и чужая жизнь. Осознание этого охлаждает на миг загоревшуюся надежду.  — Откуда тебе знать? — собственный голос кажется каким-то чужим и слишком отчаянным. Насколько вообще уместно и тактично спрашивать подобное, Коля не думает.  — Поверь, знаю, — и уже второй раз за этот день улыбка на лице Феди делается искренней, а тьма во взгляде делает глаза по-живому спокойными. Настолько, что дыхание перехватывает, словно в спокойствии его он тонет.  Хотя, он вообще может знать в этом больше, чем сам Коля? Это непонятно, но отчего-то сомнений никаких в правдивости заявления нет.  — Ну что... до завтра тогда? Федя кивает в ответ.  — До завтра. Коля не помнит, как поднимается по лестнице, как ищет ключи и отпирает дверь. Понятия не имеет, как вообще разулся и дошёл до комнаты, где бросил рюкзак и скинул с плеч толстовку. Дышит глубоко и в каждом вдохе надеется услышать запах моря, чтобы в воспоминаниях успокоиться.  Но чувствует только пыль, спёртую и несвежую прохладу да остатки петрикора с улицы, перебивающие ощущение времени и пространства.  Всё хоть немного проясняется, только когда он, обессиленный, падает на кровать и впервые за день по-настоящему выдыхает.  Тело всё ещё напряжено, сердце колотится, а голова кружится после подъема по лестнице. Грудь разрывает, но не столько от вдохов, сколько от желания исчезнуть.  Стоило оказаться наедине со своими мыслями, как он снова в полной мере чувствует так ненавистное ощущение, что он заперт. В собственном теле, в квартире, в чужом городе.  Коля смотрит невидящим взглядом в потолок с минуту, а потом поворачивает голову на бок. Рядом с ним на кое-как застеленом постельном лежит православный крестик, зарядный блок и сложенный пополам нотный лист. Одежда скомканной кучей валяется где-то в ногах, а треснутую фото-рамку кто-то продуманно поставил на подоконник. «Точно мама», — думается ему.  В голове круговорот мыслей. Всё сплетается в клубок: воспоминания о сегодняшнем дне и последнем месяце, страх смерти и ненависть к собственной неловкости в обществе, музыка, осознание, что с ней возможно придётся завязать, физическая боль и незнание, что делать дальше.  Коле банально хочется домой. Тоска по спокойной тишине и размеренному запаху моря съедает его изнутри, проедает дыру в груди, где комом встали спутавшиеся мысли.  Чувствуя сопутствующие тревоге трудности с дыханием, Коля решительно встаёт, о чём жалеет уже через секунду, когда приходится ухватиться за подоконник и на него же присесть, чтобы не упать от слабости и головокружения.  Мир вокруг идёт кругом. А Коля глазеет на затянутое серым небо, на столбы дыма, поднимающиеся от нескольких повреждённых взрывами домов.  Всё кажется настолько чужеродным, что хочется разрыдаться.  Но Коля смотрит вдаль. И с каждым вдохом всё больше успокаивается.  «Ты будешь в порядке»  Как же он на это надеется.