Сахар в чёрном кофе

Дождь стучал по крыше черного седана нестерпимым металлическим дробяком, идеально совпадая с настроением Юнги. Еще один день, потраченный впустую на пробы самовлюбленных, неспособных омег, которые думали, что их милая внешность и надутые губки заменят актерский талант. Он провел пальцами по вискам, стараясь стереть начинающуюся головную боль. Город за тонированными стеклами расплывался в серо-водянистых разводах, фонари мерцали тусклыми грязно-желтыми пятнами. Он уже почти свернул на подземную парковку своего элитного квартала, когда в последний момент передумал. Ему не хотелось в этот стерильный, холодный лофт. Не хотелось тишины, которая сегодня казалась слишком громкой. С ругательством он крутанул руль и направил машину в сторону парка, что раскинулся неподалеку от его дома – ироничный островок зелени среди бетона и стекла. Именно там он его и увидел. На пустынной, залитой водой остановке общественного транспорта, под смехотворно маленьким козырьком, прижав к груди потрепанный рюкзачок, стояла промокшая фигурка. Юнги бы и не обратил внимания – город полон неудачников. Но его взгляд зацепился за цвет. Неестественный, призрачный в серости ливня светло–розовый. Сахарная вата, – мелькнуло в голове автоматически, мозг режиссера всегда искал сравнения. Машина медленно проплыла мимо. Альфа–инстинкт, тот самый, который Юнги так тщательно подавлял годами, дрогнул где–то глубоко в подкорке. Омега. Совершенно один. И не просто омега – воплощение уязвимости: мелкие кости, тонкая шея, открытая взъерошенной мокрой майкой, капли воды, стекающие с острых ключиц. Мальчик дрожал, видно было даже сквозь стекло. «Черт, – хрипло выругался Юнги. – Черт возьми». Он проехал еще метров двадцать, резко затормозил, развернулся и, подъехав к остановке, опустил пассажирское стекло. Ледяная струя дождя и ветра ворвалась в салон. – Эй! – его голос прозвучал резче, чем он планировал. Розововолосая фигурка вздрогнула и медленно повернулась. И тогда Юнги увидел лицо. Большие, круглые, темные глаза, полные животного испуга и растерянности. Пухлые, приоткрытые от холода губы. Безупречно белая, почти фарфоровая кожа, по которой струилась вода. Он был похож на заблудившегося котенка, которого выгнали из дома в непогоду. – Ты чего стоишь тут? Ждешь, пока сгниешь? – проворчал Юнги, внутренне корежась от собственной грубости, но не в силах переключиться на другой режим. Мальчик попытался что–то сказать, но его зубы стучали от холода. – Я… я з–заблудился. Т–троллейбус не и–идет… – Он и не поедет, – отрезал Юнги, окидывая его взглядом с головы до ног. Джинсы и кроссовки промокли насквозь. – Садись в машину. Пока не умер тут от воспаления легких. Быстро. Глаза омеги расширились еще больше. В них промелькнула тень страха перед незнакомым альфой в дорогой тачке. Но затем его взгляд скользнул по теплому, сухому салону, по коже сидений, и физическая потребность в тепле пересилила осторожность. Он кивнул, мелкими, робкими шажками подошел к машине и, смущенно стряхнув воду с рук, уселся на пассажирское сиденье, стараясь занять как можно меньше места. В салон ударил резкий, но приторно–сладкий запах – мокрой шерсти, ванили и чего–то еще, неуловимого, воздушного. Как зефир, забытый под дождем. Юнги фыркнул и снова поднял стекло, отрезав их от воя стихии. В салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только мерным стуком дворников и прерывистым дыханием пассажира. – Пристегнись, – бросил Юнги, включая передачу. Мальчик торопливо, маленькими пальчиками нащупал ремень и защелкнул его. Его движения были удивительно аккуратными, даже в таком состоянии. – Куда тебя везти? – спросил альфа, не глядя на него. Тишина в ответ. Потом тихий, сдавленный голос: – Я… я не знаю. Юнги сжал руль так, что костяшки побелели. – Что значит «не знаю»? У тебя что, адреса нет? Телефона? – Телефон разрядился, – прошептал омега. – А адрес… я сегодня должен был туда переехать, но… но меня обманули. Ключ не подошел. Деньги кончились. Он говорил это без тени жалобы, просто констатируя факты, и от этого все звучало еще более нелепо и трагично. Юнги закрыл глаза на секунду. Идеально. Просто великолепно. Встретил самого беспомощного омегу на планете. – Имя? – процедил он сквозь зубы. – П–Пак Чимин. – Чимин, – повторил Юнги, и имя странным образом легко легло на язык. – Значит так, Чимин. У меня два варианта. Я могу высадить тебя у ближайшего полицейского участка, где ты просидишь до утра на жесткой скамье, слушая ругань пьяных, а потом тебя, возможно, отправят в приют для омег. Или ты идешь ко мне, просушиваешься, и с утра решаешь, куда идти дальше. Выбирай. Быстро. Он увидел, как Чимин сглотнул, его маленький кадык качнулся. Глаза метались по лицу Юнги, будто ища подвох, но, видимо, найдя там лишь усталую раздраженность, он тихо сказал: – К… к вам. Пожалуйста. Если это не слишком большая помеха. – Гигантская, – буркнул Юнги, но уже давил на газ, направляя машину к своему дому. Путь до лофта занял не больше десяти минут. Чимин все это время сидел, не шелохнувшись, уставившись в свои мокрые кроссовки. Только когда лифт, устланный черным мрамором, беззвучно понес их на последний этаж, он украдкой, широкими глазами, оглядел интерьер, и в его взгляде промелькнуло что–то вроде робкого любопытства. Лофт Юнги встретил их тишиной и полумраком. Панорамные окна открывали вид на залитый дождем ночной город – море огней, размытых водяными потоками. Пространство было огромным, открытым, выдержанным в оттенках графита, бетона и стали. Ничего лишнего. – Не броди, – отрывисто сказал Юнги, скидывая мокрое пальто. – Намочишь пол. Стой тут. Он исчез в глубине квартиры и вернулся с большим пушистым полотенцем темного цвета и сложенной стопкой одеждой – просторной черной футболкой и спортивными штанами. – Вот. Ванная там. Сушись и переодевайся. Выстиранное, не волнуйся, – он сунул вещи Чимину в руки. Чимин взял полотенце, и его лицо вдруг озарила такая искренняя, безмятежная улыбка, что Юнги на миг отпрянул. – Оно такое большое и мягкое! Спасибо вам большое! Это было так неожиданно – благодарность за обычное полотенце – что Юнги потерял дар речи. Он лишь кивнул, указывая подбородком в сторону ванной, и отвернулся, делая вид, что проверяет сообщения на телефоне. Когда Чимин вышел, закутанный в гигантскую футболку, подол которой почти касался колен, а рукава пришлось несколько раз заворачивать, он выглядел еще меньше и беззащитнее. Его розовые волосы, теперь уже почти сухие, торчали милыми, непослушными прядями. Он нес свою промокшую одежду, аккуратно сложенную в руках. – Куда это можно положить? – тихо спросил он. – Да брось на пол в ванной, – махнул рукой Юнги. Потом, увидев его смущенный вид, с раздражением добавил: – Ладно, дай сюда. Я их в сушку закину. Он выхватил у него мокрую ткань, пальцы на секунду коснулись холодных, маленьких кистей Чимина. От этого прикосновения по спине Юнги пробежал странный, непривычный трепет. Он быстро ушел на кухню, где стояла стиральная машина. Вернувшись, он застал Чимина все стоящим на том же месте, у края огромного черного дивана, будто боясь сделать лишний шаг и нарушить безупречный порядок этого холодного пространства. – Садись уже, чего стоишь, – пробурчал Юнги, проходя к мини–бару. Он налил себе виски, не предлагая ничего гостю. – Есть хочешь? – Н–нет, спасибо. Я… я просто очень устал, – признался Чимин и, наконец, опустился на диван, почти не оставляя вмятины на жесткой обивке. Юнги молча наблюдал, как он неуверенно устраивается, поджимая под себя ноги в огромных штанах, и накрывается уголком декоративного пледа, валявшегося на спинке. Глаза Чимина сами начали слипаться, веки тяжелели с каждой секундой. Борьба со стрессом и холодом давала о себе знать. Через пять минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул, свернувшись калачиком, как котенок, его розовая макушка уткнулась в жесткую подушку. На фоне угрюмой роскоши лофта он выглядел нелепо – яркое, хрупкое, чуждое пятно. Юнги допил виски, гася непонятное беспокойство где–то под ложечкой. Он прошел в спальню, но спать не лег. Стоял у окна, слушая, как за стеклом воет ветер, и чувствуя, как сладкий, воздушный запах мокрого зефира медленно, но неумолимо заполняет его стерильный, одинокий мир, просачиваясь сквозь все барьеры.